Второе место

Лед, как всегда, вычищен до идеального, зеркального блеска. Отабек отрабатывал дорожку шагов, движения угловатые, как удары клинка. «Сканер», — думал он про свою короткую программу. Он сканировал лед, свое тело, пустоту вокруг. Но сегодня сканер давал сбой. В голове, поверх монотонной виолончели, которую он слышал внутренним слухом, всплывали насильно позабытые обрывки. Он увидел их час назад, в раздевалке, листая Instagram в перерыве между заходами. Он не подписан ни на Виктора, ни, тем более, на Кацуки Юри. Но алгоритм, этот всевидящий, беспристрастный демон, подсунул ему «рекомендацию» — историю от @yuuri.katsuki.y. Первая фотография: водопад в Хасецу. Зелень, камни, белая пена. И на переднем плане, чуть смазанный, — чей-то силуэт в простой серой футболке, отвернувшийся к потоку воды. Слишком светлый, слишком хрупкий, чтобы быть Юри. Слишком знакомый изгиб спины, даже в нечетком кадре. Отабек пролистнул, не подозревая, что это больше, чем плод фанатзии. Стоп. Вторая: низкий стол в традиционной японской гостиной. Тарелки с едой, чашки. И руки. Чьи-то тонкие, бледные руки с изящными запястьями, держащие палочки для еды. На левом запястье — тонкая, едва заметная белая линия. Должно быть, шрам, порез или просто след. От чего? От капельницы? От наручников? Отабек не знал. Но он знал эти руки. Они цеплялись за его плечи на широкой кровати в Москве, потом впивались в плитку в Вене. Теперь они держали палочки, и кончики пальцев были слегка розовыми от тепла. Третья фотография, уже не в сторис, а в ленте: Кацуки Юри и Виктор, оба загорелые, улыбающиеся, на фоне старого, потертого бортика катка. Подпись: «Домашний лед все еще лучший! Спасибо за гостеприимство на источниках!» И в комментариях кто-то спросил: «Это случайно не Плисецкий на заднем плане?» На что Юри ответил смайликом-подмигиванием. Отабек увеличил фото. На заднем плане, у выхода с катка, в тени, стояла фигура. Лица не было видно, только силуэт в черном спортивном костюме и… пряди волос. Длинные золотые локоны, выбившиеся из хвостика и освещенные лучом заходящего солнца. Они светились, как лед под софитами. Он выключил телефон. Бросил его в шкафчик с таким треском, что эхо прокатилось по пустой раздевалке. А теперь, на льду, эти детали преследовали его. Прядь волос. Запястье. Силуэт у водопада. Детали Юры выглядели, как всегда, красиво. В приземленной, простой жизни. Той жизни, которой у него, Отабека, не было и никогда не будет. Его жизнь сплошь расписание, диеты, тренировки. А там, в Японии, Юра Плисецкий ел из общих тарелок, смотрел на водопады и стоял на каком-то провинциальном, потрепанном льду. «Он жив», — эта мысль была первым, тупым ударом. Не «он страдает», не «он сломался». Просто — жив. И, судя по всему, его жизнь не превратилась в ад. Она стала другой. Возможно, даже… нормальной? В окружении людей, которые не хотят его продать или сломать, а просто накормить и приютить. Новый виток мыслей еще более невыносим. Юра не страдал из-за него, не плакал, а стал жить как прежде, даже лучше. Ему не нужно побеждать, чтобы быть известным, ему не нужно даже торговать лицом в соцсетях, чтобы те поднимали его все выше. Юре достаточно просто быть, и в этом бытии не было места Отабеку. Алтын сделал резкий, не запланированный поворот, лезвие вгрызлось в лед с визгом. Он представил, как эти тонкие пальцы сжимают палочки. Как они когда-то сжимались в кулаки, чтобы бить его по спине в ярости. Как они цеплялись за него в темноте. А теперь они просто подносят кусок рыбы ко рту. Спокойно. Без дрожи. «Его жизнь ничем не хуже, чем в Москве», — пронеслось в голове. А возможно, даже лучше. Там не было сборной, которая его выгнала. Не было давления титулов. Не было… его, Отабека. Гнев пришел не сразу. Первой, после шока, пришла обида. Как будто его вычеркнули из уравнения. Как будто все, что между ними было — боль, ненависть, извращенная близость, — не оставило в Юре и следа. Он просто переехал в другую страну, сменил декорации и продолжил жить. Без него. Отабек подъехал к бортику, тяжело дыша. Пар от его дыхания клубился в холодном воздухе. Он уставился на свое отражение в полированном металле — размытое, искаженное усилием лицо. — Жив, — прошипел он своему отражению. — Ест. Спокойно спит, наверное. С котом. Отражение молчало. — А я здесь в этом вымерзшем дерьме. — Он ударил кулаком по бортику. Глухой удар отдался болью в костяшках. — Я должен… Я должен был остановить его! А ему только лучше стало. — И ведь Алтын не был концом. Он был лишь болезненным эпизодом в чужой биографии, которую теперь переписывали в идиллических тонах японского лета. Он оттолкнулся от бортика и понесся по льду, не разбирая пути, просто чтобы двигаться, чтобы заглушить эту ярость, смешанную с жгучей, постыдной обидой. Он хотел, чтобы Юра страдал. Хоть как-то. Хоть немного. Чтобы доказать, что то, что он сделал, имело вес. Имело значение. А вместо этого он получил фотографии с водопада. И тонкие, спокойные руки с палочками.

***

Отабек проснулся до будильника, как всегда. Тишина в квартире густа, почти осязаема. Он потянулся к телефону, чтобы отключить сигнал, который все равно не прозвучит, и рука привычным движением запустила приложение. Не Instagram. Он никогда не заходил туда первым делом. Но сегодня… сегодня был зуд, заноза под кожей. И он увидел. Сторис. Синий кружок вокруг аватарки @yuriplisetsky_official. Аккаунт был мертвым уже месяц, но теперь — живой значок. Сердце Отабека, холодное и тренированное, сделало один тяжелый, глухой удар где-то под грудной костью. Палец сам нажал на кружок. На экране — Юра. Не фото. Видео. Он сидел на татами в японской гостиной, утренний свет мягко падал на него из сёдзи. Он был в простой белой футболке, его волосы, чуть растрёпанные после сна, собраны в низкий, небрежный хвост. Он смотрел в камеру не как артист, а как человек, которого только что разбудили и попросили сказать что-нибудь. На его лице — лёгкая, искренняя растерянность. И он говорил. На японском. Слова путались, грамматика хромала, произношение было ужасным, с сильным русским акцентом. Он что-то говорил про… завтрак? Про то, что Юри-сан приготовил какой-то особый соус. Он споткнулся на слове, замялся, покраснел, и за кадром раздался сдержанный, тёплый смех — явно Виктора. Потом тихий, ободряющий голос Кацуки Юри что-то подсказал. Юра кивнул, облизнул губы и попытался снова. На этот раз получилось чуть лучше. Он закончил короткой фразой, явно выученной наизусть, и улыбнулся. Улыбка смущённая, детская, с ямочкой в щеке, которую Отабек не видел никогда. Глаза, обычно пустые или полные яда, сейчас блестели от смешной неудачи и лёгкого стыда. Он выглядел… живым. Не просто существующим, а живущим. Не идеально, с ошибками, но настоящим. Видео закончилось, переходя в следующую сторис — уже от Кацуки Юри, где был тот же самый завтрак и подпись: «Наш ученик делает успехи! Юрио!» Отабек сидел на кровати, замерший. Он пересмотрел видео. Потом ещё раз. Он не понимал ни слова. Но понимал всё. Видел, как неуверенно двигаются губы Юры, пытающиеся обнять непривычные звуки. Видел, как он морщит нос, концентрируясь. Видел, как его плечи расслабляются, когда за кадром смеются, не осуждая, а поддерживая. Истинная немощность и слабость, которую он, Отабек, в Вене отверг и растоптал, посчитав «шлюховством». А теперь эта уязвимость выставлялась напоказ тысячам людей. И люди не смеялись над ним, только бесконечно умилялись. «Плисецкий прекрасен даже когда ошибается», «Он пытается!», «Посмотрите, как он покраснел!», «Юра-кун, ты сможешь!». Фан-аккаунты, которые Отабек презирал, сейчас ликовали, перепощивая видео, вылавливая каждый кадр, каждую мимическую морщинку. И самое главное — Отабек не мог оторваться. Он не мог не любоваться. Это была не та джакоментивская красота ледяного, отточенного до блеска экспоната. Красота человека, который учится, которому разрешили ошибаться. Который сидит в старом, лежалом деревенском доме в Хасецу, в тысячах километров от блестящих галерей и кабинетов федераций, и просто пытается сказать «спасибо за завтрак» на чужом языке. И в этом — во всём этом простом, человеческом действе — Отабек увидел то, что искал и боялся найти. Юра не забыл лёд. Он не катался в этом видео. Не прыгал свои сумасшедшие каскады. Но в его глазах, когда он спотыкался и пытался снова, горел тот же огонь, что горел, когда он в тринадцать исполнял новый, невероятно сложный прыжок. Тот же упрямый, яростный, не знающий поражения блеск. Тот же вызов. Просто направленный сейчас не на четверной лутц, а на падежную систему японского языка. И это меняло всё. Отабек медленно опустил телефон. Ярость, обидная досада, чувство обесценивания — всё это отступило, сменившись странным, глубоким, почти физическим удивлением. Юра просто сменил дисциплину. Взял паузу. Уехал в горы, к людям, которые не требовали от него быть либо чемпионом, либо жертвой. Которые позволяли ему быть просто Юрио, который плохо говорит по-японски. Он… восстанавливался. Пусть иным способом. Пусть через призму языковых ошибок и домашней еды. Отабек встал и подошёл к окну. Алматы ещё спали, все порядочные люди не сходят с ума по фигуристам в тысячах километрах. Только вот новый день всё равно начинался — расписание: завтрак, лёд, обед, зал, лёд, ужин, сон. Прямая, бесконечная линия к триумфу, который уже не чувствовался триумфом. А где-то там, в Японии, человек, которого он считал своей главной неудачей и своей главной болью, учился говорить и ходить, как ребёнок в руках тревожных родителей, которые придерживают его за руки, когда выпускают на лёд, перевязывают коньки и показывают карточки со слогами иероглифов и их значением. Юра научится, обязательно вспомнит, как ходить, и даже научится быстро бегать на льду, выучит японский лучше Кацуки Юри и достигнет всех своих целей. И потому Отабек скрытно, глубоко внутри зауважал Юру. Осторожно так, потому что впервые за годы увидел его живым человеком, который преодолевает трудности, которому может быть плохо и хорошо, который живой и теплый. Юра Плисецкий оказался крепче, чем он думал. Его умение приспосабливаться и выживать поражало. Даже когда у него отняли всё: страну, спорт, собственное тело, он продолжал пленять Алтын собой. Тишина в квартире Отабека теперь нарушалась не только тиканьем часов. Ее заполнял мягкий, почти неслышный шелест скроллинга, щелчки по экрану, приглушенные звуки видео, которые он просматривал с максимальной громкостью на одно деление.

Его ритуал за недели и месяцы изменился.

Утро. Он все так же вставал в 5:30. Но теперь, пока варилась овсянка, он проверял не сообщения из рабочего аккаунта, а ленту Instagram. Сначала — аккаунт Кацуки Юри. Новых фотографий могло и не быть, но старые он листал снова и снова, выискивая детали. Вот Юра с чуть красноватой кожей от загара смеется, отворачиваясь от объектива, с листом нори на голове, который ему, видимо, прилепил Виктор. Вот он спит, свернувшись калачиком на футоне, его золотые волосы растрёпаны по подушке. Вот — размытый кадр на катке: Юра в трениках стоит у бортика, глядя на лед, его профиль сосредоточен и спокоен. Отабек изучал эти снимки, как криминалист улики. По оттенку кожи судил, много ли он бывает на солнце, не сильно ли обгорает. По выражению лица — спит ли он нормально. По позе — болят ли еще те старые травмы. Он искал признаки страдания и не находил их. Находил лишь следы умиротворенной, глубокой усталости, которая сменялась вспышками старого упрямства — на видео, где он снова и снова пытался выговорить сложную фразу. Тренировка. Лед по-прежнему был священным местом. Но теперь, отрабатывая прыжки, Отабек иногда ловил себя на мысли: «А что, если он смотрит?» Не Юра, конечно. Это было бы безумием. Но фан-аккаунты, которые он теперь знал по именам. Они следили и за ним с того дня в Барселоне, когда он вырвал из их рук Плисецкого, и вырывал каждый раз на общих сборах. Его фанаты ненавидели Отабека, писали в комментариях к его последним промо-роликам: «Техника железная, но души нет. Не то что у нашего Юрочки, тот хоть с душой катался, даже если это просто шаги». И эти слова, которые должны были злить, теперь вызывали в нем странное, горькое удовлетворение. Да. У него не было души. Он ее выморозил. А у Юры — была. Она прорастала сквозь трещины, как трава сквозь асфальт, там, в японской глухомани. Он стал следить и за Крисом. @christophe-gc выложил несколько сторис с Потей. Кот с темной мордой и такими же, как у Юры, зелеными глазами сидел на спинке дивана в квартире Криса, смотрел свысока и явно терпел своего временного хозяина только из вежливости. Крис пытался подружить его со своей кошкой, элегантной Турецкой Ангорой. На видео было видно, как Потя шипит и отворачивается, а Ангора флегматично умывает лапу. Подпись: «Дипломатические переговоры зашли в тупик. Потя требует немедленного возвращения сенатора Плисецкого». И Отабек, к своему удивлению, поставил лайк. Потому что кот был частью мира Юры. А значит, был важен. Вечером наступало самое сложное время. Фан-аккаунты были активны вечером. Они собирали все крохи. Выкладывали скриншоты из старых интервью, коллажи «тогда и сейчас», пытались анализировать тени под глазами на новой фотографии, спорили, поправился ли он хоть немного. Отабек читал эти обсуждения с таким вниманием, с каким изучал протоколы соревнований. Эти девчонки (и некоторые парни) видели то, что не видел никто другой. Они ловили мгновения улыбок, которые не предназначались для публики. Они восхищались не прыжками, а тем, как он просто жил. Он узнал, что Юра начал иногда выходить на местный каток поздно вечером, когда там никого нет. Никаких видео не было, только слова хозяина катка, тоже друга Новой Кацуки×Никифоровской семьи, в интервью местной газете: «Российский фигурист? Да, он иногда приходит. Не прыгает. Просто катается кругами под наблюдением Юри. Он… очень тихий». Он влился в это интернет-пространство так же тихо. Он никогда не комментировал, не лайкал фан-аккаунты. Но он знал их всех. Он жил их надеждами и их восторгом. Когда они радовались, что Юра наконец-то съел целую порцию рамена, Отабек чувствовал глупое, иррациональное облегчение. Когда они беспокоились, что он выглядит слишком бледным на каком-то фото, Отабек увеличивал снимок, вглядывался и сам начинал беспокоиться. Он стал главным, самым внимательным и самым одиноким фанатом шоу под названием «Детокс Юры Плисецкого». Он наблюдал за этим восстановлением с расстояния в тысячи километров, через экран телефона, и это наблюдение стало для него странной, извращенной формой близости. Более близкой, чем все те грубые прикосновения в прошлом. Однажды ночью, после тяжелой тренировки, он лежал в темноте и смотрел на потолок. И вдруг осознал: он больше не ненавидит Юру. Он даже не тоскует по нему в привычном, болезненном смысле. Он… Он завидовал хрупкой, нащупываемой заново связи с жизнью, которая проступала в каждом неуверенном слове на японском, в каждой неловкой улыбке, в каждом простом круге на пустом провинциальном катке. У Отабека была цель. Была дисциплина. Было будущее чемпиона. Но не было этой связи. Он выжег ее в себе, пытаясь выжечь и в Юре. Но Юра, как оказалось, был сделан из более живучего материала. Его яд — часть его жизненной силы. И теперь, лишенный яда, он медленно, по крупицам, собирал что-то новое. Он включил телефон. На экране светилось последнее фото с аккаунта Юри: Юра, Виктор и сам Юри на фоне фейерверков летнего фестиваля в Хасецу. Плисецкий смотрел не в небо, скорее куда-то в сторону, в темноту, и на его лице застыла глубокая, спокойная задумчивость. Как будто он видел что-то, чего не видели другие. Отабек сохранил фотографию. В тайную папку, где уже лежали десятки других. Потом выключил свет. Завтра снова будет лед. Снова будет «сканер» и «тление». Снова будет идеальная, пустая жизнь. И эту тишину ночной квартиры Отабека разорвал резкий, тихий звук — щелчок по экрану, от которого его пальцы мгновенно онемели. Он пролистывал сторис, уже готовый к успокаивающему ритуалу созерцания японских пейзажей и неловких улыбок, когда в поле зрения ворвалось ОНО.

Крис. Его профиль. Не сторис, а полноценный, выверенный пост.

Фотография.

Черно-белая. Высокий ключ. Свет выжигал всё, кроме самого главного.

Юра. Не в Японии. Это было еще весной, судя по подписи. Вскоре после чемпионата мира, в промежутке между клиниками и выставками. Он стоял спиной к камере, полуобернувшись через плечо. Его торс был обнажен до талии, кожа мертвенно-бледная, почти прозрачная, как фарфор на грани растрескивания. Она светилась изнутри жутким, нездоровым сиянием, которое бывает у тяжело больных или у святых на старинных иконах. Ребра проступали слишком четко, ключицы острые, как лезвия. Синяки под кожей уже сошли, но осталась хрупкость, будто от одного неловкого прикосновения всё рассыплется в прах. Ломанные волосы, еще не отросшие до нынешней длины, влажными прядями падали на лицо, скрывая его, оставляя видимым лишь контур скулы и полуоткрытый рот. И тряпка. Единственный кусок ткани. Темная, тяжелая, бархатная, может быть. Она была наброшена на бедра, но лежала так, что не скрывала, а подчеркивала. Она ниспадала мягкими складками, оставляя на виду изгиб таза, начало бедра. Она была призывом и запретом одновременно, давая простор фантазии, куда более откровенный, чем любая нагота. Вся композиция кричала о трех вещах: боль, красота, недоступность. Подпись Криса лаконична и смертоносна: «Принц льда. По нему тоскуют в Швейцарии. Y.P. Весна. Кадр из серии «Реконвалесценция» (несостоявшаяся коллаборация с @plaget_x). Красота, которая существует вопреки. Обладание на первом месте». Отабек не дышал. Весь воздух в комнате испарился. Он смотрел на фото, и его мозг отключился. Отключились все те сложные, горькие, полутрезвые мысли о восстановлении, о душе, о простых радостях. Отключился даже гнев на Криса за этот циничный, выверенный удар ниже пояса. Осталось только тело. Сильное тело, которое он знал наизусть. Которое прошло путь от подростковой угловатости через мускулистую мощь чемпиона к этой… этой хрупкой, болезненной совершенности. Он видел каждую косточку, каждый изгиб позвоночника, знакомый ему по ночам, когда он вдавливал его в матрас. Он видел знакомую родинку под левой лопаткой. Видел тонкую тень на внутренней стороне бедра, там, где кожа особенно нежная. И это тело юного бога было выставлено на всеобщее обозрение. Как товар и произведение искусства. Его боль, его слабость, его незащищенность — все было упаковано в безупречный черно-белый кадр и продано как «красота вопреки». Но Отабек не думал о цинизме. Он чувствовал. Волна ударила в пах, грубая, животная, не оставляющая места для мыслей. Примитивный, первобытный голод желания, которому он когда-то потакал бесконечное количество раз. Тот самый, который заставлял его вцепляться, кусать, ломать, чтобы почувствовать, что это тело реально, что оно принадлежит ему, Отабеку, хотя бы на мгновение. Он увеличил фото до максимума, пока пиксели не поплыли, вглядываясь в прозрачную кожу на плече, будто пытаясь разглядеть под ней синяки, которые остались от него. В полуоткрытый рот, который, казалось, замер на полуслове, на полувздохе. В тряпку на бедрах, представляя, как она соскользнет под его пальцами, грубыми от работы со штангой и лезвиями коньков. Мой, — пронеслось в голове, дикое и неоспоримое. Все равно мой. Сломанный, выставленный напоказ, живущий за тысячу километров — но МОЙ. Тот, кого я трогал. Кого я знал. Кого я… Он не договорил даже мысленно. Но его тело договорило за него. Оно вспомнило все. Тепло, сопротивление, звуки, запах сладкого цитруса и боли, хруст костяшек пальцев, впившихся в кожу. Оно вспомнило власть. Власть обладания этим прекрасным, ядовитым, невероятным цветком. Месяцы созерцания, наблюдения за «восстановлением души», за «простыми радостями» — все это рассыпалось в прах за один миг. Как карточный домик, сметенный ветром похоти. Крис знал, что делал. Он не просто выложил фото. Он вонзил Отабеку под ребра крюк и резко дернул, вытащив наружу всего того зверя, которого тот так старательно загонял вглубь дисциплиной и холодным льдом. — Шлюха, — Отабек отшвырнул телефон, тут же вскочил, шатаясь, и зашагал по комнате, как тигр в клетке. В висках стучало. Внизу живота стоял тяжелый, неудобный, постыдный комок желания, смешанного с бешенством. Он снова увидел в Юре только тело. Прекрасное. Идеальное для него. И абсолютно ему недоступное. Он подошел к зеркалу в прихожей. Взглянул смазано на собственное отражение — широкоплечий, мускулистый, высеченный из гранита дисциплины атлет сейчас чужак. Внутри этого монолита бушевала грязная буря желания. И все из-за одной черно-белой фотографии. Из-за демонстрации худобы и бедер, прикрытых тряпкой, дающей простор фантазии. Он опустился на колени на холодный паркет, уткнувшись лбом в дверцу шкафа. Позорная, неконтролируемая эрекция пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел Криса. Но больше всего — ненавидел ту часть себя, которая в ответ на эту холодную, расчетливую провокацию отозвалась таким животным, таким пошлым рыком. «Принц льда. По нему тоскуют в Швейцарии». — Ахуевшие, — А по нему, по Отабеку, никто не тосковал. Никогда. Он был тем, кто тосковал. Кто жаждал. Кого свело с ума скучное фото, выложенное жадным до внимания человеком. Телефон, который он отшвырнул, лежит экраном вверх. Черный прямоугольник, как портал в ад. Отабек знает, что там. Он видел. Мельком, прежде чем инстинкт самосохранения заставил выбросить гаджет прочь. Не одно фото, а целая карусель фотографий Юрия. Крис бы никогда не стал мучить зрителей одной каплей. Он вылил на алчущую аудиторию целое ведро. Слайд-шоу. Портреты крупным планом: полуоткрытый рот с опухшей красной, будто от поцелуев или рвоты, нижней губой. Закрытые глаза с синевой под ресницами. Шея, запрокинутая так, что напряглись сухожилия — поза полной капитуляции или крайнего наслаждения? Отдельно — руки тонкие, с изящными пальцами и белым шрамом на запястьях. На одном кадре они были сжаты в кулак, на другом — беспомощно раскинуты на белой простыне. И снова тело. С разных ракурсов. Все та же болезненная худоба, но снятая так, что каждый изгиб, каждый теневой провал между ребрами, каждая выпуклость тазовой кости кричали не о слабости, а о его сладострастной уязвимости. О доступности. О том, что это тело создано для того, чтобы его брали. Ломали. Любили. Насиловали. — Сука, — Отабек не думает. Его разум отключен, захлестнут гормонами и годами подавленной, извращенной одержимости. Он наклоняется, хватает телефон. Палец дрожит, но он пролистывает, поглощает каждый кадр. Увеличивает. Вглядывается в поры на коже, в отдельные ресницы, в капельку пота на виске. А внизу, в его собственных штанах для джоггинга, уже стоит колом, пульсирует, требует прикоснуться, признать то, что все его попытки отдалиться, стать выше, наблюдать со стороны — ложь. Грубая, жалкая ложь. Он — животное. И его добыча — на этих фотографиях. Соглашается с собой и тут же отбрасывает телефон на диван, но не выпускает из рук, смотрит, чуть сжимает металлический корпус. Другой рукой он резко, почти с ненавистью, расстёгивает ширинку. Ткань грубая, она натирает, и это только добавляет остроты. Он не дрочит на абстрактный образ. Он дрочит на Юру. На конкретные, выставленные напоказ части его тела. На ту губу, которую когда-то кусал до крови. На ту шею, в которую впивался зубами, оставляя синяки, которые через несколько часов скрывал грим. На те руки, которые царапали ему спину. Он представляет, что это не фотосессия. Что это — он снимал. Что Юра лежит перед ним таким — разбитым, покорным, прекрасным в своем разрушении. Что его дыхание сбивается не от объектива, а от его, Отабека, прикосновений. Что губа приоткрыта, чтобы стонать его имя. Что глаза закрыты, потому что не могут вынести интенсивности его владычества. Фантазии смешиваются с воспоминаниями, создавая гремучую, отравленную смесь. Он помнит хруст, боль, ярость, унижение. И теперь, глядя на эти статичные, выхолощенные кадры, он вставляет себя в них как активного, доминирующего участника. Он трахает этот образ. В своем воображении он грубо переворачивает это хрупкое тело, впивается пальцами в выступающие кости таза, которые так соблазнительно видны на фото, и берёт его сзади, жёстко, без нежности, как в ту самую последнюю ночь в Вене, но теперь — без сожалений, только с животным, всепоглощающим желанием. Дыхание Отабека становится хриплым, рваным. Он ускоряет движения, его взгляд прикован к экрану, где застыло лицо Юры в мнимом экстазе или агонии — неважно. Важно, что оно принадлежит ему. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. В этой грязной, одинокой мастурбации в пустой алматинской квартире. Стыд где-то есть, на периферии. Глухой, далёкий голос кричит о том, что он опустился ниже некуда. Что Крис добился своего — превратил его, чемпиона мира, в одного из тех «одержимых фанатов», которые дрочат на пиксели на экране. Что он предает все те сложные, горькие чувства, что росли в нём всё лето. Но голос тонет в гуле крови в ушах, в волнах грубого, неконтролируемого удовольствия, которое поднимается из самой глубины его существа. Удовольствия от власти. От обладания. Даже если это обладание — иллюзия, созданная изощрённым пиарщиком и его собственным больным сознанием. Он кончает с низким, подавленным стоном, больше похожим на рычание. Горячая жидкость пачкает его руку, штаны, ковёр. Он падает на спину, запрокинув голову, глядя в безупречно белый потолок. Тело обмякло полным опустошением. Отвращение накатывает сразу за физиологической разрядкой. Острое, тошнотворное. К себе. К Крису. К этой всей ситуации. Он встаёт, идёт в ванную, включает ледяную воду и моет руки с таким рвением, будто пытается счистить кожу. Потом умывает лицо, стараясь смыть со лба пот и призрачный жар стыда. Он — раб этого образа. Раб тела Юрия Плисецкого. И Крис, этот чёртов кукловод, только что дёрнул за ниточки, чтобы напомнить ему об этом. Вернувшись в гостиную, он поднимает телефон. Экран погас от бездействия. Он включает его. Галерея открыта на том же слайд-шоу. Он смотрит на фото уже без похоти, с холодной, иссушающей яростью. Яростью пойманного на крючок зверя. Он одевается, собирается на вечернюю пробежку. Ему нужно выжечь это из себя. Но он знает — не выжжет. Фотографии останутся. И желание, которое они пробудили, никуда не денется. Оно будет тлеть под слоем льда и дисциплины, ждать.ь своего часа.