Второе место

Санкт-Мориц. Шале «Эдельвейс». Свет софитов мягкий, рассеянный, льстивый, подчеркивающий скулы, идеальную линию подбородка, холодный блеск глаз. Юра сидит в кресле из светлого дуба, одетый в бежевый трикотаж от Loro Piana, который стоит больше, чем месячная зарплата среднестатистического россиянина. На коленях у него лежит Потя, свернувшись в тугой, ворчливый клубок. Кот явно терпит этот свет и камеры только потому, что руки хозяина неподвижны и теплы. Крис стоит за кадром, прислонившись к бару с бокалом минеральной воды. Он не вмешивается, но его присутствие витает в воздухе — незримый редактор, цензор, режиссер. Интервьюер — молодая, улыбчивая женщина из глянцевого журнала о стиле жизни. Ее вопросы пахнут дорогим кофе и безобидным любопытством.

— …И ваш любимый вид спорта, конечно же, фигурное катание? — Она склоняет голову, ожидая предсказуемого ответа.

— Любимый вид спорта — тот, которым можно заниматься наедине с собой. Бег. Плавание. Йога. Где есть только твое тело. — Юра смотрит не на нее, а куда-то в пространство за ее левым плечом, где в окне темнеют горы. Его голос ровный, приятный, с почти неуловимым акцентом. Он говорит на французском, но в интонациях уже нет прежней, вымученной правильности.

— Как долго вы спите?

— Ровно семь часов. С помощью приложения для отслеживания фаз сна.

— Любимая еда?

— То, что готовит наш шеф. Он учитывает мои диетические предпочтения. — Уклончиво. Безлико. Никаких упоминаний о рамене или кацудоне.

— Как вам погода в Санкт-Морице?

— Идеальная для восстановления. Чистый воздух. Спокойствие. — Он произносит эти слова, и они звучат как заученные цитаты из рекламного проспекта курорта. В его глазах — ни капли личного отношения. Он — гид по собственной, безупречно сконструированной жизни.

— Говорят, вы заядлый пользователь Duolingo! Это правда? — Интервьюер переходит к «легкой» части.

— Да, — на лице Юры появляется что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение от выполненного плана. — Мой текущий ударный режим — 317 дней. Не все отношения такие длинные. Я учу французский. Хотя мой преподаватель говорит, что мне пора переходить на более сложные материалы. — Легкая, самоуничижительная шутка разбивает тягостную атмосферу, в ней нет души. Есть только демонстрация дисциплины, еще одного пункта в списке «Как быть идеальным экспатом». И вот последний вопрос. Тот, который всегда задают. Женщина наклоняется чуть ближе, ее голос становится заговорщически мягким.

— Юрий, мир так интересуется… вашей личной жизнью. После всего, что было… Нашли ли вы утешение в чьих-то объятиях? Есть ли особенный человек?

В воздухе повисает пауза. Недолгая, но ощутимая. Крис за кадром не шевелится, но его взгляд становится острее. Потя на коленях у Юры слегка вздрагивает, будто чувствуя напряжение. Юра медленно проводит рукой по спине кота, успокаивая его. Потом поднимает глаза и смотрит прямо в объектив. Его взгляд чистый, пустой и невероятно спокойный. — Нет, — говорит он просто. — Нет особенного человека. И не будет. — Он делает еще одну крошечную паузу, чтобы слова легли правильно. — Я асексуален. И аромантичен. Меня не привлекают ни мужчины, ни женщины. Ни в каком качестве. Он произносит это так же ровно, как говорил о погоде или сне. Как констатацию медицинского факта. В его голосе нет боли, нет вызова, нет даже усталости от того, что ему снова приходится это объяснять. За кадром, кажется, даже у Криса на мгновение сбивается дыхание. Этого не было в сценарии. Интервьюер замирает, пытаясь скрыть шок под профессиональной улыбкой. Она бормочет что-то о «смелости», о «важности говорить открыто». Юра не слушает. Он уже отключился. Его пальцы продолжают автоматически гладить Потину шерсть. Он смотрит в окно на горы, которые ему «идеальны для восстановления». Но в его глазах нет ни гор, ни снега, ни этого люкса, ни камер. Есть только огромная, белая, беззвучная пустота. С ночи в Вене, которую он теперь, наконец, оформил в слова и выставил напоказ, как модный аксессуар. «Я больше не способен чувствовать. Никогда. Вот что со мной стало». А в кармане его идеально сидящих брюк, в выключенном телефоне, лежат непрослушанные голосовые от Кацуки Юри. Радостные, взволнованные, живые. Там, в другом мире, кто-то еще способен радоваться второму месту, любить, чувствовать. Но этот мир для Юры теперь такой же далекий, как и тот, в котором он когда-то летал по льду, сжигая всё на своем пути. Он отрезал себя от всех миров. Остался только этот — белый, тихий, безопасный и абсолютно безжизненный. И его главное достижение — не золотые медали, а 317-дневный ударный режим в приложении для изучения языков. Потому что учить слова — это безопасно. Они ничего не требуют взамен, не причиняют боли, просто есть. Как и он.

— Удачи на «Звездном Льду», Юрий. Без вас сезон в Санкт-Морице был бы в сотни раз скучнее. — Интервью окончено. Юра кивает головой.

«Звездный лед» есть благотворительное шоу-соревнование для катастрофически богатых любителей фигурного катания.

Воздух колкий, альпийский, бьет в ноздри хвоей, жженым каштаном и дорогим парфюмом. По краям льда — шале-палатки с шампанским и фондю. Публика — в норковых шубах и Bogner, смеется сдержанно, аплодирует вежливо. Далеко не Олимпийские игры, только призовой фонд в три раза выше. Отличное соревнование, чтобы попробовать себя перед зрителями. Юра стоит у края льда, закутанный в белое пуховое пальто Moncler до пят. Он похож на принца, занесенного сюда снежной бурей. Внутри — ледяная пустота. Он не хотел выходить. Крис говорил с ним утром, его голос был мягок, как бархатная петля: — Это не соревнование, Юра. Это — hommage. Себе! Просто выйди и покажи им, что такое красота. Без давления. Музыку выберешь любую. Что захочешь. Это напомнит тебе, за что ты всё это любил. «За что любил». Юра уже не помнил. Любовь была сожжена, выморожена, заменена на ровный белый шум асексуальности и аромантичности. Но Крис надавил на единственную оставшуюся кнопку: «Ты — лицо курорта. Это — твой долг перед теми, кто тебя ценит. Они ждут». И вот он ждет своего выхода, слушая, как на льду топчутся какие-то банкиры и наследницы, пытаясь изобразить спирали. Их падения вызывают вежливый, сочувственный смех. Это мир, в котором провал — мил и не страшен. Объявляют его. «Юрий Плисецкий. Олимпийский чемпион. Чемпион мира. Наше сокровище». Он сбрасывает пальто в руки Кристоффа. Под ним — простой черный тренировочный костюм, далек от тех блесток, в которые его упаковывали раньше. Он не собирался стараться. Проедет пару кругов. Поклонится, возможно, пошлет воздушный поцелуй, если будет настроение хорошее. Он выезжает. Лёд под ногами — зеркальный, тёмный, натуральный. Ощущается зимой, холодом, простором. Народ затихает от внезапной игры живого оркестра и тонкой виолончели хрустальные ноты, как падающие снежинки. Музыка, от которой сжимается сердце, если у тебя ещё есть сердце. Юра замирает. Он не планировал этого. Он планировал игнорировать. Ноты впиваются в него, как иголки в онемевшую кожу, пробуждая призрачные ощущения, отталкивается элегантно, как умел прежде. Просто — чтобы двигаться. И его тело вспоминает. Оно помнит, как вес распределяется на ребре конька. Как воздух свистит в ушах на вираже. Как работает каждое сухожилие, каждая мышца, чтобы превратить грубую физику в иллюзию невесомости. Он не делает ни одного сложного элемента. Простые шаги. Двухоборотный риттбергер, больше по привычке, чем для зрителей. Спираль. Но в его движениях есть то, чего не было ни на одной фотосессии, ни на одном выверенном интервью. Легкость, присущая только гениям. Даже вполсилы, даже без души, его катание — это высшая форма поэзии. Каждый взмах руки, каждый наклон головы — безупречен и полон скрытой, невысказанной печали. Он не смотрит на зрителей, только лишь на лёд под ногами. На тёмную, живую гладь, отражающую звёзды и огни шале. И для него в этот момент нет Криса, нет публики, нет прошлого. Есть только это — скольжение, музыка, холодный воздух, обжигающий лёгкие. Он заканчивает, остановившись в центре. Музыка тает, как последняя нота. Тишина. А потом аплодисменты. Громкие, восторженные овации. Крики «Bravo!». Люди встают. Их лица далеки от привычных масок светской любезности, настоящие, ошеломлённые восхищением. Они приехали со всей Европы поглазеть на сломанного олимпийца, но увидели искусство. Даже в урезанном, минималистичном виде. Они увидели магию, которой нельзя научиться, которую можно только принести в мир, как дар или проклятие. Юра стоит, тяжело дыша. Пар от его дыхания клубится в холодном воздухе. Он слышит эти аплодисменты. И чувствует знакомое, как будто забытое тепло. Прилив крови к щекам. Ускоренное биение сердца от нагрузки. И странное, забытое ощущение — принятия. Чистого, немудрящего, не требующего ничего взамен. Эти люди не ждут от него скандала, не ждут исповеди. Они аплодируют тому, что он ТОЛЬКО ЧТО сделал. Тому, что он ЕСТЬ на их льду. Плисецкий поднимает голову и впервые за вечер смотрит на них не через призму цинизма или отстранённости. А просто видит: улыбки, сияющие глаза, дети, которые машут ему руками. Лицо курорта? Нет. В этот миг он просто Юра. Тот, кто катает лучше всех. Он кланяется глубоко, от души, как делал в детстве, когда выигрывал свои первые соревнования и был счастлив просто оттого, что катался.Когда он уезжает со льда, его трепетно окружают люди. Пожилая дама с глазами, полными слёз, берёт его руку: — Merci, jeune homme. C'était divin. Банкир, который час назад падал на ровном месте, хлопает его по плечу: — Невероятно! Я и не знал, что это ТАК! Теперь я понимаю, почему страна выделяет деньги на этот спорт! Крис подходит к нему сбоку, его лицо — маска удовлетворённого режиссёра. — Видишь? Они любят тебя. По-настоящему. Юра не отвечает. Он позволяет службе безопасности проводить его к теплому шатру Canel, ему приносят глинтвейн, сразу же сжимает кружку в руках, чувствуя тепло. Осознание согрело его почти родным теплом: его навык, его «магия», как они это назвали, всё ещё существует. Что она всё ещё может что-то значить для кого-то. Что он может дать что-то миру, кроме своей боли и своего красивого, пустого лица. Восторг, всё ещё сыплющиеся комплименты, небольшие коробочки и угощения, что официанты стали подносить к его столику совсем окончательно его разморили. Юра как будто вернулся на время домой в Хрустальный, где на него сыпались подарки и цветы. Это его новый дом, такой же приветливый и ослепительный. Он смотрит на лёд, где теперь катаются другие. На тёмную гладь, которая всего несколько минут назад была его территорией. И впервые за много-много месяцев в его ледяной, белой пустоте появляется крошечная, едва различимая трещинка. Через неё пробивается свет ощущения того, что, возможно, не всё ещё кончено. Что даже в этой новой, искусственной жизни может быть место для чего-то настоящего. Хотя бы на четыре минуты под лунным светом и тихую виолончель, среди чужих, но искренних аплодисментов. Солнце, отражённое от белоснежных склонов, слепило даже сквозь тёмные очки. Воздух был таким чистым и колким, что каждый вдох обжигал лёгкие, но не больно — будто промывал их изнутри. Юра шёл не спеша, его длинное красное пальто развевалось на ледяном ветру. Небольшая прогулка по окрестностям — серьёзный шаг в его затворнической жизни. Ведь люди смотрели на него. Сначала как диковинку, звездного мигранта, но уже после проката увидели в нем своего. Местная аристократия, приезжая богема, инструкторы по горным лыжам в красных куртках — они кивали ему, улыбались. — Guten Tag, Herr Plisetsky! — Bonjour, Юрий! Прекрасное выступление на озере! — Ciao, bello! Ты затмил все наши жалкие попытки! Он кивал в ответ. Сначала автоматически, потом — все более естественно. Уголки его губ дрожали, пытаясь сложиться в ответную улыбку. Это был странный, почти забытый рефлекс. Мышцы лица протестовали, но подчинялись. Он зашел в спортивный бутик, где продают одежду для апарески, настоящий, пахнущий вкусными духами и новыми писками спортивных мод. Колокольчик над дверью звякнул и продавец, пожилой мужчина с лицом, обветренным альпийскими ветрами, поднял на него глаза широко улыбаясь. — А, наш чемпион! Искали что-то для катания на нашем прекрасном льду? — Юра остановился у стеллажа с коньками. Его взгляд скользнул по новым, блестящим моделям, но остановился на классических, профессиональных фигурных ботинках. Он взял одну пару, повертел в руках. — Мне нужны… коньки, — сказал он, и его голос прозвучал чуть неуверенно. Он так давно ничего не покупал сам. Все появлялось само — от Криса, от стилистов. — Конечно! Размер? — продавец уже двинулся к нему. Юра назвал размер. Старый, привычный размер, который не менялся с шестнадцати лет. Продавец принес несколько моделей. Юра сел на деревянную скамью, снял свои ультрамодные, но невероятно неудобные ботинки, которые Крис считал «эстетически подходящими», и примерил первые профессиональные. И тут он понял. Понял разницу. Его нога погрузилась в жесткий, но идеально повторяющий ее форму ботинок. Пятка встала на место. Лодыжка получила поддержку. Не было ни одного лишнего миллиметра, ни одного натирающего шва. Это была не обувь. Это было продолжение тела. Инструмент, заточенный под одну-единственную функцию — превращать движение в полет. Он встал, сделал несколько шагов по ковровому покрытию. Чувство было… правильным. Твердая опора. Полный контроль. Не та скованность и неуверенность, которые он чувствовал в подаренных Крисом коньках, где все было подчинено внешнему виду, а не функциональности. — Как ощущения? — спросил продавец, наблюдая за ним профессиональным взглядом. — Хорошо, — сказал Юра, и в его голосе прозвучала редкая, чистая нота удовлетворения. — Очень хорошо. Он купил их. Простым движением карты, без колебаний. Не спрашивая разрешения у Криса. Это был его выбор. Его решение. Маленькое, но значимое. Выйдя из бутика с новой, неброской спортивной сумкой через плечо, он почувствовал странную, почти детскую радость. Как будто он только что совершил что-то важное. Плисецкий пошел дальше по каменной улице, и его походка изменилась. Стала увереннее. Тяжесть новых коньков в сумке придавала устойчивости, чувствовал их вес, их потенциал. Он представлял, как заточит лезвия, как выйдет на лед озера на рассвете, когда никого не будет, и просто… попробует наработать некоторые прыжки для себя. Чтобы почувствовать, как настоящий лед встречается с настоящим коньком. Чтобы вспомнить, каково это — не быть скованным. Он проходил мимо кафе, и оттуда вышла знакомая пара — те самые пожилые швейцарцы, что аплодировали ему громче всех. — Юрий! — окликнула его дама. — Вы уже купили новые коньки после того триумфа? Мы видели, как вы вышли из бутика! — Он остановился, позволил им приблизиться. — Да, — сказал он, и на его лице, почти без его воли, расплылась настоящая, хоть и небольшая, улыбка. — Старые были… не очень удобные. — О, вы должны беречь свои ноги! — воскликнул ее муж. — Такое сокровище! Приходите завтра на утренний лед! Мы с женой будем делать наши жалкие круги, а вы покажете нам еще раз ваше волшебство! Они говорили с такой простой, не требующей ничего искренностью, что Юра не смог отказать. Он кивнул. — Хорошо. Попробую. — Плисецкий шел по променаду Санкт-Морица, и впервые за долгое время это место не казалось ему декорацией. Оно казалось… просто местом. Где есть лед. Где есть люди, которые ценят его за то, что он умеет. И где у него теперь есть свои собственные, идеально сидящие коньки.

***

Огромный камин потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на стены, увешанные современным искусством. На широком экране с разрешением 8K шла трансляция из Москвы. «Ростелеком». Лед сиял под софитами, красно-синяя графика мелькала на бортах. На экране — Отабек Алтын. Короткая программа. Юра сидел на огромном диване, поджав ноги, обхватив колени руками. Рядом, развалившись в кресле, с бокалом вина наблюдал Крис. В комнате были еще пара гостей — галерист из Цюриха и его партнер, так и не разобравшийся в своем гендере. Все смотрели на экран с вежливым интересом людей, для которых спорт — это экзотическое развлечение. Отабек начинал свою программу. «Сканер». Монотонная, давящая виолончель. Его движения — резкие, выверенные, безупречные с точки зрения механики. Четверной тулуп, выход в дорожку, сложные каскады. Мощно. Без единой ошибки. Гроссмейстер, играющий в шахматы со льдом и собственным телом. — Ух, какая мощь! Настоящая машина! — Галерист присвистнул — Да, впечатляет, — кивнул его партнер. — Но… черт, как-то безрадостно. Как будто робот. — Это и есть его концепция. Лед как территория. Человек как функция. Довольно мрачно, но последовательно. — Крис, не отрывая взгляда от экрана, сделал глоток вина. Все смотрели, завороженные этой ледяной, бездушной эффективностью. Все, кроме Юры. Он смотрел, но его взгляд снова пуст. Видел знакомые движения, знакомые прыжки, но они не вызывали в нем ничего. Ни зависти, ни злости, ни восхищения. Только тихое, глубокое безразличие. Когда Отабек закончил, зал в Москве взорвался овациями. Судьи выставили колоссальные баллы. Отабек стоял в центре, тяжело дыша, его лицо — все та же каменная маска. Ни радости, ни облегчения. Просто констатация выполненной работы. — Ну? Все-таки впечатляет, не так ли? Историческая техника. Шесть четверных в двух программах на этот сезон — это… — Крис обернулся к Юре, жадно впиваясь в спокойное лицо. — Уродство, — перебил Юра. Его голос тихий, но ясным в тишине комнаты. Он не отрывал взгляда от экрана, где сейчас показывали повтор прыжка в замедленной съемке. — Он всегда так катался. Механика. Попрыгал свои прыжки. Сделал сальто. Толку-то? — Толку в том, что он выигрывает, дорогой! — Галерист засмеялся над ощущениями Плисецкого. — Выигрывает, — повторил Юра без интонации. Он наконец оторвал взгляд от телевизора и посмотрел в огонь камина. — И что? Зал кричит сегодня, а завтра забудет, как он прыгнул. Потому что в этом нет… — он искал слово, — …искры. Нет жизни, это не чемпионат по прыжкам, а, мать вашу, фигурное катание. — А что, по-твоему, должно быть? — Крис поднял бровь заинтересованно. Юра пожал плечами. Жест был таким естественным, таким не-артистическим, что это выглядело почти вызывающе. — Не знаю. Чувство. Даже если это чувство — ненависть, отчаяние, радость. У него внутри пусто. И это видно. Он не владеет коньком, только обрабатывает его о лед. На экране начался повтор и произвольной программы Отабека. «Тление». Музыка с гулом и выкриками. Отабек носился по льду, выписывая сложнейшие связки, взрываясь прыжками. Это был триумф силы и выносливости. Но в глазах Юры, мельком бросившего взгляд, не появилось ни искры интереса. — Смотри, какой проход! — воскликнул галерист. — Да уж, не остановить, — согласился его партнер. Юра вздохнул. Длинный, усталый вздох. Он отодвинул плед, встал. — Я пойду. Надоело. — Крис посмотрел на него с легким удивлением. — Ты не досмотришь? Финал? Он же явно выиграет. — Конечно, выиграет, — сказал Юра, уже направляясь к выходу из гостиной. — Кто же еще? Мне все равно. Он произнес это так просто, так искренне, что это прозвучало страшнее любой ненависти. Какое тут могло быть пренебрежение или желание кольнуть, в Юре нет места такому отношению к Алтыну, одно лишь бесконечное безразличие. Отабек Алтын, его техника, его победы, его «исторические» прыжки — все это перестало иметь для Юры какое-либо значение. Это был просто шум. Фон. Еще одна телепередача. Он ушел в свою часть шале, оставив гостей и Криса смотреть на триумф человека, который когда-то был центром, самым важным из людей. Крис проводил его взглядом, потом медленно повернулся к экрану, где Отабек заканчивал программу в позе «затухания». Зал ревел. Судьи готовились выставить еще более невероятные баллы. — Интересно, — тихо сказал Крис, больше себе, чем гостям. — Он говорит «бездушно», а сам на том любительском льду показал больше души за четыре минуты, чем этот за всю карьеру. И даже не понимает этого. Гости переглянулись, не совсем понимая, о чем он. А Юра в своей комнате уже включил ноутбук. Не для того, чтобы досмотреть соревнования. Он открыл сайт Санкт-Морица с расписанием льда на озере. Завтра утром, с семи до восьми, лед будет расчищен. Никого не будет. Только он, его новые коньки и тишина, нарушаемая лишь скрипом лезвий и его собственным дыханием. Вот что имело значение. Не прыжки Отабека. Не его золото. А эта тишина. И чувство полного, безраздельного владения пространством, которое рождалось не из сложности элементов, а из простого, совершенного умения скользить.