«Чистое небо»

Гибель Аурелиона не просто лишила Коалицию её главной фигуры — она переломила её о колено. Сначала в это никто не верил — связь с Цитаделью оборвалась не сразу и не везде, а слухи, как и всегда на войне, ползли быстрее правды. Кто-то уверял, что Всехозяин лишь ранен. Кто-то — что он заблокирован в одном из внутренних залов и Рыжая Гвардия всё ещё держит оборону. Кто-то клялся, будто сам видел, как над Цитаделью ещё реет знамя Ордена. Но всё это продержалось недолго. Очень недолго. Правда, когда она наконец дошла до армии, оказалась хуже любого слуха. Аурелион был мёртв. Цитадель пала. Рыжая Гвардия перестала существовать. И если до этого Временная Коалиция держалась на швах, на страхе и на привычке слушаться силу, то теперь сама нить, сшивавшая её части между собой, была грубо вырвана. Формально командование перешло к Тарку Хранителю. Формально — потому что на практике никто толком не понимал, что теперь вообще значит слово «командование». Тарк не был ни Аурелионом, ни даже Хоксетом. В нём не было ни личной тяжести одного, ни звериной энергии другого. Он не умел давить одним присутствием, не умел зажигать массы, не умел внушать ужас или веру. Он пытался говорить правильно, призывать к дисциплине, напоминать о долге, о памяти Всехозяина, о необходимости удержать строй и не дать Спектру добить остатки армии. Но в его словах уже не было силы приказа. Они звучали как просьба. А войско, потерявшее основание, не слушает просьб. Орден начал распадаться почти сразу. Сначала — почти незаметно. Один взвод пропал ночью и не вернулся. Потом с позиций ушла группа обозников, якобы отправленная за боеприпасами. Затем один из командиров среднего звена просто отказался подчиняться Тарку в присутствии всей ставки, не скрывая ни презрения, ни паники. И если раньше подобное закончилось бы мгновенным арестом или казнью, то теперь его даже наказать толком не могли: половина стоявших рядом солдат просто смотрела в сторону. А потом пришло безумие. Не резкое, не театральное. Оно расползалось, как плесень по сырому дереву. Воины Ордена, державшиеся ещё вчера на одном только уставе и привычке к строю, начинали ломаться один за другим. Кто-то переставал разговаривать и просто смотрел перед собой пустыми глазами, пока не приходил бой, а там уже шёл вперёд, не различая, кто рядом, кто враг, кто свой. Кто-то, наоборот, начинал говорить без остановки — о бессмысленности всего, о том, что Аурелион мёртв, а значит, и Орден мёртв тоже, а раз так, то никакой присяги больше нет. Кто-то ночью уходил в темноту, и спустя сутки эти же люди возвращались уже с жёлтым огнём в глазах и стреляли по тем, с кем делили один костёр. С каждым днём таких становилось больше. Армия Спектра росла с катастрофической скоростью. Она больше не была просто армией. Она становилась воронкой, в которую втягивались все, кто не выдерживал боли, страха и пустоты. Чем слабее становилась Коалиция, тем легче было сделать выбор не в пользу надежды, а в пользу ужаса. Потому что ужас, как ни странно, был проще. Он хотя бы обещал немедленный смысл. Проще было примкнуть к убийцам, чем каждую ночь ждать, когда смерть подойдёт за тобой и спросит, ради чего ты вообще ещё стоишь в строю. Тарк пытался удержать то, что сыпалось сквозь пальцы. Он метался между офицерами, пытался налаживать связь, перекраивать фронт, подчинять себе оставшихся командиров Ордена, но Орден его не слушался. В глубине души слишком многие считали его не наследником Аурелиона, а жалким заместителем, недостойным даже носить тот же титул. Некоторые открыто ждали возвращения старых порядков, другие мечтали о новом сильном лидере, третьи уже ни во что не верили. И пока Тарк пытался править мёртвой рукой, армия вокруг него продолжала гнить. Вскоре Коалиция перестала быть коалицией и по составу. Те, кто ещё сохранял строй и хоть какую-то волю к сопротивлению, были в основном Свободные. Их идеология, при всей её внутренней слабости, по крайней мере не держалась целиком на одном лице. Они привыкли выживать не благодаря порядку, а вопреки ему. И теперь именно они составляли костяк отступающих частей, пока остатки Ордена либо исчезали, либо ломались, либо переходили к врагу. Но и Свободные долго не выдержали. Когда армия Спектра пошла вперёд уже без прежней осторожности, это было похоже не на наступление, а на обвал. Она не выдавливала Коалицию — она её опрокидывала. Сначала падали внешние рубежи. Потом горные переходы, которые ещё недавно казались естественными точками обороны. Потом старые крепости и промежуточные лагеря. Там, где вчера ещё стояли обозы и лазареты, сегодня уже шёл бой или ползли дымные языки пожаров. Удерживать что-либо становилось невозможно. Коалиция побежала. И это было именно бегство — не организованный отход, не тактическое отступление, не манёвр. Люди и боты отходили вперемешку, оставляя технику, склады, раненых, мёртвых и не очень. Одни ещё пытались сохранять строй, другие уже просто мчались прочь, будто если перестать бежать, сама земля разверзнется у них под ногами. По дорогам валялись брошенные винтовки, разбитые каски, оторванные ремни, окровавленные плащи. Отряды теряли друг друга в дыму. Командиры орали приказы в пустоту. Кто-то успевал отстреливаться, кто-то бросал оружие, кто-то переходил на сторону Спектра прямо посреди боя, разворачивая стволы туда, куда ещё мгновение назад смотрели как на своих. После одной из таких бойнь, когда остатки Коалиции с трудом закрепились в полуразрушенном форте на краю какого-то безымянного плато, Эмили вышла наружу, не в силах больше сидеть в полевом штабе и слушать новые цифры потерь. Вечерний воздух был холодным, но и он не мог перебить запах крови, гари и мокрой пыли. Повсюду лежали тела — свои, чужие, уже почти неразличимые в одинаковой серой грязи войны. Медики молча ходили между ними, иногда останавливаясь, чаще — проходя мимо. Эмили шла, почти не глядя по сторонам, пока не заметила впереди фигуру, сидевшую прямо на земле. Это был Эдди. Она не сразу его узнала. Слишком сильно он изменился с тех первых дней. Тогда он ещё пытался шутить, выглядел неловким, смешным, влюблённым до глупости, будто всё происходящее вокруг — всего лишь опасное, но всё же приключение. Теперь он сидел ссутулившись, опустив голову, и обеими руками прижимал к себе тело девушки-бота, той самой, ради которой ещё недавно, казалось, был готов на всё. Она была мертва. Эмили остановилась. Эдди не заметил её. Он смотрел только на лицо девушки, испачканное пеплом и кровью, и беззвучно плакал — так, как плачут уже не навзрыд, а совсем иначе: когда слёзы текут сами, а человек будто даже не в состоянии их замечать. В его взгляде не было истерики. Только такое оглушённое, обессиленное горе, что от него становилось страшнее, чем от любого крика. — Эдди… — тихо позвала Эмили. Он не ответил. Только крепче прижал к себе мёртвое тело и дрогнул подбородком, будто пытался заставить себя что-то сказать, но не смог. Эмили отвела взгляд. Чуть поодаль стоял Нолан. Он тоже всё видел. Не только Эдди, о котором он толком ничего не знал — он видел, что происходит вокруг. Он видел, как война превращается в апокалипсис, как его народ... вымирает. Есть ли вообще в этом какой-то смысл? Он вспомнил слова Хоксета: «наша война для них лишь развлечение, мы просто игрушки, созданные, чтобы умирать». Эмили заметила, как в лице Нолана что-то изменилось. — Вы ведь... можете это остановить?.. Верно? — сказал он так тихо, что она его едва услышала. Эмили медленно повернула к нему голову. — Я... не знаю... — честно призналась она. — Технически это возможно... наверное... Я не знаю, как это в точности работает — я же игрок, а не разработчик. — Ты — человек, — холодно произнёс Нолан. Это прозвучало как обвинение. — Так сделай что нибудь. Или Хоксет был прав на ваш счёт? — Что ты, конечно нет! — пылко воскликнула Эмили. — Даже если среди нас и есть те, кто получает от этого удовольствие... то мне они омерзительны. Не все люди такие. — Докажи это, — проговорил он в ответ. Холода в его голосе не убавилось. Эмили оглянулась вокруг — на раскиданные повсюду тела, на суетящихся медиков, на уцелевших игроков, на солдат, на пустые глазницы разбитых шлемов, на дым, поднимавшийся из-под сгоревших машин. На Эдди, скорбящего над тем, что многие обозвали бы куском кода. — Я... попробую... — сказала она наконец. — Ты прав — этому всему нужно положить конец незамедлительно. У игроков сейчас истечёт время, и мы вернёмся в реальный мир — там я добьюсь встречи с разработчиками и объясню им ситуацию. Уверена, они не бездушные и всё поймут. Просто... продержитесь, ладно? Нолан внимательно посмотрел ей в глаза... и улыбнулся. — Я тебе верю. Если кто и способен остановить это безумие... то это ты.

***

Эмили безуспешно бродила по коридорам комплекса. Она уже сто раз была на грани того чтобы заблудиться в белоснежных коридорах, ничем друг от друга не отличающихся. Кто знает, сколько она бы так бродила, если бы она не услышала над своим ухом размеренный женский голос: — Вы что то ищете? Эмили резко развернулась и увидела на большом экране, вмонтированном в стену, светящуюся голубым ореолом девушку античной наружности. — А, это ты, Афина... Ты меня напугала... — Я этого не планировала, — ответил женоподобный ИИ, и на её губах проступила едва заметная улыбка. — Скажите, вам что-то нужно в данный момент? — Да... — Эмили уже оправилась от невольного испуга. — Мне нужно встретиться с разработчиками Чистого неба. Это можно устроить? — Конечно, — ответила Афина. — Однако сперва мне нужно выяснить цель вашего визита к ним. У них не такой свободный график на данный момент, так что заранее извиняюсь за возможные неудобства. Эмили вкратце рассказала суть её планируемого визита к разработчикам. Афина внимательно её выслушала, но к концу речи грустно покачала головой. — Боюсь, я ничем вам не смогу помочь. Видите ли, по этому вопросу разработчики уже давно приняли чёткое решение не менять структуру игры не при каких обстоятельствах, дабы не нарушать баланс социальной и гейм-дизайнерской песочницы. И, боюсь, ваши доводы... слабо аргументированы. — Что?!! — Эмили не поверила своим ушам. — Да как ты можешь так говорить?! Там люди умирают! Тысячами!!! Это геноцид разумного вида, вы не можете этого допустить!!! — Решения принимаю не я, — сухо ответила Афина. — Кроме того — и я, и разработчики с пониманием относимся к тому, что вы можете привязываться к вашим NPC... но это не меняет того факта, что суть игрового продукта для нас в наивысшем приоритете. Кроме того, вы должны понимать, что боты в нашей игре хороши — очень хороши, но... Это лишь имитация сознания. Не стоит воспринимать их как себе подобных. — Ясно, — раздражённо пробормотала Эмили. — И ты тоже имитация? Афина моргнула. — Разумеется. Эмили сокрушённо отошла, едва сдержавшись от искушения врезать кулаком по экрану. Разочарование было немыслимым. Она понимала, что если Афина считает её доводы недостаточно вескими, её даже не допустят на переговоры с разработчиками... не то что даже согласятся с ней. Ей вспомнились последние слова Нолана... и стало ещё больнее. Он поверил ей — а она его подвела. — Не отчаивайтесь, — прозвучал с экрана женский голос, в котором прозвучали нотки сочувствия. — Я лишь говорила так с позиции мнения разработчиков... Но если вас интересует моё личное мнение, то я согласна с вашей позицией с точки зрения её ключевой сути. — Правда? — Эмили с удивлением уставилась в голубые глаза Афины. — Правда, — ответил ИИ. — Относительно недавно обсуждался этот вопрос, и я сама предлагала разработчикам внести определённые корректировки в создавшуюся ситуацию, чтобы не разрушить баланс игры и восприятие её игроками... Но моё предложение отклонили. И уж поверьте — если они не послушали даже меня, то у вас просто нет шансов. Такая вот печальная правда. Но знайте — если что, я постараюсь вас поддержать по мере своих сил. — Спасибо, — улыбнулась Эмили, которую почему-то растрогало такое участие со стороны машины... хотя по идее она более совершенный ИИ, чем все боты Чистого неба, включая Нолана... Значит ли это, что у неё самой есть чувства, но она их отрицает из соображений политики компании? Или же она говорила правду, и все, включая Нолана — лишь имитация, а не сознание?