Второе место

Стеклянная дверь на террасу наивно приоткрыта на сантиметр, ровно настолько, чтобы впустить морозный воздух и выпустить тепло камина. Отабек замер в тени огромной сосны, дыхание застывало белыми клубами в вороте куртки. Он обходил шале уже второй круг, не в силах уйти, и сейчас смотрел сквозь щель, как в замочную скважину. Внутри. Плисецкий живой, не видение, не призрак и не морок, настоящий Юра, которого Алтын не видел, кажется, никогда. Уютный, теплый, домашний в огромном свитере не по размеру и милых тапках с котятами. Такого ли Плисецкого он ожидал увидеть? Нет. Он ждал пьяного мажора, как тот из клуба, который валялся в черной коже и леопарде, размахивая бутылкой Майота. Того светского льва, что был на всех видео и фотографиях Криса. Это был не его Юра, но точно-точно Юра, каким Алтын даже в самых смелых фантазиях себе не представлял. Он стоял за большим кухонным островом, поправляя рукава свитера, норовившие сползти на пальцы. Золотые волосы в свете идеальных ламп скрывали выражение лица, но Отабек точно знал: оно всегда дьявольски красиво. Юра взял ножницы и подтянул к себе вазу с белыми тюльпанами. Наклонился, и его профиль, освещенный огнем, стал таким совершенным, что у Отабека перехватило дыхание. Он подрезал стебли, одно движение — четкое, экономное. Все в нем было таким: выверенным, прекрасным и абсолютно недосягаемым. Из колонок лилась тихая, сложная академическая музыка — что-то современное, с диссонансами. Юра слушал, слегка покачивая головой в такт. Даже не представляя, как сильно будоражит случайного человека рядом. И тут раздался звонок с планшета, стоящего на столе. На экране всплыло имя: ВИКТОР. Юра вздохнул, отложил ножницы, потянулся и принял видеовызов. — Плисецкий! — голос Виктора, искаженный помехами и яростью, грохнул, нарушая гармонию музыки. — Ты сидишь там в своем проклятом Эдельвейсе? Слушай сюда! Этот ебанутый квазахский мудак СБЕЖАЛ! С банкета после победы! Его тренер врет, что он заболел, но все уже знают! Знают, Юр! Он сбежал, и он уже в Санкт-Морице! Я только что говорил с охраной на въезде, им звонил его сумасшедший тренер! Ты слышишь меня? Он едет к тебе! Этот психопат едет к тебе! Закрой все, позвони Крису, вызови полицию, я… Юра слушал, его лицо сначала было бесстрастным. Потом брови медленно поползли вверх. Губы слегка приоткрылись. В его глазах, отражающих мерцание огня, промелькнуло нечто неуловимое, шок трепетный, такой не похожий на страх или отвращение. Будто что-то переломилось, и в этот момент он неудачно отрезает голову цветку. Белые лепестки падают, но Юре их не жалко, он знает, что где-то рядом ходит зверь. Плисецкий даже не успел ничего ответить ошалевшему Никифорову. Его взгляд, скользнув мимо экрана с кричащим мужчиной, упал на стеклянную дверь. На темную фигуру, стоящую за ней. Время остановилось. Юра замер. Его пальцы разжались, планшет со звонящим Никифоровым упал на ковер лицом вниз, приглушив крики. Он не отводил взгляда, жадно смотрел прямо на Отабека. Через стекло, через щель, через метры разделяющего их. Всего несколько шагов, тех запретных, что были сотнями тысяч километров до этого дня. В бирюзовых глазах сотни мыслей, чувств, но первей всех истинное, почти детское удивление. И глубокая, животная растерянность. Как будто призрак из самых страшных кошмаров материализовался не в спальне посреди ночи, а на его собственной, безопасной террасе, среди тюльпанов и подарков от поклонников Санкт-Морица. Отабек, застигнутый на месте преступления, не двинулся с террасы, всё, Юра его заметил, бежать некуда, и потом он так же вторил его взгляду, впитывал, навсегда запоминал бледное лицо Юры. Видел, как его грудь перестала равномерно вздыматься под толстым свитером. Они смотрели друг на друга сквозь стекло. Чемпион мира и его самая большая победа, его самое страшное поражение, его навязчивая идея и его живой, дышащий бог. — Юр! Ты меня слышишь? Юра! ОТВЕЧАЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! — С планшета на ковре доносился приглушенный, отчаянный голос Виктора. Дверь не открылась. Она просто перестала быть преградой. Юра не отпрянул, не сделал шаг. Только отложил в сторону цветы и выпрямился. Молчаливый, ледяной жест допуска: «Делай, что пришел. Мне все равно». Но его грудная клетка под белым свитером дышала чуть чаще, чем минуту назад. Отабек вошел. Холодный воздух с террасы ворвался внутрь, заставив пламя в камине дрогнуть. Алтын в дверном проеме, странный и неуместный, не нашел занятия лучше, сбросил новые ботинки, оставив их на снегу за порогом — автоматический жест, как будто он всегда здесь снимал обувь. Прошел в гостиную, но не нашел себе подходящего места, точно не рядом с Юрой, он собирается отдать ему столько пространства, сколько тот попросит, но только бы видеть его сейчас. Встал посреди комнаты, как монумент собственного безумия, сжимая в кармане медаль. Взглядом скользнул по разбросанным подаркам, по тюльпанам, по планшету, из которого все еще доносилось бормотание Виктора. Юра медленно наклонился и выключил его одним движением. Звонок оборвался, наконец-то стало тихо. — Я выиграл, — голос Отабека прозвучал хрипло, глухо, будто он долго не пользовался им. — Он вытащил руку из кармана, разжал пальцы. Золотой диск финала Гран-При лежал на его ладони, отражая огонь камина. — Финал. В Милане. Золото. — Он протянул руку, как будто показывал трофей на охоте. Юра поднял на него глаза, глазами скользнул по медали без интереса, как раньше скользил по дорогим безделушкам из коробок. — У меня их три, — сказал он ровно, без интонации. — Золотых финалов. В пятнадцать, в шестнадцать и… перед всем этим. Это в три раза больше, чем у тебя. Пока что. — В его голосе не было хвастовства, только констатация факта, сухая и безжалостная. Юра побеждал, он бы и сегодня победил, если бы не сбежал. Отабек почувствовал, как по его спине пробежала знакомая, едкая волна злости, проглотил ее. — Я возьму и чемпионат мира, — выпалил он, впиваясь взглядом в Юру. — В этом сезоне. И Олимпиаду, как только она случится. Все возьму. — Бери. Мне плевать. — Плисецкий отвел взгляд к огню. Его профиль врал сам за себя. Юра только думал, что ему плевать, на самом деле он завидовал возможности исполнять программы для судей, для новых рекордов, не только для баллованых миллионеров, но и для тех, кто тоже считает это большим, чем искусство. Юра убедил себя, что ему было плевать. Спортивные титулы, медали, рекорды — все это ушло от него, осталось там, в Москве, и Отабек принес ему доказательство своей величайшей победы, а Юра лишь пожал плечами, потому что эта победа разворачивалась не в его плоскости, Швейцарии. Отабек опустил руку с медалью. Глупое, детское разочарование смешалось с яростью. — Я сбежал с банкета, — сказал он, уже не хвастаясь, а как бы оправдываясь. — Сразу после награждения. Приехал сюда. — Зачем? — Юра наконец повернул к нему голову. Простейший вопрос. И самый невыносимый. Отабек замер. Что он мог ответить? «Потому что не могу жить, не видя тебя»? «Потому что ненавижу тебя»? «Потому что ты единственное, что имеет значение»? — Просто… чтобы показать, — пробормотал он, отводя взгляд. — Идиотизм. — Родные язвы на языке, как же Плисецкий прекрасен, когда презирает. — Я знаю, смской тебя не вовлечь. Тебе нужны громкие жесты, тебя тяжело удивить. — Наступила тягостная пауза. Отабек тяжело дышал. Юра стоял напротив неподвижно, лишь его пальцы слегка теребили край свитера. — Белые тюльпаны. — развил свою мысль Алтын, прикоснулся к лепесткам в вазе. Кто-то ведь решил, что Юре подойдут эти цветы. Кто этот мужчина? Для Алтына безумно важно знать, кто его поклонники, что разбрасываются дорогими подарками, потому что публичная асексуальность, этот вывешенный на всеобщее обозрение щит, сейчас дал трещину. Отабек все еще мог нарушить его покой. Все еще мог заставить его тело реагировать, потому что даже не подойдя к нему близко, он уже внушил Юре легкую судорогу. Дыхание чуть прерывисто, но все еще со стороны кажется испуганным, как маленький звереныш, что оказался загнан в угол. — Они почему-то решили, что я люблю белые тюльпаны. — Юра пожал плечами, но не оторвал глаз от золотой медали в руках Алтына. — Твоя «показательная» программа здесь, — вдруг сказал Отабек, садясь на пол напротив, уважая незримую дистанцию. — На озере. Музыка, которую играл оркестр, «Тюльпан» называется. Там, после твоего выхода… они все аплодировали. — Это было не соревнование. — Юра медленно моргнул, оказывается, Алтын разбирался в музыке и в оркестрах. Сколького он еще о нем не знал? — Но они увидели в тебе «Тюльпан», ты покорил их. — Отабек больше не может говорить сам с собой, слова вырываются порывисто, жадно. — Они видели то, что хотели видеть, — отрезал Юра. — Это даже рядом не лежит с Гран-при или чемпионатом Европы. — Я видел больше, — тихо сказал Отабек. — Ты такой необыкновенный человек. — Все терпеть невозможно, Алтын делает шаг вперед, пробирается сквозь спутанные мысли. Юра отступает назад, снова шаг, и снова расстояние увеличивается. — Зачем ты приехал? Я тебя не звал! Я видеть тебя не хочу! — Юра отвернулся, когда сокращать дистанцию стало бессмысленно, лишь протянул руку ладонью вперед. — Не подходи ближе! — Второй рукой он закрыл лицо, и вид его стал до такой степени беззащитным, что Отабек отступил. — А я видеть тебя хочу! Почему я просто не могу увидеть тебя? — вопросом на вопрос, но он не знает, что говорить. Плисецкий не должен его прогонять. — Молчи! — Но Алтын не мог молчать, он видит Юру, слышит его дыхание, он так близко, и держаться все труднее. — Чем ты жил? Кто все эти люди вокруг? — Он подходит все ближе, и Юрина ладонь упирается в грудь. — Что ты любишь? — Нет, ничего не люблю! — Но руки Отабека обнимают его ладонь, потирают большими пальцами кожу, и Плисецкий вздрагивает, еще больше раскрывая глаза. Он не может оторвать руку, и Алтын пользуется его беспомощностью. — Зачем ты приехал? — Соскучился. — Пальцами лезет под рукав, нежно гладит белый шрам. На фото он казался прозрачным, но на ощупь такой же теплый, как и все тело Плисецкого. — Ты просто хочешь поиздеваться надо мной. Когда я тут, ты берешь все медали! — Юра отрывает свою руку и отворачивается, он обижен. И обида его имеет место. Отабек только сейчас понимает, как неуместно он выглядит, пришел с медалью к нему в дом, в его город, но он вовсе не пришел смеяться над Юрой, это не в его стиле, его религия — это поклонение Плисецкому. — Что с тобой? — Звук был похож на тревожный всхлип, и Отабек резко его развернул к себе и вздрогнул. Юра не то чтобы плакал, но лицо его исказилось такой болью, что все внутренности Алтына сжались. Такое лицо он видел только единожды и не мог поверить, что увидит его сейчас. Тут же появились и слезы, крупные, как драгоценные камни, блестящие дорожки на щеках, капали с подбородка на мягкую шерсть свитера, впитываясь без следа. Отабек замер, парализованный. Его собственная боль, его маниакальная потребность что-то доказать — всё это смялось и улетело прочь, оставив лишь ледяной ужас и жгучую, незнакомую нежность. Юра перед ним… плакал. — Они… — Голос его звонкий сорвался на первом же слове, превратившись в хриплый шёпот. Он смотрел куда-то мимо Отабека, в угол, где тень от камина колыхалась на стене. — Они платят мне за то, чтобы я катался в популярные часы на их льду. — Каждое слово давалось ему с мучительным усилием, будто он вытаскивал из себя осколки. — Я — достопримечательность Санкт-Морица. Приезжают только посмотреть. — Он закрыл глаза, и слёзы потекли ещё гуще. — А на международную арену… мне нельзя. Не сейчас. Может, никогда. Я не швейцарский фигурист, и чтобы выступить… нужны месяцы бумаг, согласований, разрешений. Показная лояльность. Я должен… Я должен заслужить. Но как? — Он наконец посмотрел на Отабека, и в его взгляде была такая бездна отчаяния, что Отабек почувствовал физическую боль в груди. — Катаясь для богатых старух на благотворительных вечерах? Я никогда не стану спортсменом. — Последнее слово прозвучало как приговор. Он снова отвернулся, плечи вздрогнули под толстой тканью. Вся его осанка, всё его существо кричало о потере. Отабек не думал. Мысли отключились, остался лишь слепой, животный порыв. Он сделал шаг, потом ещё один. Не для захвата. Для… приближения. Медленно, давая Юре время отпрянуть, закричать, ударить. — А ты чемпион, и ты можешь выигрывать. — Но Юра не стал кричать, он просто продолжил высказывать все накопившееся. Он просто стоял, беззащитный и раздавленный. Отабек осторожно, будто боясь распугать, обнял его. Слишком нежно, как не прикасался к нему никогда. Он притянул его к себе, и тонкий, дрожащий затылок упёрся в его подбородок. Чувствовал, как всё тело Юры сотрясает мелкая, беспощадная дрожь, болезненной и тягучей. Юре было плохо, и он не знал, что еще предпринять. — Тссс, — прошептал Отабек в его волосы, голос понизился до хрипа от нахлынувших чувств, которых он даже назвать не мог. — Всё. Молчи. Не реви больше. — Он начал гладить его по спине — медленно, плавно, ладонью, которая всего час назад сжималась в кулак от ярости. Теперь она скользила по шерсти свитера, ощущая под ней хрупкие лопатки, выступающий позвоночник. Он знал. О, как же он знал цену победе — это одно. Но знать цену невозможности победить — это то, что сводит с ума. Юра был создан для льда и триумфа, как птица для неба. Лишить его этого — было убийством, более изощрённым, чем любое физическое насилие. — Ты победишь, — сказал Отабек тихо, но с какой-то железной, новой для него самого уверенностью. — Будет еще куча этапов и чемпионатов, и Чемпионат Европы будет, они не смогут держать тебя вечность. — Он не знал, правда ли это. Но он должен был это сказать. Должен был дать ему хоть какую-то соломинку. Юра не ответил. Он просто вжался лицом в его грудь, в ворот куртки, и наконец издал первый звук — глухое, сдавленное рыдание, которое вырвалось словно из самой глубины. Его пальцы вцепились в бока Отабека. Он плакал. Горько, безнадежно, по-детски. Плакал о своём льду, о своём пьедестале, о том «первом месте», которое было не прихотью, а воздухом, его жизнью. И Отабек стоял, держа его, гладил по волосам, по спине, шептал что-то бессвязное на смеси русского и казахского — «всё пройдёт», «я здесь», «не плачь» — и чувствовал, как в нём самом что-то перестраивается. Его одержимость, его мания, его болезненное желание владеть и ломать — всё это отступило, обнажив нечто более простое и более страшное. Понимание. И ответственность. Он был причиной части этой боли. Но сейчас он был и единственным укрытием от неё. Достаточно было увидеть краешек души Плисецкого, чтобы всё переменилось. Отабек медленно влюблялся. Не в идеал, не в икону, вот в этого сломленного, плачущего человека. «Рано», — подумал Отабек с внезапной, пронзительной ясностью. — «Он ненавидит меня». Отабек стоял, держа Юру, и чувствовал, как тот постепенно перестает дрожать. Тихие рыдания сменились прерывистыми, влажными вздохами. — Прости меня, — прошептал Отабек, губы его почти касались виска Юры. Голос стал совсем низким, сдавленным от непролитых собственных слез. — Что было в Москве и за Вену. За сегодняшний вечер. За то, что я животное. — Его пальцы сжали шею Юры, не душа, а просто держась. — Я знаю, что вину не искупить. Знаю. Но я прошу. Не для себя. Просто… чтобы ты знал. Что я хочу знать тебя, я вижу тебя. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Заплаканное, покрасневшее, невероятно живое и уязвимое. — Я смотрел всё, — признался Отабек, и его глаза бегали по чертам Юры, как будто заново сверяя их с тысячами сохраненных в памяти телефона фотографий. — Все твои интервью. Даже те глупые, где ты в пятнадцать лет говорил про любимый вкус мороженого. Смотрел, как ты смеешься, когда тебя спрашивают про Потю. Как ты закатываешь глаза на вопросы о Крисе. Как говоришь об искусстве — умно, сложно, так, что я не всё понимал, но слушал, потому что это был твой голос. Ты… — он замолчал, подбирая слова, давящиеся комом в горле. — Ты всегда был больше, чем просто тело. Просто прыжки. Я просто… Я не умел это принять. Мне было проще хотеть то, что можно потрогать. А твою душу… ее нельзя было взять силой. Он снова притянул его, уже не так отчаянно, а с какой-то обретенной тишиной внутри. Отабек совершал над собой новый подвиг, говорил ртом о чем даже думать боялся. — Ты самый прекрасный фигурист, которого я когда-либо видел. И самый сильный человек. И… и если бы не было этих дурацких правил, этих бумаг, если бы ты мог выйти в этом сезоне и кататься… — Отабек глубоко вдохнул, и его следующая фраза прозвучала как самое честное, самое немыслимое признание за всю его жизнь. — Я бы уступил тебе. Не потому что должен. А потому что захотел бы. Уступить такому… такому тебе… Юра замер в его объятиях. Он не ответил. Просто не мог, слова застряли где-то в горле, разбитые плачем и этим оглушительным, невероятным признанием. Он лишь прижался лбом к его плечу, и его пальцы, наконец, разжали мертвую хватку на его куртке, чтобы медленно, неуверенно обнять Отабека в ответ. Его рука наткнулась на холодный металл медали в руке Алтына. И тот, недолго думая, повесил ее на шею Юре в прошении о прощении. — Это твоя награда, ты бы победил сегодня. — Где-то на лестнице зашипел Потя, требуя отпустить своего хозяина. — Юра сделал шаг назад, его пальцы сжали холодное золото на своей груди. Лицо, еще влажное от слез, исказилось чем-то острым и жгучим — неприятием, почти физическим отвращением. Он сгреб ленту в горсть и резким движением, от которого медаль грубо дернулась, стянул ее через голову. — Нет, — выдохнул он хрипло. — Не надо. Это твое! Это не моё. — Он протянул скомканную ленту с тяжелым диском обратно Отабеку. Рука дрожала. Взгляд был где-то в стороне, невыносимо прямой и пустой. Он никогда не вернется на лед, таких наград у него просто не будет. Отабек не принял ее обратно. Он смотрел на вытянутую руку Юры, на тонкие пальцы, сжимающие золото, как будто оно жгло кожу. И что-то в нем надломилось окончательно. Он опустился плавно, тяжело, как подкошенный. Колени глухо стукнулись о полированный дуб пола. Он оказался ниже, в положении почти что мольбы, его взгляд теперь просил снизу вверх, упирался в белый свитер, в напряженную линию челюсти Юры. — Юра… — его голос сорвался. Медленно, с трепетной осторожностью, он поднял руки к розовым дрожащим ладоням Юры, аккуратно взял его киси в свои руки — нежно, как берут птичье яйцо. Его большие, грубые пальцы, привыкшие сжимать руль мотоцикла и лезвия коньков, теперь дрожали. Он взял конец ленты, все еще зажатый в пальцах Юры, и прижал ее к запястьям, обвил голубой освободившейся шелковой лентой кисти Юры. Один оборот. Два. Золотой диск болтался, как маятник, как гиря на тонкой руке с маленьким шрамиком. Три года он мечтал связать Юру, чтобы тот даже вырваться из его плена не посмел. И он это сделал, только не с целью взять, а с целью попросить, умолять подарить ему то, что все вокруг возвели в культ. — Прости, — прошептал Отабек, прижимая губы к костяшкам пальцев, обвитых голубой лентой. Его поцелуй честный, горячий и влажным. — Прости меня. За всё. За то, что был животным. За то, что не видел тебя. За то, что… что сломал самое красивое, что было в моей жизни. — Он целовал каждую фалангу, каждый сустав, как будто пытаясь залечить невидимые шрамы. Потом его губы опустились на тонкое, бледное запястье, туда, где под кожей бился учащенный пульс. Он целовал его долго, с закрытыми глазами, впитывая в себя соль слез и отчаяние, которое исходило от этой хрупкой плоти. — Я живу тобой, — признался он, голос приглушенный, уткнувшись лицом в его ладонь. — Я смотрел, как ты говоришь о Швейцарии. Как смеешься, когда кот тыкается мордой в камеру. Я читал каждое твое старое интервью… где ты был просто ребенком, который любил лед. Юра стоял неподвижно. Он не отнимал рук, смотрел на эту большую, согбенную фигуру у своих ног, на черные волосы, на мощные плечи, сведенные теперь в комок вины. В его груди бушевал ураган — отвращение, жалость, старая, невозможная тяга и леденящий ужас от того, что его просят о том, чего дать нельзя. — Я не могу, — выдохнул Юра. Голос был тихим, но режущим, как стекло. — Если бы не ты, я бы никогда не уехал, я бы катал с Якобом… — Отабек вздрогнул, как от удара. Он прижал лоб к его забинтованной лентой руке, и его плечи содрогнулись один раз, сухо и страшно. — Знаю, — простонал он. — Знаю. Я не прошу вернуть всё назад, прошу… только дай мне шанс. — Он поднял на него глаза. В темных, всегда таких нечитаемых глазах Отабека стояли слезы. Настоящие, тяжелые. Они не текли. Они просто стояли там, делая его взгляд абсолютно голым. Юра медленно, очень медленно сжал пальцы. Золотой диск врезался в ладонь. Он смотрел на Отабека, на его коленопреклоненную фигуру, на эту немыслимую картину разрушенной гордости. Простить он не мог. Не сейчас. Может, никогда. Но он и не оттолкнул его. Юра не выдерживал этого вида — могучего тела, согнутого в немыслимом поклоне у его ног, черных волос, рассыпавшихся по его коленям, горячих, влажных поцелуев на его ладонях, обвитых шелком и золотом, хуже любого насилия, что между ними было. — Хватит! — Его голос прозвучал надтреснуто, но твердо. — Алтын, хватит. Встань. Сейчас же! — Он не мог терпеть эту картину. Отабек, железный, непоколебимый Отабек, распластанный в пыли у его тапочек с котиками. Это ломало последние опоры в его собственном шатком мире. — Не позорься ты! — Отабек замер, но не поднялся. Он лишь обхватил его икры, прижался лбом к его коленям, и его плечи снова задрожали. — Встань! — голос Юры сорвался на крик, полный отчаяния и стыда. Он потянул свою связанную руку, но Отабек только крепче прижал ее к своей щеке. — Ты что, совсем спятил? Встань, я сказал! Он наклонился, ухватился свободной рукой за плечо Отабека, пытаясь приподнять, отстранить. В этот момент, когда его равновесие было нарушено, а связанная рука тянула вниз, Отабек двинулся. С какой-то странной, плавной решимостью утопающего, который увидел последнюю соломину. Он поднялся с колен, всё ещё держа запястье Юры, и встал перед ним так близко, что Плисецкий почувствовал тепло его тела и запах ночного ветра, снега и соли. И пока Юра, ошеломленный, пытался отпрянуть, Отабек воспользовался этой секундой замешательства. Его свободная рука мягко, но неотвратимо коснулась щеки Юры, пальцы впутались в волосы у виска, зафиксировали голову в почти невесомой, но прочной хватке. Он видел, как расширились бирюзовые глаза, как мелькнула в них паника, усталость и что-то еще. Отабек чуть наклонился губами, припадая к краю губ и щеке, тихо, выпрошающе нежно, слишком интимно, и Плисецкий, сжатый в его тисках, не двинулся, и тогда Алтын поцеловал его уже в губы, не требуя, просто коснулся, как чего-то хрупкого и священного, что может рассыпаться от слишком сильного давления. В этом прикосновении не было похоти или желания обладать, одна только бездонная, неумелая нежность, огромное облегчение от того, что он может прикоснуться так, и просьба. Тихая, беззвучная просьба, которой не было конца. Юра замер. Всё внутри него сжалось в ледяной ком. Он не ответил. Не оттолкнул. Его связанная рука бессильно повисла между ними, золотая медаль холодным грузом стукнула о его собственное бедро, напоминая о цене, и Юра послушно замер, позволяя этому немыслимому, этому невозможному прикосновению длиться. Веки его дрогнули и закрылись. Из-под них, по щекам, уже высохшим от предыдущих слез, покатились новые. Тихо, беззвучно. Отабек почувствовал эту влагу на своих губах и отстранился, всего на сантиметр. Его дыхание смешалось с дыханием Юры, неровным и прерывистым. — Прости, — снова прошептал он, и в этом слове теперь была не только вина, но и благодарность. Благодарность за то, что его не убили на месте за эту дерзость. Юра открыл глаза, бездонные бирюзовые глаза, не способные на прощение, но и ледник медленно начал рушится. Юра еще пока не осознал, но пройдет время, когда боль забудется, а этот поцелуй — нет, точно никогда, всю жизнь будет помнить, как звезда гран-при умоляла его простить. — Уйди, — попросил Юра, он сам был готов начать умолять, только бы эта пытка скорее закончилась. — Просто… Уйди сейчас. — Отабек медленно кивнул. Он отпустил его запястье, но не стал развязывать ленту, бережно опустил его руки своими, дрожащими от согласия Юры. — Медаль… — начал Юра, пытаясь стряхнуть с себя этот тяжелый символ. — Оставь, — тихо, но непреклонно сказал Отабек. — Пожалуйста. Как… залог. Что я вернусь. Чтобы отдать тебе всё, что у меня еще осталось. — Он сделал шаг назад, потом еще один, не отрывая восхищенного взгляда от покорного Плисецкого, словно боясь, что образ рассыплется. Потом развернулся и вышел той же дверью на террасу, в черно-синюю альпийскую ночь, быстро обулся, все так же запоминая черты Юры. Холодный воздух ворвался в гостинную, закрутил пепел в камине. Юра закрыл глаза. Внутри все кричало от усталости. От этой карусели боли, вины, насилия и этой новой, невыносимой нежности, которая жгла хуже побоев. Ему нужно было это остановить. Сейчас. Навсегда. Ему нужен был щит такой величины, чтобы отгородиться раз и навсегда. Он повернулся к темноте. Голос, когда он заговорил, был тихим, плоским, лишенным всякой эмоции. Звук выходил хриплым, как будто его выскребли из горла пеплом. На расстоянии говорить было куда проще, чем глядя в глаза, черные, проклятые глаза. — Ты хочешь прощения, Алтын? — спросил он, не видя лица в темноте, но чувствуя на себе тяжесть его взгляда. — Я не могу его дать, — продолжил Юра, медленно поднимая связанную руку. Медаль блеснула в отсвете внутреннего света. — Не сейчас. Не после… всего этого. Но. — Он сделал паузу, собирая последние силы, чтобы слова звучали железно и бесповоротно. — Но если ты так отчаянно хочешь что-то заслужить… Если тебе нужна какая-то… цена. Вот она. — Он шагнул к самому порогу, на грань между теплом и холодом — Мой мировой рекорд. 332.16. — Он произнес цифры, добытые потом и кровью два года назад, выше его еще никто никогда не забирался. — Ты его побьешь. На предстоящем чемпионате мира. Не просто выиграешь. А сотрешь мое имя из этой строчки. Сделаешь так, чтобы в таблицах навсегда осталось только твое. Он видел, как в темноте вырисовывается его силуэт, как замирает дыхание. — Если сделаешь это… если докажешь, что ты сильнее не только тогда, когда я связан, болен или сломлен… что ты сильнее меня на пике… тогда, может быть. Может быть, мы сможем говорить, я буду на ЧМ, нужно поддержать Юри, и ты там будешь. И ты победишь. Юра знал, что говорил невозможное. Этот рекорд был не просто числом. Это была легенда. Его черная лебединая песня, выстраданная, кровавая, поставленная на грани краха, лучше программ за его карьеру просто не было, особенно короткая, сложная, опасная, горящее танго, с ней он взял все гран-при и олимпиаду. Побить этот рекорд — значило не просто прыгнуть выше. Не просто собрать медали, а победить того, чья карьера сегодня была в заморозке. — А если нет, — его голос стал тише, но острее. — Если не побьешь… то ты оставляешь меня в покое. Навсегда, Алтын. Ты исчезаешь из моего поля зрения и моей жизни. Ты перестаешь приходить, писать, смотреть. Ты стираешь себя. Потому что я больше не могу. Эта пытка… она бессмысленна. Юра снова диктовал правила, ставил ультиматум, ложный выход, заведомо тупиковый. Он бросал ему вызов, который, как он верил в глубине души, Отабеку не одолеть. Потому что для этого нужно было стать не просто чемпионом. Нужно было стать богом. А боги не ползают на коленях. Тишина затянулась. Казалось, самая ночь затаила дыхание. Потом из темноты донесся голос. Низкий, глухой, но абсолютно четкий. Без тени сомнения. — Хорошо. Я сделаю это, — сказал Отабек. — Я сотру твое имя. А потом… потом я вернусь. И мы поговорим. — «И ты будешь моим» не сказал, только подумал. Юра почувствовал, как по спине пробежала холодная дрожь, сначала хотел оттолкнуть его, а вместо этого дал ему новую религию. Новую священную войну. — А теперь уйди, — прошептал Юра, силы окончательно покинули его. Он отступил назад, в тепло, и рукой, все еще не свободной, захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. За стеклом, в кромешной тьме, Отабек еще долго стоял, не двигаясь. Потом развернулся и растворился в ночи. У него была цель. Единственная. Немыслимая. А Юра, сползши по двери на пол, прижал ко лбу холодный металл медали на своем запястье. Он не верил, что Отабек сможет это сделать. Но впервые за много месяцев в его опустошенной душе зашевелилось что-то острое, живое и опасное — азарт и странная надежда. Он вспомнил, как в интервью говорил, что Отабек катается «бездушно». А сегодня ему открылась душа Отабека — нежная, раздробленная и молящая. И она вся была обращена к нему, Юре, в ненависти, в желании, в раскаянии. Он подошел к столу, поднял несчастный планшет. Открыл Instagram. Его пальцы зависли над экраном. Потом он перешел на аккаунт Кацуки Юри. Тот выложил новое фото с банкета в Милане — сияющий, с серебряной медалью, обнимающий Виктора. Подпись на японском — какое-то чудо хокку, полное смирения и радости за свое достижение. Юра смотрел на это фото. На простую, чистую радость человека, который умеет быть счастливым. И ему стало… стыдно. За свою холодность. За то, что он никогда не сказал Отабеку ничего хорошего. Даже когда тот этого заслуживал. Даже когда выигрывал. Его пальцы сами по себе начали печатать. Он включил камеру, не глядя на себя, направил ее в окно, на заснеженные ели, освещенные блеском луны. И начал говорить. Сначала по-японски, подражая Юри, но потом, споткнувшись, перешел на русский. Его голос был тихим, немного скованным, но чистым. — Кацуки Юри-сан… поздравляю тебя с серебром. Ты — великий спортсмен и… хороший человек. — Он сделал паузу, вдохнул. Слова давались тяжело. — И… Алтын. Отабек. Тоже. Хороший спортсмен. Сильный. Он выиграл. Честно. Он выложил это. Без фильтров, без музыки, без подписи Криса. Просто короткое, неуклюжее, искреннее видео. Он не сказал «великий». Не сказал «гений». Сказал — «хороший спортсмен». Но для Юрия Плисецкого, чей словарь похвал был скупее бюджета маленькой страны, это было сокрушительно много. Он отложил планшет, словно обжегшись. Сердце колотилось странно, не от страха, а от чего-то нового. От… признания. От того, что он наконец отдал крошечную часть того восхищения, которое все эти годы только брал.

***

Рассвет в Санкт-Морице окрасил снежные вершины в нежные розовые тона. Идиллию нарушил рёв двигателей внедорожников, вылетевших на узкую дорогу к шале «Эдельвейс». Из них, не дожидаясь полной остановки, вывалились люди. Первым выскочил Виктор. Лицо его было искажено бессонницей и яростью. Он рванул к двери, но ее уже отпирал Крис, как всегда яркий, но волнующийся. За ним, пытаясь выглядеть спокойным, но с глазами, полными тревоги, подошел Матис Деланси. А сзади, запыхавшись, подбежал Кацуки Юри, накинувший поверх спортивного костюма первую попавшуюся куртку. — Где он? — проревел Виктор, вваливаясь в холл и озираясь диким взглядом. — Где этот ублюдок? Я его убью! На месте! — Успокойся, Вик, — попытался вмешаться Крис, но его голос дрожал. — Мы только что приехали. Ничего не знаем. Сигнализация не срабатывала. — Юрио! — крикнул Юри, пробираясь внутрь. — Юрио! Ты в порядке? Их взгляды упали на фигуру, сидящую на кухонном острове. Юра. Он был одет в те же светлые брюки и безмерный белый свитер. Перед ним стояла чашка с дымящимся чаем. Его волосы аккуратно заправлены за уши, лицо — безупречно спокойное, бледное, с легкими тенями под глазами, которые можно было списать на недосып. Он медленно поднял на них взгляд, слегка приподняв бровь, как будто их паника была досадным нарушением утреннего ритуала. — Что случилось? — спросил он ровным, слегка сонным голосом. — Вы все так шумите. — Случилось?! — Виктор подлетел к нему, схватил за плечи, тряхнул. — Алтын! Он был здесь! Мы знаем! Его тренер сознался! Он сбежал сюда! Он приходил сюда? Юра позволил себя трясти, его тело было расслабленным, податливым. Он посмотрел Виктору прямо в глаза. Его собственный взгляд был чистым, пустым, как поверхность альпийского озера. — Нет, — сказал он просто. — Никто не приходил. Тишина повисла на секунду, густая и недоверчивая. — Не ври мне, Плисецкий, — прошипел Виктор, но в его голосе уже появились нотки неуверенности. — Я слышал, как ты бросил трубку! Он был здесь! — Я уронил планшет, — пожал плечами Юра, отхлебнув чая. — Случайно отключил звонок. Потом уснул. Никто не приходил. Смотрите сами. — Он широким жестом обвел комнату. Комната была… безупречной. Никаких следов борьбы, вторжения, даже присутствия другого человека. Подарки от поклонников, которые вечером валялись на ковре, были аккуратно сложены в коробки и поставлены на столе. Тюльпаны стояли в вазе, их стебли ровно подрезаны. Даже пепел в камине был аккуратно сгребен. Это была картина тихого, одинокого утра. Картина, которую Юра создал за несколько часов до их приезда, методично уничтожая все следы ночного визита. Стирая отпечатки ботинок со снега на террасе, проветривая комнату от чужого запаха, пряча куда-то подальше единственную улику… — Но… его машину видели на въезде! — не сдавался Юри, его доброе лицо было сморщено от беспокойства. — В Санкт-Морице много машин, — парировал Юра. — И много азиатов, наверное, приезжают кататься на лыжах. — Он сказал это с такой ледяной, отстраненной логикой, что даже Крис, начавший было осматривать помещение как следователь, засомневался. — Он мог просто… погулять и уехать, — неуверенно предположил Матис, глядя на Юру. Тот встретил его взгляд и слегка кивнул, как будто благодаря за поддержку. — Я же говорю вам, — Юра поставил чашку с легким стуком. — Никто не приходил. Вы меня разбудили. И напугали Потю. — Он кивнул в сторону кота, который действительно сидел на верхней полке шкафа, насупленный, но уже не шипящий. Виктор отступил на шаг, опустил руки. Ярость из него вытекала, сменяясь изможденной растерянностью. Он так привык видеть в Юре жертву, что не мог поверить в его способность на холодный, расчетливый обман. А Юра был мастером обмана. Он обманывал публику, судей, себя. Обмануть близких, чтобы сохранить хрупкий, только что установившийся мир, было для него вопросом выживания. — Ладно, — Значит, он просто… сбежал в никуда. Идиот. — Виктор, всё ещё державший его за плечи, медленно разжал пальцы. Его ярость, не нашедшая мишени, начала оседать тяжёлым, токсичным осадком где-то в районе желудка. Он отступил, запрывая руки в волосы. Крис выдохнул, и его осанка чуть расслабилась. Доказательств не было. Только истерика Виктора и странная, но логичная версия Юры. «Уронил планшет, уснул». Звучало правдоподобно, учитывая его вечную усталость. Матис первым нарушил неловкое молчание, кликнув пальцами. — Ну, если кризис миновал… У меня в машине как раз есть отличное шампанское, чтобы отметить конец Гран-При. Независимо от того, кто с кем сегодня спал. — Он бросил взгляд на Криса, ища поддержки. Тот сразу же кивнул, уже переключаясь в режим контроля над ситуацией. — Прекрасная идея. Юра, ты не против? Мы все на взводе. Выпьем за… за что-нибудь хорошее! О Кцуки юри на чемпионате завершит карьеру, тост за блестящую точку этого сезона! Юра медленно соскользнул с кухонного острова плавными, но немного замедленными движениями, как у человека, действительно только что проснувшегося. — Завершение карьеры, — повторил он без особой интонации. — Почему бы и нет. Напряжение стало рассеиваться, превращаясь в усталую разрядку после ложной тревоги. Виктор, всё ещё хмурый, отправился помогать Матису тащить ящик из машины. Крис принялся искать бокалы. Кацудон вмиг встрепенулся и подошёл к Юре, всё ещё выглядевшему немного потерянным. — Юрио, — сказал он тихо, по-японски, кладя руку ему на локоть. — Ты точно в порядке? — он повторял это так часто, что Юра, даже не уча язык, понял каждое переплетение языка. Юри был слишком озабочен им, слишком взволнован, хотя еще вчера он побеждал. В отличие от всяких спортсменов, Юри научился отделять спортивный азарт от жизни переключался за пару мгновений. — Да-да, — Юра махнул рукой. — Просто все эти крики с утра пораньше… Голова раскалывается. Вскоре в гостиной раздался выхлоп шампанского Moet, еще бы что-то другое, в Санкт-Морице принято пить лишь его. А небольшую позолоченную вазу наполнили пирожными, которые Матис, как выяснилось, тоже предусмотрительно захватил. Атмосфера стала почти что праздничной, хотя и натянутой. Виктор, пытаясь загладить вину, разливал напиток и почти заглядывал каждому в глаза. — Ну что ж, — поднял бокал Крис. — За финал Гран-При. За легенд! — Все чокнулись. Юра просто поднёс бокал к губам, сделав вид, что пьёт. — Да, кстати о чемпионах! — оживился Кацуки Юри, его лицо вдруг озарила обычная, добрая улыбка. Он был рад сменить тему, потянулся за своей кожаной сумкой, которую принёс с собой впопыхах. — Я вам мою медаль не показывал! Она такая красивая! — Он вытащил аккуратно из бархатного чехла серебряную медаль финала Гран-При Милан, та вмиг вспыхнула в утреннем свете холодным лунным сиянием. Кацуки протянул её Юре.— Посмотри! Правда же она потрясающая? — Юра взял медаль. Его пальцы закрыли её, ощущая вес, рябь гравировки, потом смотрел на неё несколько секунд, выдавил улыбку фальшивую, но люди всегда велись на нее. — Да, красивая, — наконец сказал он ровным голосом. — Серебро тебе идёт… Ой. — Юра не сразу понял, что сказал. Кацуки, как и полагалось совершенно не главному персонажу истории Плисецкого, отвисал вечно на втором месте. Всегда с серебром, и, черт, чемпионат мира — последний шанс выиграть. Наконец Плисецкого нет, но взамен добавился ахуевший в край китобой по имени Отабек, и Юри снова искренне радовался хотя бы возможности побороться за первое место. — А золотую мы так толком и не разглядели! — с лёгким, совсем незлобным вздохом продолжил Юри, забирая свою медаль обратно. — Отабек так быстро исчез после награждения. Уехал, кажется, сразу. Так и не увидел ее вблизи. Говорят, она тигровая, из разных золотых сплавов. — Юра чувствовал горестное понимание: ее выплавили специально для него, и ведь досталась она именно ему. — Золотая тоже красивая, не прям тигровая, так, в мелкую полоску, — вдруг отстранённо произнёс Юра, глядя куда-то мимо них, в окно. — Тяжёлая. Блестит… по-другому. Он произнёс это так, как будто говорил о погоде. Но Кацуки Юри, всегда чуткий к деталям и тонам, почувствовал что-то. Его взгляд, блуждающий по комнате, упал на груду подарков на столике у камина. Среди оберток от швейцарского шоколада, ярких коробок и блестящих безделушек что-то мелькнуло знакомым, матово-золотым отблеском. Не сувенирная монетка и не позолоченная безделушка, голубая лента и яркая часть диска. Сердце Юри екнуло: он видел эту медаль в Милане, всего восемь часов назад, на шее у Отабека. Она лежала там, среди прочего хлама, полуприкрытая шелковой шалью, но уголок ее предательски выбивался наружу. Она была на виду. Но в этом изобилии подарков и безделушек только знающий глаз мог выхватить ее из общего блеска. Всё встало на свои места. Ложь. Безупречная уборка. И эта медаль, брошенная с вызывающей небрежностью на самое видное место, где её, парадоксально, никто не искал. Не думая, движимый чистейшим порывом, Юри сделал шаг к столику. Он улыбнулся, обращаясь ко всем: — Ой, кажется, твой котёнок что-то там уронил, — смущённо пробормотал он, наклоняясь. Его рука легла на шелковую шаль, будто поправляя ее. Он негромко чихнул, прикрыв лицо краем той же шали, и в этом движении ловко, одним плавным жестом натянул ткань, окончательно и полностью скрыв злополучный блеск. Он даже слегка сдвинул сверху коробку с дорогим чаем, для надежности. Все заняло две секунды. Затем он поднял голову и поймал взгляд Юры, тот смотрел на него. В его бирюзовых глазах промелькнула молниеносная волна паники, а затем — леденящее, безмолвное понимание. Он всё видел. Кацуки Юри, не меняя выражения легкой, смущенной улыбки, очень спокойно, почти незаметно кивнул. Один раз. Я видел. Я спрятал. Я молчу. Он отвернулся, как будто ничего не произошло, и пошёл наливать себе сок. В комнате смеялся Матис, что-то рассказывая Крису. Виктор мрачно откупоривал вторую бутылку. Юра стоял неподвижно, сжав в руке пустой бокал. Потом его взгляд медленно скользнул к столику, где теперь лежала безмятежная, чуть скомканная шаль. Никакого золота. Только подарки. В его груди что-то болезненно и громко стукнуло — не страх, не облегчение. Что-то тяжелое и теплое, на что у него не было названия. Благодарность, которой нельзя было произнести вслух. Юри снова подошёл к нему, уже с бокалом сока, и легко, по-дружески ткнул его локтем. — Выпьем за то, чтобы в следующем сезоне всё было спокойнее, а? — сказал он, и в его глазах светилось не просто дружелюбие, а обещание. Обещание молчания. Обещание понимания без лишних слов. Юра кивнул, едва заметно. Его губы дрогнули, но не сложились в улыбку. Это было что-то другое. Что-то вроде снятия маски, всего на миллиметр. — Выпьем, — хрипло согласился он. — И когда они чокнулись, в этом тихом звоне стекла был слышен отголосок другого металла — золотого, тяжелого, навсегда оставшегося здесь, в сердце этого дома.