P!NK NEVERLAND

      Глеб не делает ничего: пока Серафим и Федя таскают коробки к двери фединой же квартиры, Викторов только любезно открывает дверь парадной, потом закрывает; стоит и пасет, чтобы никто ничего не спиздил. Правда ему сложно представить, как можно быстро исчезнуть с коробками такого веса.       Уже на месте возле двери пакуют все в отдельную коробку из-под холодильника, честно спизженную у фединого соседа — идиотски, каждый из троих это понимает, но никто не останавливается. Глеб снова открывает дверь, уже в квартиру, коробку затаскивают в прихожую, и из закрытой комнаты слышится:       — Что за хуету вы решили подарить, если собираете ее час с хуем?!       Преувеличение, конечно, но все равно копались долго. Серафим ныряет в комнату, выходит с Андреем, которому закрывает глаза ладонями, пока тот только ругается:       — Сука, мы не в детском саду, что за…       Серафим убирает руки, Федорович смотрит на коробку.       — Холодильник? — прикидывает размер, изгибает скептически бровь.       — Ты открой, солнышко, — тянет мягко Федя.       Андрей недоверчиво открывает. Сам собой тянется за видеокартой, которая лежит сверху, открывает ее коробку, подвисает на время.       — Да нет…       Распаковывает процессор, подвисает еще на чуть-чуть. Время на осмысление секунд десять, но даже десять секунд для все схватывающего на лету Андрея — долго мучительно.       Федор опускается по другую сторону коробки и говорит спокойно:       — Это то, о чем ты думаешь.       — Это стоит кучу денег, я…       — Это от всех троих, в складчину, — на всякий случай уточняет Серафим.       Андрей обводит взглядом всех троих. Знает, что для Серафима и десять тысяч — это оторвано от души, месяцами накоплений. Знает, сколько зарабатывает Федя. Смотрит на Глеба очень долго. И тот по глазам понимает, что Федорович уже догадался, кто же именно вложил основную часть.       — Ага. Вы ебанутые блять. Спасибо.       Глеб улыбается. Наблюдает, как Андрей лезет обниматься со всеми, а ему просто протягивает руку. Такое внимание к деталям просто умиляет, Глеб вряд ли бы пережил ебаное объятие, как с трудом терпит каждый раз, когда обниматься лезет Серафим.       Но тот, конечно же, ничего не видит. В отличии от Федоровича.       Андрей запаковывает коробки обратно, теперь они с Федей на пару обсуждают, как будут везти все это уже до андреевского дома, кто будет собирать и прочее, прочее. Серафиму плевать, Глебу тоже нет дела, а на кухне оказывается целый ящик пива. Викторов с сомнением смотрит на него, мысленно считает каждого в комнате. Как-то дохуя, если поделить на каждого количество бутылок.       Серафим сообщает, что пиво тут в целом пьют все, а если Глеб захочет что-то другое, Сидорин всегда может сгонять. Паспорт на руках, так что хуле.       Глебу не хочется его гонять, и он скромно берет банку, справедливо рассудив, что в душе не ебет, что ему из алкоголя нравится, а что нет — пил только водку, как все в детстве, в новый год, перепутав со стаканом воды.       Смотрит на Серафима, который открывает жестянку прямо на месте и хлещет половину за один раз. Просто посмотрев на это, Глеб берет еще одну, чтобы тот не прыгал туда сюда и идет из кухни в комнату.       Спальня уже закрыта, ненавязчивый такой намек, что можно им с Сидориным только в зал, и Глеб надеется, что только поэтому та и заперта. С другой стороны, какая ему разница, чем занимается Андрей на собственное дере?       Глеб падает на диван в зале, откидывает голову, Серафим рушится рядом, в руках у него уже новая, закрытая пока банка. Он сразу же пытается лечь на чужие колени, но Викторов отпихивается, как не отпихивался никогда до этого.       — Куда ты с пивом лезешь, ты все нахуй на меня прольешь, в пизду иди!       — Не пролью.       — Прольешь.       — Мамой могу поклясться.       — Допей и ложись, куда хочешь, с пивом только на хуй, Сим. Серафим смотрит обиженно, но поднимается действительно, и Глеб запоздало понимает, что, наверное, резкий сильно дохуя, мало ли… Но Сидорин, кажется, уже забыл про запреты лежать на коленках и про отчаянную борьбу Глеба за чистые джинсы, и теперь просто приваливается к чужому плечу.       Викторов ощущает его тепло всем телом, сначала обжигает, потом он думает — это Серафим. С Серафимом не страшно. Он почти доверяет ему, получается?       Глеб даже не выпил, а мысли уже путаются. Он открывает уже свою банку, проливает сам на себя часть вместо Серафима и тихо шипит. Сидорин молчит, и на том спасибо, хотя заметил наверняка чужой косяк.       Пиво на вкус оказывается полным дерьмом, Глеб морщится, потому что пить это невозможно. Он ощущает себя пьяным и без алкоголя — сам не знает почему, может, охуевшее счастье Андрея накинуло дофамина.       Серафим смотрит на него внимательно, по лицу расползается пьяная улыбка, когда он спрашивает, мурлыча, не хуже кота:       — Не нравится? Может тебе…       Глеб машет головой:       — Не нужно. Допьешь? — и протягивает, вкладывает пойло в чужую руку.       — Дурак, как можно быть трезвым, когда все вокруг пьют?       Серафим возвращает; открывает себе новую — оказывается, и он принес с кухни несколько банок.       — Давай со мной. За что нибудь хорошее.       Они бьются банками, словно чокаются, и Глеб делает еще глоток через силу. Потом еще и еще, вместе с Серафимом, и так даже вкус будто чуть лучше, когда глотаешь, смотря Сидорину прямо в глаза. После трех банок, выпитых залпом, Серафим все же падает Глебу на колени, смотрит полупьяно на него. Тот все же кое-как допивает свою, думая, что в жизни больше это дерьмо в рот не возьмет.       Но Глеб тоже слегка пьянеет, на время забывает страх, и вообще все на свете, запускает пальцы Серафиму в волосы, понимая, что нравится это не одному лишь Серафиму.       Может, всегда нравилось не только ему.       Серафим пытается дотянуться ладонью до чужого лица, и Глеб склоняется ниже, идет на уступку, ему ведь не сложно, это же — Серафим. И Сидорин говорит пьяно, то ли Глебу, то ли комнате, кажется, он сам не понимает:       — Бля-я, ты такой красивый, просто, бля, пиздец... — и ладонью скользит по лицу, большим пальцем замирает на губах, едва ли в рот не лезет.       Глеб не думает. Глеб позволяет, потому что можно, пока не страшно, потому что, как неделю назад, он был смелым на адреналине, так и теперь он смелый… просто так. Он не хочет признаваться в том, что виновато только пиво, он думает, что все это просто Серафим, потому что именно с ним — не страшно, именно ему все можно.       Глеб мягко улыбается, прикосновения все еще обжигают — но впервые это приятно. Он думает, как много потерял на самом деле из-за пары ублюдков. Думает, что теперь наверстает все с Серафимом.       — Ну и придурок, — отговаривается Глеб, хотя оба они уже, кажется, забыли, о чем говорили секунды назад.       — Нет, я серьезно. Такой красивый, бля-а, — Сидорин снова скользит ладонью с лица на шею, и Глеб наконец-то выпрямляется, потому что сидеть, как сидит сейчас неудобно, а до шеи Серафим и так дотянется.       Он скользит ниже, касается ключиц. Глеб позволяет — ему не хочется вырываться: потому что он пьян, и потому что Серафим. Может, ему станет стыдно после, но главное, чтобы не страшно. Серафим бормочет что-то еще, и он прав, Глеб его совсем не слушает, он слышит только как колотится сердце — и Серафим слышит тоже, потому что его ладонь уже где-то там, на груди, и он не может не чувствовать.       Неожиданно Сидорин поднимается, садится на диван, и когда Глеб поворачивает голову, они встречаются взглядами. Серафим медленно приближается, пьяному Глебу все равно в целом, он не видит опасности, не боится, может, ему даже немного хочется, чтобы Сидорин вернулся обратно, чтобы лег ему на колени, чтобы…       Глеб не замечает, как Серафим оказывается уже вплотную, снова скользит ладонью с шеи на затылок, зарывается в волосы — Глеб никогда не позволял, а оказывается, так приятно, когда ебаные пальцы в волосы.       Серафим еще ближе — и Глеб уже ощущает его дыхание чуть ли не на губах, хочет сказать какую-то чушь, но не успевает.       Потому что Серафим целует.       И тут же оказывается, что даже если Серафим — все равно страшно, не имеет значения, он или не он, пока прижимается губами, и Глеб замирает, слыша сердце уже в висках. Он хочет сказать «нет», но приоткрытый рот Серафим воспринимает, как приглашение, лезет в него языком, пока у Глеба по кускам рушится мир.       Сидорин вплетает пальцы в волосы крепче, держит за затылок, но даже если бы не держал — Глеб все равно не может дернуться. Как в прошлый раз, тогда, на крыше, мозг покидают все связные мысли, остается только страх, и Глеб не знает, как с ним справится, и просто остается на месте.       Нет-нет-нет-нет.       Серафиму неудобно целовать его сидя, он давит на плечи, кладет на диван, только это уже не блядский сон, и Глебу кажется, что под спиной ебаный бетон. Он не замечает, как оказывается под Серафимом, и просто закрывает глаза, чувствуя, как Сидорин держит его за плечи.       Он не вырвется. Просто не сможет.       Руки гуляют по телу, или Глебу так кажется — он уже не разбирает, где прошлое, где реальность, он просто чувствует, как ебаные слезы текут по щекам, но на опыте знает, что это никого не остановит.       Не остановит Серафима.       Близкие всегда бьют больнее.       Через вечность Сидорин отрывается, смотрит на Глеба, тот только и может, что шептать безостановочно, и этот шепот даже на человеческую речь не сильно похож:       — Пожалуйста, не надо…       Серафим полностью его отпускает: на лице смесь ахуя и чего-то еще, Глеб не хочет разбираться, он медленно выползает из под него, давая себе секунды на собраться…       Потом соскакивает с дивана, пролетает комнату вихрем, пока в голове бьет паническое: уходи, уходи, уходи, пока можешь. Глеб дергает ручку входной двери, на ходу обуваясь, но та не поддается, и первая мысль — заперто. Они заперли его здесь, они знали, сука, все знали, не могли не знать.       Потом доходит, что нужно щелкнуть замок.       Дверь открывается, и Глеб вылетает в парадную.       Бежит по пажарной лестнице — кажется, что если будет ждать лифт, его снова потащат, как затаскивали тогда, и он снова слышит глумливое:       «Давай. Давай, солнце, открывай ротик».       «На метр вниз, пожалуйста».       «Слишком много болтает, бля, заткни ему рот уже чем-то…»       Глеб помнит. Как не старался забыть, помнит, сука, все, каждую деталь, сейчас же, в панике, забывает какой этаж и квартира, всегда забывал, не вспомнит и сейчас.       Тормозит только когда за ним захлопывается дверь парадной. На улице его начинает колотить сильнее, потому что вокруг ебаная зима, декабрь, и модненький тонкий худак не греет, конечно, нихуя.       Глеб просто застывает на порожках. Он не знает, куда идти, все время приезжал-уезжал на такси, и только один раз пешком шел с Серафимом, даже не смотря по сторонам.       Теперь же он не помнит дороги. Он оставил телефон и не сможет вызвать такси. Да даже если найдет метро — чем платить? Нет налички, нет проездного, ничего нет. Глеб скатывается вниз, спиной прижимаясь к одной из створок входной двери. Не той, что постоянно открывают и закрывают. Обхватывает голову руками. Он знает: даже помня квартиру ни за что бы не вернулся. Лучше замерзнуть заживо, чем. Он не переживет. Еще раз — точно нет. Потому что думает, что кто угодно, только не Серафим.       Потом вспоминает, что так же думал про Юру.       Нельзя привязываться, нельзя вестись на тепло. Он повелся, привязался, доверился — что теперь? Танец на тех же граблях, получается.       Глеб уже верит, что умрет. Здесь, в квартире, это неважно; он съест всю аптечку, перегрызет вены-артерии-что-угодно, повесится на ремне. Замерзнет до смерти. Что угодно лучше, чем жить теперь.       Больно невыносимо. Больно думать, больно не думать, это даже хуже, чем если бы отпинали по почкам. Больнее, чем оказаться в травме со сломанным носом, чем курить насильно ебаные сигареты. Это просто невыносимо.       Он ведь верил, а Серафим оказался таким же.       Глеб всхлипывает снова, слезы текут не переставая, от этого под ветром сильнее мерзнет лицо, и он утыкается в колени. Ему холодно, и Глеб ждет, когда станет тепло, потому что теплеет перед смертью.       Дверь пиликает совсем рядом, потом на плечи падает чья-то куртка, и сердце Глеба останавливается моментально — он чувствует это, всем телом, он уверен, что то больше не бьется, но почему-то все еще жив.       Не поднимает глаз, не хочет знать, кто там, над ним, просто сжимается сильнее, думая, что сейчас его затащат назад, потому что так было задумано с самого начала, потому что Андрей не мог не знать, Федя не мог не знать, их же оставили вдвоем, Серафим же…       Серафим.       — Глеб.       Безошибочно он узнает голос Андрея, но от этого не легче. Тот говорит откуда-то сверху, потом слышится шуршание одежды, и глебовы руки насильно отдирают от лица.       Андрей умнее, он не садиться на заледенелый порожек, он сидит на корточках, держит руки Глеба, пока тот находит в себе силы только махнуть головой.       Не надо.       Пожалуйста, нет.       Но его «нет» никогда не роляло. Его «нет» никогда не брали в расчет.       Андрей не станет слушать, у Глеба не осталось сил говорить. Просить. Умолять. Это никогда не работало. Всем всегда было плевать. Кто сказал, что что-то изменилось за пару месяцев?       — Глеб. — повторяет серьезно Андрей. — Тебе нужно встать, успокоится. Вернуться назад за вещами.       — Нет-нет-нет-нет, — повторяет, как заведенный. Он не вернется. Никогда не вернется. Лучше он умрет здесь, сейчас, чем поднимется, плевать уже на телефон, на дорогущее пальто, плевать на все. Лучше он умрет, лучше потеряет все вещи, но никогда не подымется, не вернется назад.       Понимает, что обратно его не выпустят. Знает, что сделают с ним, что в жизни не сможет отбиться даже от Андрея — не то что от Серафима. Знает, что даже если будет орать, никто не придет на помощь. Он знает.       И он не поведется.       Андрей все еще держит его за руки, чуть сильнее сжимая ладони, и Глеб снова смотрит на него. Абсолютно серьезное лицо, тяжелый взгляд, в нем — тревога. Даже если он пил, то точно протрезвел сейчас.       Глеб машет головой.       — Нет. Пожалуйста, нет.       — Тебе нужно вернуться. Надеть пальто. Забрать телефон. У тебя еще что-то с собой было, я точно помню… Потом я вызову такси. Тебе.       — Нет.       — Глеб. Просто поднимешься забрать вещи, все. Ты замерзнешь если не до смерти, то до пневмонии точно, если продолжишь голый тут сидеть. Просто собрать вещи, хорошо?       Глеб почти хочет согласиться, потом вспоминает, что Андрей лжет, что все они лгут, что все это было ложью от начала и до конца. Может, Серафим втирался в доверие все это время. Может, это вообще Андрей все подстроил.       Почему его оставили наедине с Серафимом?       Почему?       — Просто вынеси их. Ты знаешь,как выглядят пальто и телефон.       — Нет, Глеб. Тебе надо подняться понимаешь? Забрать вещи. Просто забрать ебаные вещи, чтобы не остаться хрен пойми где зимой без одежды и денег на проезд. Просто вещи, все.       — Выне…       — Глеб, ты сейчас неадекватен, я не могу точно знать, не съебешься ли ты, как только я зайду в подъезд. Не зная дороги, ты просто заблудишься. Я не хочу жить с мыслью, что мой друг умер, потому что я затупил.       Глеб вырывает ладони из чужих пальцев, обнимает колени сильнее. Потом с ужасом понимает, что сделал бы точно, как сказал Андрей.       — Позвони кому-нибудь, пусть вынесут. Покарауль сам, если так боишься.       — Глеб.       — Я не пойду.       Он не хочет снова видеть Серафима, не хочет опять оказаться рядом с ним, Андрей ведь друг вовсе не Глебу и защищать его не станет. Никто никогда даже не пытался его защитить, встать на сторону.       Не встанут и сейчас.       — Глеб, пожалуйста.       — Нет. Лучше я подохну здесь, чем… — он не заканчивает, потому что начинает всхлипывать снова, прячет лицо в колени. Ему страшно-больно-страшно. Потому что это мог быть кто угодно, только не Серафим.       Он ведь верил. Он правда поверил, что Сидорину можно доверять.       Боже, Глеб, как ты дожил до своих лет?       — Глеб. Я обещаю, ничего не случится.       — Почему меня оставили с Серафимом?       — Это не…       Но Глеб поднимает голову, смотрит Андрею в глаза и тот осекается внезапно. И Викторов понимает, что тот врет. Каждое ебаное слово — ложь.       У Глеба дергается губа, выходит хуевая полуухмылка.       Как же… Лучше бы он никогда не выходил из дома, сдох бы там и гнил, гнил, гнил. Никому бы не было дела. Никому никогда не было дела. Никому нет дела и сейчас, они все просто хотят повеселиться за его счёт и не больше. У Глеба нет сил защищаться, у него никогда не было достаточно сил. Есть ли смысл? Наверное, нет, и он сдается, обещая себе мереть сразу, как только все закончится. Они же все равно добьются своего, как добивались всегда, ему ведь никогда не удавалось спастись, убежать, спрятаться. Никогда.       — Забрать вещи. Просто забрать вещи, — Глеб сам не понимает, для кого говорит. Он думает, что уже все равно, если это будет Серафим. Если сразу трое. Плевать. Если он выйдет обратно, то просто он умрет. Найдет способ. Никто его не остановит, потому что никому нет дела до его жизни и смерти. Сейчас нужно просто потерпеть.       Глеб поднимается. Андрей смотрит, и тревоги в его взгляде все больше, хотя Викторов больше не пытается убежать. Просто встает и идет, куда скажут. Он знает, что на этаже, за дверью, его уже ждет кошмар, думает-думает-думает, крутит в голове. Заходят в лифт, Андрей останавливается у дверей, Глеб же забивается в угол.       В лифте уже не так все равно, снова начинает трясти, и когда двери открываются Викторов впивается рукой в поручень, никуда не выходит, не идёт за Андреем. Видит, как меняется чужое лицо, когда Федорович второй раз прожимает на кнопку открытия двери.       Глебу страшно. Глебу так страшно, что пальцы на поручне почти белеют. Андрей дёргает его за свободную руку, и хватка у него такая, что просто больно, и Федорович больше не старается быть милым, внимательным, терпеливым. Глеб снова думает, что все это была ложь, наебка для уебка, и он повелся, повелся, повелся.       Андрей отдирает Глеба от поручня, вместе вываливаются в парадную; Глеба трясет и подкашивает, Андрею приходится придерживать за плечи.       Он тяжело выдыхает почти на ухо в хуевой попыточке успокоить:       — Тише. Все, хватит. Сейчас ты зайдешь, хорошо? Я принесу вещи. Ты выпьешь воды. Потом поедешь домой. Все хорошо. Ладно?       Глеб кивает, просит только вполголоса:       — Прошу, только не надо Серафима. Только…       И снова осекается; он не может говорить, не может связать даже двух слов уже — самому мерзко от себя, тошно от слабости, поэтому Глеб поймет, если Андрей не послушает. Сам бы себя не послушал.       Он видит, как мрачнеет Андрей.       — Хорошо, Глеб. Никакого Серафима. Только успокойся, ладно?       Глеб кивает. Но не успокаивается. Конечно, больше не успокаивается.