Второе место

Отабек сидит напротив чиновника, его поза безупречно прямая, руки лежат на коленях. Он слушает, как тот монотонно перечисляет варианты первых этапов Гран-При для лидера сборной. — …США, конечно, предсказуемо. Канада — логично. Китай с их новой ареной очень заинтересованы. Франция… — Япония, — голос Отабека режет тишину, ровный и не допускающий возражений. Чиновник поднимает бровь удивленно, не ожидает, что Алтын скажет ему слова против. — Япония? Но там у них… свой фаворит, Кацуки Юри. И публика может быть предвзятой. Да и перелет… — Популярность этапа в Японии зашкаливает, — Отабек произносит заранее подготовленные тезисы, глядя в пространство над головой чиновника. — Билеты раскупаются за минуты. Медийное освещение — максимальное. Это вызов. Сильный психологический тест перед более важными стартами. И сильный спортивный аргумент — Кацуки-сан в этом сезоне в великолепной форме, это честное соперничество. — Он говорит убедительно. Говорит о «честном соперничестве», о «вызове», о «психологическом тесте». Внутри же тикает только одна мысль, навязчивая и неумолимая, как метроном: Хасецу. Всего пару часов на синкансэне от Токио. Чиновник что-то бормочет о логистике, но Отабек его уже не слышит. Он видит перед собой не уставшее лицо бюрократа, а последнее промелькнувшее в начале сентября видео в Instagram Юри Кацуки. Короткий ролик, снятый на местном катке в Хасецу. На заднем плане размытая и быстрая, как тень, фигура в черном тренировочном костюме делает простые шаги по кругу. Никаких лиц, никаких четких деталей. Только знакомый, призрачный силуэт и копна светлых волос, поднятых в высокую прическу. Подпись: «Открытие сезона. Спасибо за компанию!» И ни одного упоминания имени. Но каждый, кто следил, знал. Плисецкий все еще на источниках. С того момента Отабек начал высчитывать. Если взять этап в Японии, будет официальный повод быть в стране. Можно выкроить день. Всего один день. Даже не чтобы поговорить — к этому он не будет готов никогда, только чтобы увидеть своими глазами, а не через экран. Увидеть, дышит ли этот принц тем же воздухом. Убедиться, что японское лето не было миражом. — …и Россия, конечно, «Ростелеком», — продолжает чиновник. — Патриотический долг, поддержка дружественной арены. — Согласен, — автоматически кивает Отабек. Россия — это уже второстепенно. Главный приз — Япония. Шлюз. Возможность сократить эти тысячи километров до расстояния в пару часов на скоростном поезде. Чиновник, наконец, сдается под напором железной логики и еще более железной воли чемпиона. — Ладно, Япония и Россия. Утвердим. Только смотри, Алтын, — его голос становится назидательным, — не подведи. Ты теперь лицо. Лидер. На тебя вся федерация смотрит. Никаких… сюрпризов. — «Сюрпризов». Отабек понимает, о чем он. О Вене. О скандалах, которые всегда витают вокруг имени Плисецкого, даже когда того самого имени нет в официальных списках. — Не будет сюрпризов, — говорит он, и его голос звучит настолько плоским и уверенным, что даже самому себе он верит. Но внутри, под слоем льда, бурлит другое. Неуверенность. Страх. Безумная, пьянящая надежда. Он выходит из кабинета, и первое, что делает в пустом коридоре, — достает телефон. Расписание синкансэнов из Токио в ту префектуру, где находится Хасецу. Считает время. Если выиграть короткую программу с запасом, можно отпроситься на один день… под предлогом посещения известного источника для восстановления. Это прокатит. У него безупречная репутация. Палец замирает над экраном. Что он, собственно, надеется увидеть? Юру, мирно жующего онигири на пороге традиционного дома? Или, может, того самого, с черно-белых фото — хрупкого, разбитого, недоступного? Оба образа живут в нем, борясь за власть. Образ «восстановившегося Юры» из летних сторис и образ «больной, сексуальной раны» из коллекции Криса. Он заходит в галерею, в тайную папку. Листает. Вот он — смущенный, с ямочкой на щеке. А вот — бледный, с полуоткрытым ртом и пустыми глазами. Кто из них настоящий? Или они оба — лишь разные грани одного и того же непостижимого человека, которого он так и не смог ни понять, ни удержать, ни забыть? Отабек глухо выдыхает, выключает телефон. Аргументы для федерации были лишь ширмой. Прикрытием для его личной, тихой миссии. Он едет в Японию не за золотом этапа Гран-При. Он едет за принцем и за возможностью стоять на той же земле, дышать тем же воздухом, смотреть на тот же осенний лес, что и он. И, возможно, просто мельком, издалека, увидеть легкую прядь золота волос, развевающуюся на ветру где-нибудь у старого катка в Хасецу. Чтобы убедиться, что это не сон. Что Юра Плисецкий — реален. Что все эти месяцы тоски, ярости, похоти и странного, болезненного восхищения были направлены не на фантом, а на живого человека, который где-то там существует. Даже если этот человек навсегда останется для него лишь силуэтом на чужой фотографии, точкой на карте в нескольких часах езды, которую он, возможно, так и не решится преодолеть.

***

Отабек отлично откатал, просто размазал Никифоровского любовника. Как только сошел со льда, задержался, притворяясь, что что-то ищет в своем кейсе, сгорая со стыда. — Вы видели Юрия Плисецкого? — Он тянул время, не в силах сразу уйти в пустоту отеля, Алтын, как безумец, до этого слонялся по ледовому в поисках белокурых волос. — Плисецкий? Так он же не участвует, — ответил ему мальчик-юниор с охапкой медведей и цветов. Алтын мысленно взвыл, он преодолел такой путь, три дня гонял по Японии на мотоцикле, везде видел фотографии Юры. Но нигде не находил его. Шаги, быстрые и тяжелые, спугнули юниора, и Отабек остался один в длинном пустом коридоре, смотрящем на закрытую перед ним дверь, и он побежал к ней быстрее, скрываясь от возможных вопросов. В Токио Юры нету, но он еще может успеть на скоростной поезд. Не успел Алтын продумать план, как Виктор остановился перед ним, отрезав путь к выходу. Его лицо, обычно усталое, но сдержанное, сейчас искажено холодной, сконцентрированной яростью. За его плечом возникла тревожная тень Кацуки Юри, который не подходил близко, но и не уходил. Его добрые глаза, обычно полные света, сейчас чуть высокомерно, отчужденно смотрели мимо плеча Алтына. — Алтын, — голос Виктора был низким, без единой нотки привычной иронии или профессионализма. — Что ты здесь делаешь? — Отабек нахмурился, пытаясь включить привычную защитную броню безразличия. — Забрал золото. Ты видел. Поздравляю твоего жениха с серебром, он катался… искренне. — Не смей, — Виктор шагнул ближе, и Отабек почувствовал исходящее от него напряжение, дверь выхода из спорткомплекса отдалялась от него. — Не смей говорить о нем. И не смей спрашивать детей о Юре. Ты вообще не должен был появляться здесь. Не должен был появляться в нашей реальности после всего. — Твоя реальность теперь в Японии, — парировал Отабек, но его голос звучал плоско, без убедительности. — А я приехал на соревнования. — Приехал сюда, — прошипел Виктор. — В Японию. И глазеть, и выспрашивать… Ты что, надеялся его увидеть? Услышать? Получить благословение? Или просто убедиться, что он еще дышит после того, что ты с ним сделал? — Слова ударили больнее пощечины. Отабек сжал кулаки, чувствуя, как золотая медаль впивается ему в ладонь. — То, что между нами было… — Было? — Виктор рассмеялся коротко, горько. — Что было, Алтын? Изнасилования? Унижения? Или, может, твой путь к победе, после которого я еле собрал его по кускам? Ты знаешь, сколько стоит медицина в Германии? Он месяц не говорил, Отабек. Месяц. Просто молчал и смотрел в одну точку. Это то, что «было между вами»? За спиной Виктора Юри пошевелился, его лицо стало пепельно-серым от воспоминаний. Он не сказал ни слова, но его молчание было громче любого крика. — Он сам… — начал Отабек, но слова застряли в горле. Все оправдания, все попытки свалить вину на «их игру», на провокации Юры, рассыпались под тяжелым, обвиняющим взглядом Виктора. — Он сам что? — Виктор не отступал. — Он сам просил, чтобы его изнасиловали? Чтобы его сломали, как вещь? Он был ребенком, когда ты начал! Пятнадцать лет, Алтын! И ты использовал его. А когда он заебал вечно побеждать, просто растоптал его. Я все видел. Я видел его после каждой вашей встречи. И поверь, я ненавижу тебя не за то, что ты отнял у него медали или славу. Я ненавижу тебя за каждый испуганный взгляд, за каждую ночь, когда он просыпался в истерике, за то, что теперь он боится собственной тени и любого прикосновения. Ты украл у него невинность. А потом — и безопасность. И после всего этого ты смеешь приходить сюда и спрашивать, где он? Отабек стоял, оглушенный этой тихой, яростной речью. Он никогда не слышал, чтобы Виктор говорил так много и так… лично. Все их предыдущие столкновения холодные, полные скрытых угроз. Но сейчас Никифоров атаковал его. Юри наконец сделал шаг вперед. Он не смотрел Отабеку в глаза, его голос был тихим, но четким. — Я… Я стараюсь верить, что в каждом человеке есть хорошее. — Он замолчал, сглотнув. — Но вы… вы совершили преступление. Вы плохой человек. Пожалуйста, оставьте его в покое. Уйдите. — Я не хотел его уничтожать, — звучит слабая, жалкая попытка оправдания. — Лжешь, — отрезает Виктор. — Ты именно этого и хотел. Ты не мог соперничать с ним на льду на равных — он был гением, а ты… трудяга. И ты нашел другой способ победить. Самый грязный. Ты устранил соперника, Алтын. Но ты также стер с лица земли самого сильного, самого яркого, самого невероятного фигуриста, которого я когда-либо видел. Из-за твоей больной, ущербной ревности и похоти. Отабек молчит. Не потому, что нечего сказать. Потому что слова Виктора — это правда, которую он пытался похоронить под тренировками, золотом и навязчивым слежением в соцсетях. — Уходи, — говорит Виктор, и в его голосе уже не только ненависть, но и усталое отвращение. — Уезжай в свой Казахстан, к своим медалям. Играй в идеального сына и чемпиона. Но запомни: для нас, для тех, кто его знал и любил, ты — никто. И если ты когда-нибудь снова появишься на его горизонте… — Виктор не договаривает, но в его сжатых кулаках и напряженной позе обещание ясно. — Витя, хватит. Он все понял. Он уйдет. — Юри кладет руку на рукав Виктора. Отабек смотрит на Юри. В его глазах нет ненависти Виктора. Там есть что-то худшее — высокомерная жалость. И абсолютная, непреодолимая дистанция. Для Юри он не соперник, не враг. Он — опасный элемент, преступник, с которым не разговаривают. Отабек отталкивается от стены и, не глядя на них, идет к выходу. Его шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Сзади доносится тихий, сдержанный голос Юри, обращенный к Виктору на японском. Отабек не понимает слов, но понимает интонацию — успокаивающую, любящую. Дверь за Отабеком захлопывается, отрезая его от их мира. Он стоит на холодном ночном воздухе, а золотая медаль на его шее внезапно кажется невыносимо тяжелой. Его желаемое золото рассыпалось доказательством кражи невинности тела и души. Он сорвал медаль с шеи и сунул ее в карман куртки, словно краденую вещь. Потом пошел прочь от арены, от огней, от праздника, в темноту токийской ночи, понимая, что только что получил свой самый страшный приговор. @christophe-gc Новый пост. Самый новый, даже дата внизу на фото сегодняшняя. Санкт-Мориц. Безупречный, стерильный альпийский шик. Снег еще не выпал, но небо уже стальное, горы — грозовые, синие. И на их фоне — он. Юра. В длинном, дорогом пальто черного цвета. В руках сумка из похожего материала. Лицо спокойное, смотрит прямо в камеру, взгляд — бирюзовый, трезвый, на лице никаких признаков болей и усталости. Он не улыбается, это ведь дорогая съемка для миллионеров-курортников. Потому и выражение модели спокойное, отстраненное, дорогое. Ни следов японского лета, ни смущения, ни боли. Холодная, завершенная красота арт-объекта. Подпись: «Взгляд сверху — Следуйте за своим искусством Y.P. St.Moriz». — Взгляд сверху? Это реклама ебаного курорта. Твой курорт — это деревня в Подмосковье! — Он увеличивает фото. Ищет обман. Находит его в идеальности. Ни одной морщинки на лбу. Ни тени под глазами. Волосы уложены так, будто их не касался ветер с гор. И он, Отабек, только что бегал по Токио как дурак, искал призрак, который уже давно улетел на частном самолете обратно в свой новый город. — Так ты уже там. Осенью. Значит, в Японии… ты уже уезжал. Или даже не приезжал. А я… — Голос обрывается. — А я спрашивал юниора. Слонялся как придурок. Позволил Виктору заткнуть себя как щенка. Позор. Горячий, кислотный, разъедающий изнутри. Он был настолько поглощен своей навязчивой идеей, что даже не подумал проверить очевидное. Крис не стал бы оставлять свой главный актив в японской глуши навсегда. Осень — время возвращения. Время новых контрактов, светских раутов, подготовки к «анклаву творчества», которые, как он теперь понимал, не имели никакого отношения ко льду. Он снова смотрит на фото. На этот холодный, неприступный взгляд. Это не тот Юра, который путал слова по-японски. Это даже не тот Юра с черно-белых фото, чья боль хоть что-то значила. Это… никто. Красивая, пустая оболочка. И самое ужасное — она по-прежнему безумно прекрасна. И он по-прежнему не может оторвать взгляд. — Ну что, «принц льда»? Горы оценил? Воздух свободы поштучно вдохнул? Как кот? Привык к новому лотку с видом на Альпы? — Он жмет на стрелочку нет новых сторис. Нет записей от Юры лично. Только этот одинокий, выверенный пост Криса. Как флаг, водруженный на завоеванной территории: «Забудьте про Японию. Забудьте про боль. Смотрите — он снова безупречен. И он — мой». Отабек откидывается на спинку кресла в номере. Давит ладонями на глазницы. Внутри — каша из эмоций. Ярость на Криса. Глухое бешенство на самого себя. И под всем этим — старая, проклятая тоска. Потому что даже в этом фальшивом, холодном образе он видит то, что потерял. Видит линии шеи, которые помнит на ощупь. Видит изгиб губ, который когда-то кривился в злобной ухмылке, а сейчас просто бесстрастен. Он открывает свою тайную папку. Рядом с фото из Хасецу и черно-белыми «атрибутами» теперь будет висеть это — «Санкт-Мориц». Летний призрак. Весенняя рана. Осенняя икона. — Хоть бы… хоть бы ты выглядел несчастным. Хоть бы на этом промо была хоть капля жизни. Тогда бы я знал, что там, внутри, еще кто-то есть. Кого я… кого я…