Второе место

Цюрих. Кабинет доктора Штайнера, за неделю до чемпионата мира в Стокгольме. Воздух стерильный, как в операционной, это был последний прием перед вылетом, градус вопросов давно уже беззастенчиво повышен. Юра сидел, вжавшись в кресло, его пальцы белыми пауками впились в подлокотники. Доктор Штайнер смотрел на него своим неумолимым, аналитическим взглядом. — Мы должны вернуться к теме реакции на провокационные образы, Юрий. Ваше заявление об асексуальности — это стена. Но стены строятся, чтобы что-то скрывать. Что именно вы скрываете за этой? Страх? Отвращение? Или… подавленное желание? Слово «желание» прозвучало в тишине, как выстрел. Юра вздрогнул всем телом. В груди, прямо под ребрами, вспыхнула знакомая, тупая боль, а за ней — волна жгучего, унизительного стыда. месяц назад после нового года он позировал для какой-то рекламы, но там все было таким искусственным, он был пьяным, они тогда здорово напились с Матисом и Крисом, а потом ну его чуть поснимали… Теперь эти фото чуть ли не на билборде висят, и потому сейчас собственное тело, преданное и выставленное на всеобщее обозрение в таком виде, казалось ему чужим, грязным. А слово «желание» тыкало пальцем в эту грязь. — Я ничего не скрываю, — выдавил он, глядя в пол. — Там просто… пустота. — Пустота не вызывает физиологической реакции боли, — парировал Штайнер. — Это вызывает страх. Страх того, что там, в этой пустоте, может что-то прорасти. Что-то, с чем вы не готовы столкнуться. Юра стиснул зубы. Он хотел закричать, что готов столкнуться только с тем, чтобы его оставили в покое. Чтобы лед под ногами был просто льдом, а не символом, не ареной, не полем битвы. Но он молчал. Потому что через день после этого сеанса его ждал самолет в Стокгольм. И он должен был быть «готов». Не как спортсмен. Как публичная личность. Лицо, которое вот-вот снова станет спортивным активом Швейцарии. В награду за примерное поведение. Подготовка в гостинице была похожа на сборы космонавта перед выходом в открытый космос, где роль космоса играло людское внимание. Стилист Криса привез три чемодана одежды. Каждый образ выверен: «скромная элегантность с намеком на уязвимость» для пресс-конференции, «спортивный шик» для трибун, «строгая сдержанность» для возможных встреч с официальными лицами. Цветовая гамма — белый, серый, темно-синий. Никакого черного (слишком мрачно), никакого яркого (слишком вызывающе). Юра покорно примерял, поворачивался перед зеркалом, в котором отражалось бледное, усталое лицо с синяками под глазами, не скрытыми даже корректор. С Крисом и пиар-агентом федерации он репетировал ответы. «Да, я счастлив вернуться в мир спорта в новом качестве». «Кацуки Юри — вдохновение для меня и для всех». «Швейцария дала мне чувство дома и свободы творить». «О личном… Я ценю поддержку близких». Ни одного слова о России. Ни одного намека на прошлые скандалы. Ни единого упоминания имени Отабек Алтын. Его французский был доведен до автоматизма, интонации — до нейтрально-доброжелательных. После сеанса с Штайнером ему было предписано «избегать триггеров». Не смотреть лишние соревнования по телевизору. Не читать новости. Не заходить в соцсети. Ограничить общение. задание проигнорировали все сразу. Он сидел в номере, слушая через шумоподавляющие наушники белый шум или монотонные эмбиент-композиции, которые должны были «очистить ментальное пространство». Но тишина внутри громыхала громче любого шума. В ней эхом отдавались слова Штайнера о «желании» и всплывали обрывки странных постановочных фото, на которые он согласился больше из интереса узнать свое тело. Когда его застопорит: сразу же или через три минуты вспышек? Не застопорил никогда, будто на тренировке исполнял бильман скучно, однообразно, без мыслей о особенном, всё это было просто фотографиями. Даже не пошлыми, на его скромный взгляд. Просто голое тело, как в бане или на источниках. Он ведь тоже тогда был голым и ничего не испытал. Время унесло даже стыд за свое расмотреное хирургами тело. Его буквально притащили сюда. Крис считал, что его присутствие на чемпионате — важный жест лояльности перед швейцарской федерацией и пиар-ход для будущего контракта. Виктор и Юри умоляли его приехать «для моральной поддержки» в последний прокат Кацуки. Они не понимали, что для Юры трибуны чемпионата мира были не местом праздника, а полем мин. Каждый знакомый профиль, каждый звук лезвия по льду, каждый взрыв оваций — всё могло стать детонатором.

***

Освещение на дне жеребьевке в «Эрикссон Глоб» яркое, деловое. На сцене — большой вращающийся барабан с номерами, как игрушка или цирк. Юра сидел в секции для гостей федерации Швейцарии, зажатый между Крисом и официальным представителем. Он сидел идеально прямо, руки сложены на коленях, взгляд направлен куда-то в пространство над сценой, в сторону, где висели флаги стран-участниц. Он старался дышать ровно, как учил Шнайнер: вдох на четыре счета, выдох на шесть. Рядом, в секции Японии, царила совсем иная атмосфера. Юри Кацуки сидел, слегка раскачиваясь на стуле от волнения. Виктор обнял его за плечи, что-то шептал на ухо, заставляя того улыбаться и краснеть. Рядом с ними японские тренеры и коллеги по команде перешёптывались, улыбались. Это была семья, какая милота блевать охота. — Волнуешься? — тихо спросил Крис, не глядя на Юру. — Нет, это же не моя жеребьевка, — автоматически ответил Юра. Ложь. Всё внутри него было одним сплошным оголённым нервом. На сцене начался парад тщеславия для мужчин-одиночников. Ведущий вытаскивал из барабана шары, оглашал имена и номера стартовых групп. Гул то стихал, то нарастал. — …Отабек Алтын, Казахстан… — послышалось со сцены. Юра не дрогнул. Он даже глазом не повёл. Но его периферийное зрение зафиксировало, как в секции Казахстана поднялся невысокий, плотный мужчина — тренер Отабека, и пошёл забирать конверт с номером. Самого Отабека не было видно. Он, наверное, мучил себя на тренировке. Или готовился. Или… Юра резко оборвал эту мысль. Он не должен о нём думать. — А вот и наш японский друг, — усмехнулся Крис, когда ведущий объявил: «Кацуки Юри, Япония!» Виктор легонько подтолкнул Юри вперёд. Тот вскочил, слегка запнулся и пошёл к сцене, застенчиво улыбаясь. Ведущий улыбнулся ему в ответ, протянул конверт. Юри взял его, поклонился и, вернувшись на место, с дрожащими руками вскрыл. Он замер, глядя на бумажку. Потом его лицо озарилось такой чистой, детской, безудержной радостью, что даже ледяное сердце Юры что-то кольнуло. — Витя! — прошептал Юри, тыча ему в лицо бумажку. — Смотри! — Виктор взял её, прочитал, и его усталое лицо тоже расплылось в широкой улыбке. — Ну конечно! Кто же ещё! — Что? Какой номер? — спросил кто-то из японской делегации. Юри, сияя, повернулся к ним. — Шестнадцатый! Это… это же счастливый номер! Помните, в Китае я тоже с шестнадцатого… — Это знак, Юри! — воскликнул молодой японский фигурист. — Ты обязательно выиграешь! Вокруг них поднялся весёлый, шумный гул. Они хлопали Юри по плечу, смеялись, поздравляли. Виктор обнял его крепко, прижал к себе. — Всё будет отлично, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Ты готов. И судьба сегодня на твоей стороне. Юра наблюдал за этой сценой из своего стеклянного, звуконепроницаемого колпака. Он видел счастье. Видел поддержку. Видел любовь — простую, человеческую, шумную. Ту, что обнимает, радуется, волнуется вместе. Ту, от которой его отделяла толстая стена льда, дисциплины и публичных заявлений. Он почувствовал острое, режущее чувство. Тоска по чему-то такому же простому. По тому, чтобы кто-то обнял его за плечи и прошептал: «Всё будет хорошо, Юр». Но того, кто мог это сделать — Виктора, — сейчас обнимал и шептал все слова другому. И это было правильно. Это было нормально. Крис что-то сказал представителю федерации, и тот засмеялся. Их смех был деловым, одобрительным. Они смотрели на него как на актив, который хорошо выглядит и не создаёт проблем. Жеребьёвка закончилась. Люди начали расходиться. Юра встал, его механически взглянул на то, как Виктор и Юри, всё ещё переполненные эмоциями, идут к выходу, обнявшись. На секунду Никифоров обернулся, поймал его взгляд. В его глазах мелькнуло что-то сложное — забота, вина, усталость. Он кивнул Юре, молчаливый жест: «Держись». Юра едва заметно кивнул в ответ. «ДЕРЖУСЬ». Потом отвернулся и пошёл за Крисом к другому выходу, подальше от шума, от счастья, от этой простой человеческой радости, которой для него не существовало и, возможно, никогда уже не будет существовать. Он шёл в тишине, и только внутри, в самой глубине, глухо стучало одно имя, одно лицо, которого он так боялся увидеть и на которого сегодня даже не посмотрел. Но которое, он знал, было здесь. Где-то в этом же здании. И завтра выйдет на лёд под каким-то там номером. А он, Юра, будет вынужден смотреть. Потому что так надо, потому что он пообещал наблюдать то, как его собственный рекорд растопчут и вычеркнут имя Плисецкого из списка. Плисецкий сидел на краю кровати, только что сняв обтягивающий свитер, готовясь к очередной сессии «расслабляющего» дыхания, когда в дверь постучали. Ожидаемо. Это был посыльный отеля. В руках он держал огромный, тяжёлый, шипящий от свежести букет. Тюльпаны. Белые десятки, если не сотни идеальных, хрупких бутонов на длинных, упругих стеблях. Они заполняли собой всё пространство у двери, их холодный, сладковатый аромат тут же наполнил комнату, перебивая запах стираного белья и нейтрального воздуха. Юра замер от леденящего недоумения. Его сердце, уже измученное днём, сделало один тяжёлый, болезненный толчок. Опять началось? Он ещё даже слова вслух не сказал, а в его душу уже кто-то ломился. — Для вас, герр Плисецкий, — вежливо произнёс посыльный, внося этот снежный сугроб в комнату и ставя его на стол у окна. Юра кивнул, машинально дал чаевые. Дверь закрылась. Он остался наедине с этим призрачным садом. Затем подошёл медленно, как к опасному зверю. Среди белых тюльпанов блеснула маленькая, чёрная карточка на тонком шипе. Вытянул шпажку, на которой крепилась плотная дорогая бумага. «Приезжай и забери своё. Ю» Просто. Загадочно. И безумно. Юра отшатнулся, будто карточка ужалила его. Его пальцы дрогнули. Он перевернул её. Ничего. Ни подписи, ни указания отправителя. Только эти пять слов. «Приезжай и забери своё. Ю» «Ю» Это мог быть только он. Крис? Нет, Крис подписывался бы полностью или инициалами C.J. Виктор? Он бы написал «Витя» или что-то в этом духе. «Ю» — это Юра. Только он сам так сокращал своё имя в старых, личных записках… которые он давно не писал. Или которые кто-то очень хорошо изучил. Но он не писал никакого призыва! Он не просил никого приходить! Он боялся этой встречи, он хотел провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть Отабека Алтына на этом чемпионате! Мысли метались, как пойманные в стеклянную банку осы. Крис? Зачем? Чтобы увидеть его перед завтрашним появлением на публике? Слишком изощрённо и… рискованно. Виктор? Нет, Виктор не стал бы играть в такие игры, зная его состояние. И тогда, с ледяной, тошнотворной ясностью, до него дошло. Отабек. Это мог быть только он. Он получил какое-то письмо или звонок или статью — что угодно! И теперь он… отвечает. Тюльпанами. Белыми тюльпанами, как в Вене. Как тот жест, который Виктор тогда растоптал. Этот жест теперь повторялся, но уже в Стокгольме. И со строчкой, которая была явной отсылкой к содержанию того, что он в жизни не видел. Юра почувствовал, как его охватывает паника. Чистая, неконтролируемая. Он не был в курсе! Он не знал правил этой новой, безумной игры, которую кто-то затеял, используя его имя. А Отабек… Отабек верил. И действовал. Громко. Публично. Присылая в его номер такой гигантский, невозможно заметный знак. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Его взгляд упал на тюльпаны. Они были прекрасны и ужасны одновременно. Каждый бутон казался немым криком, обвинением, приглашением в ловушку, о которой он даже не подозревал. Он должен был что-то сделать. Объяснить? Кому? Отабеку? Он не мог с ним говорить. Крису? Это мог быть и его план. Виктору? И его тоже. Потому Плисецкий остался один. С этим букетом, который был и комплиментом, и угрозой, и доказательством того, что его прошлое, его боль, его имя все еще были разменными монетами в чьих-то руках. И что человек, который причинил ему самую страшную боль, сейчас, по воле какого-то извращенного стечения обстоятельств, думал, что между ними существует какая-то тайная договоренность. И мог прийти в любой момент. Юра медленно опустился в кресло, не сводя глаз с белого моря тюльпанов. Аромат становился удушающим. Он чувствовал, как его тошнит. От страха. От беспомощности. От осознания, что даже здесь, в самом сердце его новой, контролируемой жизни, он не был в безопасности. Его призраки нашли его. И один из них, самый живой и самый опасный, только что прислал ему весточку, понятную только им двоим. А он, Юра, даже не знал шифра, должно быть, догадывался, что игра началась без него и он проиграл.