Второе место

Милан. Арена «Фила Лидо». Финал Гран-При.

Воздух гудит от напряжения, как натянутая струна. Отабек только что откатал свою произвольную. «Тление» превратилось в холодный, абсолютный триумф. Шесть четверных. Без сучка, без задоринки. Апокалиптический, лишенный души шедевр технического мастерства. Зал стоя аплодирует этой демонстрации силы и выносливости. Золото финала Гран-При — у него в кармане. Это пик. Абсолютная вершина сезона. Он должен чувствовать пустоту, ледяное удовлетворение, предсказуемость победы. Но он чувствует другое. Жгучую, невыносимую спешку. Он едва дожидается оценок, кивает на поздравления тренера и, стиснув зубы, пробивается сквозь толпу журналистов и охранников в раздевалку. Его телефон уже в руке. Он не смотрит на сообщения от федерации, от родных. Он лихорадочно открывает Instagram. @christophe-gc Профиль Криса. И там — свежие, сегодняшние сторис. Санкт-Мориц. Утро. Солнце, слепящее белизной снега. На заднем плане — замерзшее озеро, по которому скользят фигуристы-любители. А на переднем — Юра стоит у края льда, поправляя конек. Его лицо, повернутое в три четверти, залито солнечным светом. Он сосредоточен. Спокоен. Жив. И он находится не в какой-то абстрактной Швейцарии. Он в Санкт-Морице, даже геометка стоит. До которого от Милана — три с половиной часа на машине через перевал Малойя. Почти рукой подать. Отабек увеличивает картинку. Видит каждую деталь. Влажные от пота волосы, собранные в низкий хвост. Легкий румянец на щеках от мороза и нагрузки. Новые, профессиональные коньки на ногах — не те показные, гламурные, что были раньше. Он тренируется. По-настоящему. Не для шоу. Для себя, своей душию. Следующая сторис: Юра делает простые шаги по кругу, но в этих шагах та же гипнотизирующая легкость, что и на том благотворительном вечере. В кадр попадают лица других катающихся — богатые наследники, уставшие от шампанского светские львицы. Они смотрят на Юру с восхищением учеников, наблюдающих за мастером. Подпись Криса: «Утренняя медитация мастера. В этом году все помешаны на льду, но все знают, кто тут правит». И следующая — видео. Короткое. Юра исполняет тройной аксель. Не четверной, не каскад. Простой, чистый, но идеальный тройной аксель. Высота, легкость, приземление без единой дрожи. И после приземления быстрая, смущенная улыбка, которую он пытается скрыть, отвернувшись. Ему явно сделали комплимент за кадром. Эта улыбка, эта мгновенная, искренняя реакция — как нож в сердце Отабека. Он сидит на скамейке в раздевалке, в костюме победителя, с золотом, которое еще не успели отобрать, и чувствует, как все внутри него срывается с петель. Диалог в его голове звучит как шизофренический спор: Голос Разума: Ты только что выиграл финал Гран-При. Ты лучший в мире. У тебя всё по плану. Сядь, выпей воды, прими поздравления. Голос Животного: Он в трех часах езды. ЖИВОЙ. Тренируется. Улыбается. БЕЗ ТЕБЯ. После всего, что ты сделал, — он улыбается. Он должен страдать. Он должен помнить. Он должен… Голос Разума: Он асексуален и аромантичен. Он сказал это всему миру. Ты для него — ничто. Меньше, чем ничто. Ты — травма, которую они препарировал и продали диагноз. Голос Животного: Вранье! Это вранье Криса! Посмотри на него! Он дышит, он потеет, он ЧУВСТВУЕТ лед! Это не труп! Он не может просто… выключиться! Я знаю его тело лучше, чем он сам! Я знаю, что в нем есть! Отабек вскакивает. Не может усидеть. Он мерит раздевалку шагами, его кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. — Три часа, — бормочет он вслух, голос срывается. — Всего три часа. Он представляет себе дорогу. Тоннели, серпантины, снежные перевалы. И в конце — этот курортный хутор, эта ледяная гладь, и на ней — он. Такой близкий. Такая же плоть и кровь, как на этих фото. Не пиксели на экране. А реальность, до которой можно дотронуться. Он вспоминает слова Виктора в Токио: «Ты не имеешь права появляться там, где он может быть. Ты не имеешь права дышать в его сторону». — Имею, — шипит Отабек в пустоту раздевалки. — Имею право. Я… Я был первым. Я был… всем. Я сделал его тем, кем он стал. Это бред. Он это понимает, но этот бред сильнее его, сильнее логики, сильнее страха, сильнее стыда. Он достает другой телефон, личный, на котором нет ничего, кроме навигатора и браузера, набирает в поиске: «Коршеринг автомобиля Милан срочно». Пальцы дрожат. Потом — «дорога Милан Санкт-Мориц сейчас». Он видит маршрут. 3 часа 27 минут. Если взять мощный внедорожник, если ехать ночью, если… Дверь раздевалки открывается. Заходит его тренер, Даурен, с сияющим лицом. — Бек! Ты где? Все тебя ищут! Пресс-конференция, потом банкет от спонсоров! Ты король сезона! Отабек медленно поворачивается к нему. Его лицо должно быть маской чемпиона. Но оно — искажено внутренней борьбой. Глаза горят лихорадочным блеском. — Я… Мне нужно уехать. Срочно. — Что? Куда? Ты шутишь? Здесь половина федерации, все спонсоры… — Мне все равно! — голос Отабека срывается на крик, эхо гулко отдается по кафельным стенам. — Я должен… Я должен кое-что проверить. — Даурен отступает на шаг, пораженный. — Проверить? Что? Бек, ты в порядке? Ты только что выиграл всё! — Это не ВСЁ! — Отабек бьет кулаком по металлическому шкафчику. Звон стоит в ушах. — Это ничего! Пыль! Я видел… — он замирает, понимая, что не может объяснить. Не может сказать, что его величайший триумф обесценился за пять минут просмотра чужих сторис. — Я еду. Скажи им, что я заболел, что у меня золотуха и умерла собака. Что угодно. Он хватает свою спортивную сумку, вываливает из нее все, кроме паспорта, кошелька и телефона с открытым маршрутом. Оставляет висеть на крючке парадный костюм. Медаль воровато прячет в карман черной куртки сборной с голубой вышивкой. — Бек, опомнись! Это карьера! — кричит ему вдогонку Даурен, но Отабек уже вылетает в коридор. Он по служебным коридорам, как преступник, натыкаясь на людей, не слыша окликов. В его голове стучит только один ритм: три часа, три часа, три часа, он живонтамон жив. Он вырывается на холодный миланский воздух, ловит такси, выкрикивает адрес первой попавшейся на глаза станции проката дорогих автомобилей. Он готов заплатить любые деньги. Ему нужна скорость. Нужно добраться до этой проклятой, прекрасной горной деревни и увидеть. Увидеть своими глазами. Убедиться, что это не мираж. Что тот, кто свел его с ума, кто продолжает сводить с ума, — реален. И что он, Отабек Алтын, еще может что-то изменить. Алтын знает только, что должен быть там. Сейчас. Потому что расстояние в три часа — это не расстояние.Это приговор его безумию, и он готов на всё, чтобы его отменить. Даже если цена — его идеальная, пустая карьера, которую он только что завоевал. Три часа по автостраде A8, затем серпантин перевала Малойя. «Мерседес» G-класса рвет темноту длинными щупальцами фар. Салон пропитан животным напряжением, исходящим от водителя. Отабек вцепился в руль так, что кожаный обод скрипит. На панели навигатора горит единственная точка — Санкт-Мориц. Расчетное время прибытия: 01:47. Первые полчаса он ехал в гробовой тишине, сжав челюсти, пытаясь загнать обратно демонов. Не вышло. Тогда он включил телефон, поставил на подставку, чтобы любоваться видео Криса, играющим на повторе. Юра в темно-синем трико с высоким вырезом — простом, но идеально сидящем. Он разговаривает с кем-то за кадром на беглом, уверенном французском. Голос ровный, почти педагогичный: — Non, non, le poids doit être ici, sur la carre extérieure. Regardez… Он делает несколько шагов, показывает базовое скольжение. Потом, без всякой подготовки, как будто просто вдохнул глубже, уходит во вращение. Бильман. Идеальный, безупречный бильман. Его спина выгибается неестественно пластичной дугой, нога закинута за голову, пальцы конька почти касаются затылка. Он вращается быстро, ось — стрела, ни единого колебания. Такого бильмана не делала ни одна женщина в мире в этом сезоне. Это уровень мастерства, доступный единицам в истории, и Плисецкий за этот бильман получал всегда сверх меры. Заслуженно. Такая красота обезоруживала Отабека, он уже успел признать, что не может жить без Плисецкого, что все его титулы и медали — всё только для того, чтобы он на него посмотрел. За кадром слышны восхищенные возгласы. Юра выходит из вращения так же легко, как вошел, и продолжает объяснение, как будто только что не совершил чудо. Подпись Криса: «Звездочка здесь только одна». Отабек смотрел на это и чувствовал, как мир сужается до размеров экрана и гудения двигателя. Юра не просто «катался». Он работал над формой. Восстанавливал. Шесть месяцев. Полгода тихой, упорной работы вдали от всего. И он достиг того, о чем другие могут только мечтать. Он говорил на чужом языке, владел своим телом и, судя по всему, коньком тоже. И вот теперь Отабек мчится к нему. И по дороге его настигают монологи. Он говорит вслух, перекрывая шум двигателя и голос с видео. Сначала тихо, потом всё громче, пока не начинает кричать в пустой салон. — Он мой, — шипит он, обгоняя фуру на слепом повороте. — Мой. Я его нашел. Я его… сделал. Всё, что он умеет, — это потому что я был рядом. Потому что он хотел быть лучше меня. А теперь он крутит свои штучки для толпы жирных банкиров. Он бьет ладонью по рулю. — Бильман! Идеальный, сука, бильман! А я? Я прыгаю свои четверные, как дурак, а они говорят — без души! А у него душа? Какая душа? У него ничего нет! Он сам сказал! Пустота! — Он замолкает, переводя дыхание. Потом голос становится тише, заговорщическим, будто он строит план. — Ладно. Ладно. Я приеду. Узнаю, где он живет. Это просто. Все знают его в этой деревне. Я увижу его. Не на экране. Настоящего. Спрошу… спрошу… — он теряется. Что спросить? «Как дела?» «Почему ты улыбаешься?» «Почему ты живешь без меня?» — Нет, — качает он головой. — Не спрашивать. Показать. Показать ему золото. Нет, не золото. Показать ему… себя. Что я здесь. Что я прошел через всё это дерьмо, через все победы, и я здесь. Из-за него. Потому что он не дает мне покоя. Никогда не давал. — Он представляет встречу. Фантазия разгорается, пьяная от скорости и бессонницы. — Он испугается. Увидит меня и… задрожит. Вспомнит всё. Вспомнит Вену. И тогда… да нахуй он меня пошлет. — Он видит это в деталях: вот он подходит к нему на пустом ночном катке. Юра оборачивается. Его глаза расширяются от ужаса. Он пытается уйти, но Отабек хватает его за руку и больше никогда не отпускает, потому что жить без него невозможно. Потому что вся эта мишура только ради него! — Ты думал, можно просто сбежать? — говорит он своим самым низким, опасным голосом. — Построить себе новую жизнь из швейцарского шоколада? Я не позволю. Ты мой. Ты был моим в грязи, будешь моим. В фантазии он не избивает его. Он даже не кричит. Он просто говорит. И Юра слушает. И в его пустых глазах что-то вспыхивает — страх? Признание? Старая, больная привязанность? Неважно. Важно, что он реагирует. Что Отабек снова может до него достучаться. — А потом… — Отабек мрачно усмехается сам себе. — А потом, да, он пошлет меня нахуй. Или позовет полицию. Или Крис прибежит со своими охранниками. И это будет… конец. — Он въезжает в тоннель гор. Огни сливаются в длинные желтые полосы. Его лицо в зеркале заднего вида — изможденное, с лихорадочным блеском в глазах, с тенью отвращения. Он не похож на чемпиона гран-при. Он похож на беглеца. На маньяка и преследователя. — Это безумие, — тихо говорит он своему отражению. — Я разрушаю всё. Карьеру. Репутацию. Всё. — Отражение молчит. А потом он добавляет, уже почти шёпотом: — Но он стоит того. Он всегда стоил того. Даже если это последнее, что я сделаю. Увидеть его. Ещё раз такого красивого. Сволочь, какая же ты сволочь. Навигатор издает щелчок. Женский голос объявляет: «Через пятьсот метров прибытие в пункт назначения. Санкт-Мориц». Отабек выключает видео. Глушит двигатель на секунду в тени высоких елей на въезде в город. Его руки трясутся. Он смотрит на огни курорта, разбросанные по склону горы, как рассыпанные драгоценности. Отабек делает последний глубокий вдох. — Ну что, Юра, — бормочет он, снова заводя мотор и направляя машину вниз, к сияющему сердцу ночного Санкт-Морица. — Давай посмотрим, куда упала твоя звезда.

***

Безумие привело его на улицы городка, но на пороге этого сверкающего, застывшего в альпийском перфекционизме рая безумие столкнулось с правилами. Отабек вышел из внедорожника в том, в чем бежал: в темных спортивных штанах, простой черной олимпийке и длинной теплой куртке — функциональной, небрежной, как полагается на чемпионатах. Его волосы смешно всклокочены после быстрой езды с открытым окном, лицо — бледное, с резкими тенями под глазами. Он пошел по центральной улице, мимо витрин, где на одном манекене было надето больше, чем он зарабатывал за месяц в начале карьеры. Воздух наполнен искусственной хвоей, дорогим шоколадом и абсолютной, безраздельной уверенностью в завтрашнем дне. Сначала на него смотрели просто как на чужеродный элемент. Азиатская внешность, спортивная, почти грубая походка — здесь такие либо обслуживающий персонал из лучших отелей, либо случайные зеваки-нувориши. Он прошел мимо террасы одного из баров, где на больших экранах еще показывали повторы его же победы в Милане. Там сидели молодые люди в идеально сидящих пуховиках Moncler, попивая глинтвейн. — Смотри, — один из них ткнул пальцем в экран, где в замедленном повторе летел четверной лутц Отабека. — Зверь, а не человек. Интересно, сколько ему платят? — Говорят, немного по нашим меркам, — пожал плечами другой. — Но зато патриот, скромняга. Не то, что тот русский ребенок. Отабек замер, услышав такое определение, вмиг обернулся на людей, смотревших на экран, а не на него. Они не узнали его. Он был для них телевизионной картинкой, абстракцией. Вживую, в грязных кроссовках и с безумным взглядом, он не имел ничего общего с тем железным чемпионом на экране. Он пошел дальше, и его заметили уже те, кто смотрел трансляцию внимательнее. Пара пожилых итальянцев, выходивших из ресторана с мишленовской звездой. — Прошу прощения, — мужчина прищурился, глядя на Отабека. — Но вы… чемпион? Тот, из Милана? Отабек кивнул, не останавливаясь. — Да. — Итальянцы переглянулись в недоумении. — Что вы делаете в Санкт-Морице в такой час? После такой победы? — Я ищу человека, — бросил Отабек через плечо, чувствуя на себе их взгляды — смесь восхищения и легкого осуждения. Чемпион мира, бродящий ночью по курорту в таком виде, — это было необычно. И вот, наконец, он набрел на более шумную группу. Молодые люди и девушки московского происхождения, явно под шафэ, вывалились из какого-то клуба. Дилетанты, которые заинтересовались фигурным катанием только после того, как увидели Юру на озере. Один из парней, в розовой рубашке и с сединой в висках, сто процентов сын какого-нибудь олигарха, тыкнул пальцем в Отабека. — Ой, бля, смотрите! Да это ж тот казах! Только что по ящику прыгал! — Его окружили мгновенно. Запах дорогого парфюма, коньяка и снега. — Вау! Алтын, да? Ты как тут оказался? — Ты ищешь Юру? Плисецкого? — девушка в норковой жилетке хихикнула. — Все его ищут. Он тут наша местная достопримечательность. — Отабек почувствовал, как в висках застучало. — Да. Где он? — А ты в чем приехал, чемпион? — парень в розовой рубашке окинул его насмешливым взглядом. — Ты же понимаешь, что в Санкт-Морице то, как ты выглядишь, в сто раз важнее того, что ты говоришь? — Правда, милый, ты похож на того, кто приехал чинить снегоуборочную машину. Хочешь, чтобы тебе сказали, где Юра? Сначала приведи себя в порядок. Хотя бы вон в том бутике. — Другая указала на освещенную витрину в два этажа — элитный спортивный магазин, который, несмотря на время, был еще открыт. Унижение кипело в груди Отабека кислотной волной. Эти выпившие детишки, для которых он был цирковым атлетом, учили его правилам в мире, который куплен их родителями. Он хотел развернуться и уйти. Но цель была слишком близка. Он видел на их лицах — они знают. Знают, где живет Юра. Их просто нужно удивить. — Хорошо, — проскрипел он сквозь зубы, но зашел в бутик. Продавцы, уставшие, но безупречные, смерили его вежливым отстраненным взглядом. Он подошел к стойке. — Мне нужна… одежда. Чтобы здесь ходить. — Конечно, сэр. Какой размер? — Продавец-мужчина кивнул без эмоций. Пока Отабек выбирал — простые темные брюки, тонкий свитер из кашемира, легкую, но очень теплую пуховку без логотипов, — группа дилетантов ввалилась в магазин следом. Они устроились на кожаных диванчиках, наблюдая за спектаклем. — И обувь, — сказал Отабек, глядя на свои потрепанные кроссовки. — У нас есть прекрасные зимние ботинки от… — Да, вот те. — Он помнил, как на одном из фото у Юры были такие же ботинки. Переодеваясь в примерочной, он чувствовал себя идиотом. Он, Отабек Алтын, чемпион, переодевался по приказу пьяных мажоров, чтобы получить информацию. Ткань свитера обнимала его невероятно мягко, почти невесомой. Она ничего не весила, но давила на плечи тяжелее любого снаряда. Когда он вышел, неловко прячущий руки в карманы, группа ахнула. — Вау! Теперь другое дело! Теперь ты смотришься как свой! — Да, ты заслужил узнать. — Но их внимание переключилось на что-то другое. Пока Отабек переодевался, он оставил свою старую куртку на стуле, когда продавец взял ее, чтобы убрать, из ее кармана выпало и покатилось по полированному полу золото. Медаль финала Гран-При. Массивная, тяжелая, с рельефным изображением из нескольких оттенков золота. Она звякнула о камень, заставив всех вздрогнуть. Наступила тишина. Все замерли, глядя на лежащий на полу кусок металла, который был синонимом абсолютной победы в их новом увлечении. Парень в розовой рубашке первый опомнился. Он наклонился, поднял медаль. В его глазах было же не насмешливое пренебрежение, а неподдельное, почти детское благоговение. — Черт… Это же… настоящее. — Он повертел медаль в руках, ощущая ее вес. — Ты это… только что выиграл? Отабек молча протянул руку. Парень, почти нехотя, отдал ему медаль. Золото еще кого-то удивляло. Ее холодный вес снова лег в ладонь. Этот простой предмет произвел эффект, которого не добилась бы никакая одежда. Настоящий подвиг тела. В этом мире, где все и всех можно купить, подвиг был самой редкой валютой. — Юра живет в шале «Эдельвейс» на склоне, над озером. Там только одно такое, Крис арендует его на сезон. Дойти можно по той тропе, — Девушка показала рукой в сторону темноты за окном. — Но… он, наверное, спит. И ты его не увидишь сегодня, они не любят незваных гостей. Но ты можешь прийти к ним на каток завтра, они наверняка будут рады видеть коллегу. — Смешно. Крис и Юра никогда в жизни не будут рады его увидеть. — Мне нужно сейчас. «Эдельвейс», да? — Конечно, «Эдельвейс», где же еще мог прорости красивый редкий цветок. — Да, почти на самой высоте. — Отабек кивнул, сунул медаль в карман новых брюк. Благодарить не стал. Он просто повернулся и вышел из бутика в ночь. Белый снег хрустел под подошвами новых, непривычно тихих ботинок. Кашемировый свитер держал тепло идеально, без лишнего объема, пуховик был легким как перо. В этом обличье Отабек уже не был пятном на безупречном альпийском полотне. Он был его частью. Загадочной, немного мрачной, но уместной. Прохожие, редкие в этот час, бросали на него взгляды оценивающие. «Свой, но не отсюда. Интересно». Его азиатская внешность теперь работала на него — экзотическая деталь, а не красный флаг ошибки. И с каждым шагом вверх, к темному силуэту шале, одиноко стоявшего на уступе, его пальцы в кармане все крепче сжимали холодный металл. Золото. Финал Гран-При. Милан. Его первое золото гран-при. Но кажется, как будто их у него немерено. Плисецкий же говорил ему: «Алтын, золота никогда не получит, он его просто не заслуживает, слишком плохо катается». Но он ведь его получил. — Ты никогда не выиграешь финал Гран-При, Алтын, — сказал он тогда не со злостью, а с холодной, почти научной уверенностью. — Можешь подойти близко, но все равно проиграть. А теперь этот тяжелый, холодный диск в его кармане кричал обратное. Он был не просто близко, он победил, и Юра обязан увидеть этот триумф своими глазами. Он остановился, достал медаль. При свете луны, отражавшейся от снега, золото горело тусклым, но несомненным блеском. Погладил пальцем рельеф — чувствуя каждый завиток. Медаль в его руке внезапно показалась не наградой, а трофеем. Вырванным у поверженного врага. Нечестным? Нет, на льду все было честно. Он прыгал там, где другой не мог. Но морально… Это было золото, отлитое из крови Плисецкого. Застыдился своей гордости, сунул медаль обратно в карман подальше от глаз. Отабек стоял в снегу, в пятидесяти метрах от двери, за которой, вероятно, была его цель. Весь его путь — от Милана с его триумфом, через унижение в бутике — привел его сюда. К этой точке. И теперь, когда он был так близко, вся его ярость, вся одержимость, все фантазии о том, как он ворвется и что-то докажет, испарились. Осталась только леденящая неуверенность и этот проклятый, тяжелый кусок золота в кармане. Зачем он здесь? Чтобы похвастаться медалью? Чтобы сказать: «Смотри, я все-таки лучше тебя»? Юра, который говорил, что ему «плевать», скорее всего, действительно пожал бы плечами и вернулся к своему сну. Чтобы извиниться? Слова застряли бы в горле, превратились в хрип. Чтобы снова взять его? Нет, это было ошибкой. Он больше никогда даже не подумает сделать с Юрой подобное. В первую очередь он извинится, да точно. А потом, потом он что-то решит обязательно. Снег, как по команде его грусти, начал падать. Мягкие, крупные хлопья застряли у него в ресницах, таяли на горячей коже лица. Он смотрел на желтый огонек терассы. И вдруг с абсолютной, унизительной ясностью понял: он не войдет. Не посмеет. Не потому что боится Криса или полиции. А потому что боится увидеть в глазах Юры ненависть и обиду.