P!NK NEVERLAND

      — Я не уверен, — Глеб отнекивается, как может, потому что это — не позвать гулять, не проводить до метро, не сделать проект.       Это — остаться наедине с толпой пьяных незнакомых людей, и Глеб даже знать не хочет, что там может с ним случится, даже если он сам не возьмёт в рот ни капли, кроме сока.       Он не хочет. Правда не хочет, потому что боится, но какая-то его часть, самая ебанутая, та, что видимо не учится на ошибках совсем, зовёт его сказать «да», ведь там будет и Серафим, а Викторов уже так привык, что каждый вечер они вместе с Сидориным, что, кажется, уже и не умеет иначе. Но Глеб душит, душит ее, эту часть, не позволяет взять верх, он же не сошел с ума, он же…       — И чего ты не уверен? — Серафим едва ли не канючит. Глебу кажется, что ещё немного, и тот начнет умолять. Может, даже на коленях. — Это же день рождения, Глеб, не хуйня какая-то, бля. Восемнадцать, можно пиво и сиги, такое не каждый день.       Викторов сильнее мнется. Сначала Серафим объявил, что у Андрея будет вписка, теперь, оказывается, дере. Что по итогу? Поворачивается к Федоровичу узнать, потому что кажется, что Серафим напиздит что угодно, лишь бы Глеб пошел.       — Ну, день рождения, чего так выебываться? Сим, оно даже не твое. — фыркает Андрей с парты позади, смотрит на Серафима, потом переводит взгляд на Глеба. — Соберёмся компанией, я, Федос, Серафим. Ты, если хочешь.       — Но Серафим сказал, что…       — Серафим охуел. В прошлый раз позвали много людей, они разнесли хату, уснули, где придется, на утро кто-то с кем-то подрался, и Федя сказал, что хуй он кого пустит в этот раз. Хата-то его, решать ему. Мне-то звать некуда.       — Но нас он пустит, — на всякий случай уточняет Серафим.       Андрей закатывает глаза.       — Так пойдешь?       Глеб пожимает плечами. Прошел месяц или два, он как-то не отсчитывал дни, он почти уверен в этих двоих. В Федоре не то чтобы, но вряд ли тот будет доебываться, когда есть Андрей. В целом, как-то сложно представить, что Серафим просто будет хвостиком за этими двоими таскаться, наверное, бросить его не очень хорошая идея? Потом Глеба прошибает. Это же день рождения. Андрея.       Кивает.       — Приду.       Серафим растекается по столу.       — Сразу бы так, а то: не пойду, не уверен. Фу, бля.       Глеб отворачивается от него нахуй, залипает в телефон, пусть уже Андрей выслушивает жалобы Сидорина, почему страдать должен только он? Оба друзья. А вытягивать все Глебу. Потом, правда, все равно слушает, потому что это же Серафим. Даже если делает вид, что недоволен.       После урока Андрей задерживается, спрашивает что-то на доп оценку, потому что самостоялку он запорол на «четыре» и ее срочно нужно перекрыть. Скоро же конец семестра. Глеб с Серафимом выходят, но не успевают даже отойти далеко от кабинета — Викторов втягивает Серафима под лестницу и прижимает к стене резко, выставляя руку вровень с чужим плечом. И выглядит теперь он вовсе не как забитый стеснительный привычный Сидорину Глеб.       Серафим аж сглатывает, выглядит охуевшим, кажется, даже дышать перестает.       Глеб слегка отходит, мало ли, вдруг в обморок грохнется его товарищ, он же, по сути, не знает, чего Серафим боится и прочее. Думает, что если бы тот так его зажал, Глеб бы умер на месте.       Да, неловко.       Но Викторову не думать об этом надо, поэтому он спрашивает, пока не растерял еще остатки смелости и не пришло ебаное стеснение.       — Что нравится Андрею?       Серафим подвисает.       Глеб закатывает глаза.       — Блять, Сим, я знаю его дай бог два месяца, я не ебу, что дарить.       — А-а… ну… деньги? — Серафим пожимает плечами. Потом задумывается. Глеб тяжело выдыхает — доходит, что Сидорин сам ничего не ебет. Мда, повезло же с советчиком.       Глеб придвигается ближе, и смотрит серьезнее, чувствует, как Серафим залипает на это, мгновенно почти улавливает, что тому нравится вот так. Старается не думать об этом, думает о том, как бы выскоблить из Сидорина толковый ответ.       — Ну… Он либо учится, либо играет в доту, либо траха…       Глеб закрывает ему рот ладонью, ну нахуй, его от одного слова передёргивает до сих пор, а сейчас вот совсем не время волноваться, точно не время, потому что если переволнуется — его просто пошлют нахуй.       — Игровой комп? — в голову приходит мгновенно.       — Глеб, ты долбаёб? Откуда я наскребу полля…       — В складчину. Ты, я. Федор. От нас троих.       — Ты ебанутый? Даже на нас троих это, блять, огромные деньги, Глеб, я не…       — Я сам оплачу. Неважно. Это все равно подарок — не будет Андрей спрашивать чеки и смотреть, кто сколько кому перевел.       — Извини, конечно, но у тебя они откуда? — Серафим смотрит на него едва ли не с ужасом.       — Есть, — неожиданно холодно повторяет Глеб.       — Ты сам сказал, что Андрея знаешь от силы полмесяца или сколько там, ты хоть понимаешь, кому делаешь такие подарки? Бля, если они у тебя есть, эти деньги, пусть у тебя и будут.       Глебу больше не удается Серафима зажимать, они незаметно меняются местами, и у стены уже оказывается сам Викторов, и нависает над ним Серафим. Секундой раньше, Глеб думал, что умрет, если так случится, но он не умирает, он упирается Серафиму пальцем в грудь и неожиданно зло повторяет:       — Я знаю, кому я дарю подарок. И я знаю, сколько денег готов на него потратить. Все. Точка. Но я не хочу, чтобы он был чисто от меня, вы Андрею ближе, так пусть думает, что это Федор копил весь год, а мы просто подкинули. Бля, да придумай что-нибудь. Это так сложно? Можешь даже не скидываться. Вы оба. Просто дотащите и подарите.       — Глеб… — Серафим словно предпринимает последнюю попытку его вразумить.       — Не Глеб. Связывайся с этим Федором вашим, я не ебу где эти компы собирают, поедем все втроём.       — Ты ебанутый? Сейчас? А что скажем Андрею? Глеб пожимает плечами. Обходит Серафима, смотрит так, что охуевание с чужого лица так и не сходит. Сидорин даже отступает на шаг, чтобы Викторова пропустить, и запинается, когда отвечает примирительно:       — Ладно-ладно. Найду, что спиздеть.       Глеб кивает. И идёт сразу на выход, держится за свою злость, за уверенность и правоту. Он никогда никому не объяснит, что сделал для него Андрей — потому что если бы тогда, в самый первый день, они бы просто присобачились все втроем, Глеб навсегда остался бы там же, где был: тем же забитым малолеткой, не способный ни ответить, ни защититься. Не было бы компании, ни с кем он бы не таскался бы по курилкам, не было бы Серафима, и Глеб точно не звал бы никого домой.       И это был не Сидорин: тот, кто дал ему настоящий шанс выбраться, самый первый, без которого Глеб никогда бы не выкарабкался из ебаной ямы нескольких лет унижений и игнорирования, как странно они бы не мешались вместе. Это был не Серафим, потому что начал, дал старт — Андрей.       Глеб никогда не объяснит это, никто и не поймет, потому что не знает его прошлого. И он надеется, что никогда не узнают. Может, Андрей бы понял, потому что, кажется, он все всегда понимает, но это неважно, проверять не хочется.       Даже Серафим не осознает, как должен ебаному Федоровичу, потому что Глеб чувствует, как Сидорин к нему привязался сейчас. И Викторов знает, что без него они бы с Симом и не заговорили бы никогда.       Но они не поймут, эти двое, если Глеб откроет рот, даже если его странная уверенность позволит открыться.       Он и не попытается объяснить.       Серафим догоняет его в раздевалке, когда Глеб уже накидывает на плечи пальто, и снова смотрит странно, но ничего не говорит. Уверенность чуть сходит, возвращается нервное сердцебиение, возвращается страх, что ему придется рассказывать, толкать ебаную совершенно идею не только Серафиму, которому, наверное, он мог бы толкнуть любую чушь, а взрослому человеку, для которого такая хуйня кажется ещё более бессмысленной и ебанутой.       Глеб понимает. Он ждёт Серафима у выхода из раздевалки, чувствует, как бешено бьётся сердце — главное объяснить, главное объяснить, главное…       Серафим кладет руку ему на плечо, говорит тихо:       — Все хорошо. Какую бы хуйню ты не нес, я помогу тебе ее разогнать, ладно?       Глеб осторожно кивает. Наверное, впервые ему хочется с Серафимом обняться, и это не то вежливое «потерплю, чтобы не обидеть». Действительно хочется. Но Глеб сдерживается. Мало ли какая хуйня приходит ему в голову, верно? Серафим называет адрес, смотрит ближайшие станции метро, Глеб предлагает такси — ему справедливо говорят, что его придется вызывать обратно, скорее всего грузовое, если они все заберут вместе.       Идут до метро. Их станция не далеко — станция, на которой Федор отметил точку, вроде, тоже. Впервые едут вместе, в одну сторону, не расходясь на ветках; Серафим занимает сразу два места, Глеб, привыкший стоять, обнимая любой из свободных поручней, залипая в телефон, неуверенно садится. Откидывает голову назад, пока Серафим незаметно обхватывает его ладонь — Глеб перестал отслеживать, когда тот начал хватать его все чаще и чаще, и момент, когда перестало становиться страшно от каждого такого касания. Поэтому он просто позволяет, переплетает пальцы, наслаждаясь хотя бы тем, что его больше не дёргает от чужой близости, и прикрывает глаза.       Доезжают минут за десять, дворами идут со станции, потому что Серафим сказал, что так короче на две минуты. Глеб не видит разницы между пятнадцатью и тринадцатью, но идёт следом, ведь у кого навигатор, тот и прав, Викторов даже по прямой их не выведет. Федор уже стоит возле сервисного центра.       Глеб сбавляет шаг перед самым подходом, потому что, хоть Андрей и рассказывал, что у них разница в два года, и Федор всего-то на второй курс перешел, он не выглядит, как их ровесник совсем.       Смелость куда-то исчезает, желание говорить — тоже, но вдруг оказывается, что и не надо, видимо, Серафим и сам уже все сказал. За Глеба. Викторов готов расплакаться от благодарности.       Вместо «привет» Федор говорит:       — Кто из вас двоих ебанулся?       Серафим почти выходит вперёд, но Глеб не видит смысла скрывать, что идея его, тем более понимает, что ему, если не оплачивать полностью, то точно вносить большую часть.       — Не знаю, что говорил Серафим, но в случае чего можете даже не вкидываться. Просто соберите, дотащите и скажите, что…       — Сколько вы знакомы, Глеб? Ты хоть понимаешь, что… — начинает привычное уже Федор, но Глеб даже не слушает до конца.       — Это не важно. Я знаю, что и кому делаю, и это не ебаная сумасшедшая идея или что-то ещё. И я могу заплатить.       — И откуда у тебя эти деньги? — Федор — не Серафим, его не рисованная смелость Глеба, ни слова малолетки не трогают. Он — взрослый человек, в его глазах они оба с Серафимом — дети, которые принесли щенка домой и теперь умоляют оставить.       — Есть. Просто есть.       — Сомневаюсь, что они твои, только если ты не хуярил на заводе лет с двенадцати, Глеб. Ты не можешь разбра…       — Это деньги, которые мне задолжали.       И это он тоже не собирается объяснять. Рассказывать, как никто не взял ответственность, когда ему в первый раз разбили голову. Как никто даже не попытался защитить, помочь, засудить, когда перебили переносицу, и Глеб едва не отъехал от наркоза и боли после. Как никто не стал добиваться справедливости для него, когда на Юре и Саше повисли статья на статье, когда Глеб не мог выйти из дома, потому что его сразу начинало тошнить, когда он боялся выйти из комнаты после… всего. Отец сделал вид, что все в порядке, мать решила отослать Глеба подальше, чтобы перед глазами не мельтешил. Все они теперь откупались деньгами, и Викторов больше не считал, что это «подарки», или что он их не заслужил.       Это был долг. Никто не принял ошибки, не принес извинения, не понес наказания. Юра спокойно уехал учиться, Саша тоже, наверное, поступил в какую-то шарагу. Только Глеб остался один на один с травмами, болью и чем-то сломанным внутри.       Но чужим людям не объяснить, как бездействие его родителей в итоге сломало его жизнь почти до основания, и Глеб даже не пытается.       — Долги не берутся из воздуха. Что такого сделали твои родители, что ты считаешь, что стрясти с них почти двести кусков — окей? — спрашивает Федор, пытаясь вставить чужие мозги на место.       — Ничего. Они ничего не сделали.       Глеб улыбается, и выходит криво.       Неуверенность снова уходит, потому что её сменяет злость — он ненавидит, когда кто-то оправдывает его семью, когда кто-то чужой, не побывавший на его месте говорит об их невиновности: потому что их вина, на самом деле, неподъемна, блять.       Федор смотрит на Глеба внимательно, пытается вычитать что-то в лице, и Викторов ловит себя на мысли, что не знает, как выглядит сейчас. Возможно, все ещё, как ебанутый ребенок, притащивший зверушку домой, когда у отца аллергия на шерсть. Наверное, точно не как человек, который кажется адекватным.       — Я могу поговорить с твоими родителями? — внезапно вбрасывает Федор.       — Нет, не можешь. Короче, я предложил, дальше решайте сами. Федор смотрит на него долго-долго. Но больше не спрашивает о родителях, о том, не сошел ли Глеб с ума: наверное, тоже видит загорающуюся в глазах ярость и такую ебаную ненависть, что стоило бы ее скрывать.       Но Глеб не скрывает. Не пытается спрятать. Федор прищуривается, а потом вдруг толкает дверь в сервисный центр.       — Здесь работает мой кент, так что, может, сделают скидку. — и лишь когда Глеб проходит мимо, Федор склоняется над ним, чтобы сказать тихое на ухо: — Андрей не глупый, поймет, кто тут главный меценат. С ним тебе точно придется объясниться, иначе он сразу все сдаст назад.       Глеб слегка задерживается в проеме, сильно запрокидывая голову, чтобы увидеть чужое лицо — ебаная разница в росте — и отвечает также тихо:       — Ему и объяснять не придется. Он поймет. Считайте, это наше.       Федор морщится недовольно, но пропускает вперёд; внутри уже Серафим с голодными глазами оглядывает полки, и Глеб думает, что на два компа даже он не сможет стрясти монет. С другой стороны, у Сидорина дерешека, дай бог, не скоро. Вроде, летом.       Федор перетирает с кентом. Один раз спрашивает у Глеба бюджет, говорит, что от себя вкинуть может только тридцать. На Серафима Глеб вообще не надеется, но тот скидывает ему по номеру восемь тысяч, и Викторов серьезно начинает переживать, что теперь ходить куда угодно Сидорин будет исключительно ножками и никак иначе.       И питаться только дома и тем, что приготовит мама.       Викторов даже не смотрит, что и в какие коробки собирают Федор с его другом, он сразу заходит в чат с матерью, и отписывает ей короткое:       «Привет, со мной все ок»       «Только мне нужны деньги»       Она отвечает через пару минут:       «Я рада, скидывала в этом месяце. Что случилось?»       «Хочу собрать комп»       Называет сумму. Сообщение читается мгновенно, а вот ответа приходится ждать несколько минут.       «Ты же раньше не играл в игры. С чего вдруг?»       «Не было времени и сил.»       И точку в конце, ебанную точку в конце, чтобы она вспомнила, что годами происходило у нее под носом.       Чуть подумав, дописывает:       «И сейчас появилась компания»       Это сообщение уже никто не читает.       Глеб ждёт ещё немного. Потом падает уведомление от сбера; с компом все ещё возятся, и, от нечего делать, Викторов подходит к Серафиму, слоняются уже вместе, пока Глеб просматривает цены, думает, может плойку? Серафим у него почти всегда играет. Пока думает, Сидорин вдруг спрашивает, тихо-тихо, Глеб даже рядом едва слышит:       — Что они тебе сделали?       — Кто?       — Родители.       Глеб пожимает плечами.       — Ничего. — повторяет тише, — Ничего.       Серафим смотрит на него, Викторов ощущает этот взгляд почти физически; но Сидорин продолжает молчать, и Глеб тоже не спешит добавлять ничего к уже сказанному.       Он не расскажет. Никогда и никому не расскажет, пусть считают его кем угодно: избалованным деньгами, неблагодарным сыном, просто охуевшим — вокруг Глеба всегда было столько лжи, идиотских совершенно слухов, в которые верили все безоговорочно, что он потерпит ещё немножко.       Главное, чтобы никто не знал правду, ведь правда — самое страшное. Сборку пакуют, Федор спрашивает номер для перевода, Серафим диктует его сам, пока Глеб скучающе ждёт, когда прогрузится терминал оплаты.       Прикладывает карту. Вводит пин-код.       Оплата проходит.       Федор все ещё смотрит на это, сомневаясь, но уже ничего не говорит.       Глеб спрашивает вдруг:       — Его нужно оставить где-то, Фед…?       Федор качает головой:       — Нет-нет, у меня даже не думай, или ты хочешь, чтобы Андрей до дня рождения случайно об него споткнулся, шатаясь по квартире?       Глеб не хочет, конечно. Наверное, и правда глупо думать, что Андрей у Федора не бывает, если даже учебный проект они делали в чужой хате.       Да даже Серафим у Глеба ошивается, как у себя дома, что уж думать об этих двоих.       — Тогда ко мне? — уточняет Глеб. Хотя и так все, конечно, ясно; только он из них двоих с       Серафимом живёт один, только к нему Андрей точно не заявится. Федор кивает, помогает дотащить коробки до выхода, Глеб вызывает грузовое. Хочет добавить грузчиков, но Серафим вызывается дотащить самостоятельно, Глеб смотрит скептически, но пожимает плечами, позволяя. Федор тоже предлагает поехать, но его Глеб сразу сливает. Не хочет давать адрес всем вокруг.       Федор лишь пожимает плечами, но, по доброте душевной, все равно дожидается такси, помогает затащить коробки в кузов, а потом все же съебывает к метро, слава богу.       Едут с Серафимом в молчании, к подъезду Сидорин тоже таскает коробки без разговоров. Глеб в этом плане может только двери открывать и сторожить у подъезда, что осталось, потому что за один раз нихуя не затащишь в одиночку.       Поэтому просто отдает ключи от двери, когда доходит до подъема сборки до квартиры. Серафим мнется несколько секунд, затем все же поворачивается к Глебу, сокращает расстояние между ними в один шаг — и обнимает, крепко прижимая к себе.       Крепко и быстро, Викторов не успевает даже понять, что произошло, а Серафим уже снова на расстоянии. Они встречаются взглядами, и Сидорин улыбается также грустно, как в сервисном центре улыбался Глеб.       — Мне жаль. Мне жаль, что никто не помог тебе, когда ты нуждался.       И быстро хватает коробку, Викторов едва успевает открыть подъездную дверь, чтобы Серафим не впечатался в нее и ебальником, и системником.       Он даже не хочет давать название тому, что ощущает прямо сейчас, после этого короткого симовского «мне жаль, что тебе не помогли».