Двойная спираль

Первые дни после свадьбы прошли в странном, зыбком равновесии. Канаме не форсировал. Он вообще ничего не форсировал — в этом был весь его стиль. На следующее утро после нашего разговора он просто подошёл ко мне за завтраком, положил руку на спинку моего стула и, наклонившись к уху, тихо спросил: «Тебе налить чай?» Ничего особенного — но достаточно близко, чтобы сидящий напротив Субару поперхнулся рисом, а Ватару громко зашептал: «Чего это он?» Я сдержанно кивнула. Игра началась. На второй день он поймал меня в коридоре, когда я шла с эскизами в комнату. «У тебя усталый вид», — заметил он и, прежде чем я успела ответить, легко коснулся моего плеча — будто разминал затекшие мышцы. Мимо как раз проходил Масаоми. Замедлил шаг. Посмотрел. Ничего не сказал, но посмотрел. Канаме убрал руку и улыбнулся ему самой невинной из своих улыбок. «Софи много работает. Надо бы ей больше отдыхать». Масаоми кивнул — вежливо, нейтрально — и пошёл дальше. — Он заметил? — спросила я, когда старший брат скрылся за поворотом. — Заметил, — ответил Канаме. — Но пока не понял, что с этой информацией делать. Нужно больше. На третий день «больше» случилось. Мы сидели в гостиной — я читала конспекты по цветоведению, он перебирал чётки с видом человека, которому некуда спешить. Ватару собирал конструктор на полу. Цубаки и Адзуса о чём-то спорили в другом конце комнаты. И тут Канаме, не говоря ни слова, взял мой конспект, пролистнул и указал на какую-то схему. — Вот этот оттенок тебе бы пошёл, — сказал он. — Тёплый синий. Как твои глаза в определённом свете. Цубаки осёкся. Адзуса поправил очки. Ватару закричал: «А мне какой оттенок пойдёт?!» — Тебе — зелёный, как у динозавров, — серьёзно ответил Канаме. — Очень мужественный цвет. Ватару радостно закивал. Цубаки переглянулся с Адзусой, и я услышала его шёпот: «Ты тоже это видишь?» — «Вижу», — коротко ответил близнец. Вот так, шаг за шагом, день за днём, мы плели нашу паутину. И к концу первой недели я поняла, что дом начинает шептаться.

***

Но мне нужно было с кем-то это обсудить. С кем-то, кто не живёт в этом безумном особняке и не носит фамилию Асахина. Поэтому в пятницу, после пар, я потащила своих в кафе. — Он что, серьёзно? — Маша отставила стакан с латте и уставилась на меня круглыми глазами. — Монах? Ты связалась с монахом? — Он не совсем монах, — попыталась объяснить я. — Он типа... хост. В храме. Это сложно. — Хост в храме, — повторила Маша и вдруг расхохоталась. — Софа, я из деревни, но даже я понимаю, что это какая-то муть. Мы сидели втроём в небольшом кафе недалеко от университета. Маша — розовощёкая, с растрёпанными косами и вечно весёлыми глазами — была моей одногруппницей по дизайну и главным источником жизнерадостного хаоса в моей жизни. Она приехала откуда-то из-под Нижнего, говорила с лёгким оканьем и умела готовить такие блины, что даже я, равнодушная к готовке, просила добавки. Карина сидела напротив, поджав ноги на стул, и молча помешивала капучино. С Кариной мы были ближе всего — может быть, потому что она никогда не лезла в душу без спроса. Мы познакомились на первом курсе и почти сразу съехались — жили в одной квартире до того, как я перебралась к Эмме, вместе добирались до универа, вместе засыпали под сериалы. Карина была замкнутой с чужими, но со своими — настоящим вулканом. Острая на язык, с тёмным чувством юмора и неожиданной нежностью, которую она прятала за колкостями. Паша развалился на стуле рядом со мной — единственный парень в нашей компании и, по совместительству, единственный человек, который мог одновременно выглядеть как модель с обложки и вести себя как бабушка-сплетница. Он был геем, но не из тех, кого видно за версту. Широкие плечи, неспешные движения, низкий голос — в нём была какая-то спокойная, ненавязчивая мужественность. Девушки на него вешались, а он только вздыхал и говорил: «Девочки, ну вы же хорошие, зачем вам я?» — Так, давайте по порядку, — Паша подался вперёд и начал загибать пальцы. — У нас есть: Софи, которая влюблена в старшего брата. Есть старший брат, который смотрит на младшую сестру. Есть монах-хост, который предлагает фиктивные отношения, чтобы помочь Софи. Я ничего не упустил? — Ты забыл богатую вдову, — мрачно добавила я. — Ах да, богатая вдова, — Паша закатил глаза. — Как же без неё. Карина наконец подняла глаза от чашки. — И ты согласилась, — сказала она. Это был не вопрос. — Согласилась. — Почему? Я помолчала. — Потому что он смотрит на неё, — сказала я тихо. — Масаоми. Он смотрит на Эмму так, как никогда не посмотрит на меня. И я подумала... может, если я буду не одна, если он увидит, что я кому-то интересна... он заметит. Хотя бы заметит. Карина отставила чашку и посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. — А этот Канаме — он тебе хоть немного нравится? — Он интересный. Он... не такой, каким кажется. Он одинокий, по-моему. Но это не влюблённость. Это партнёрство. — Партнёрство, — повторила Карина и хмыкнула. — Ладно. Допустим. — А знаешь что, Соф? — Маша вдруг хлопнула ладонью по столу так, что чашки звякнули. — Раз уж вы начали эту игру — играйте по-крупному! — В смысле? — В прямом! — она заговорщически понизила голос. — Вы там ходите вокруг да около, он тебе чай наливает, ты ему улыбаешься... скучно! Вам нужно что-то такое, чтобы все точно заметили. Чтобы этот твой Масаоми не просто голову повернул, а застыл как вкопанный! — И что ты предлагаешь? — Сходите куда-нибудь! — Маша развела руками. — В кино, в ресторан, в парк — неважно. Главное, чтобы вы вышли из дома вдвоём, явно вместе, явно не «по-братски». Пусть они видят: у вас отношения. — Маша права, — поддержала Карина. — Публичное появление — это другое. Дома всё можно списать на дружбу или заботу. А если вы вместе выходите в свет — это заявление. — И веди себя иначе, — добавил Паша, и в его глазах зажёгся опасный огонёк. — Ты с ним скованная, да? Потому что это игра, и ты боишься переиграть. А ты не бойся. Смейся громче. Трогай его за руку. Заправляй волосы вот так, — он показал жест, медленный, с наклоном головы, — и смотри на него. Не как на брата. Не как на партнёра по сделке. Как на парня. Я посмотрела на них — на Машу, сияющую энтузиазмом, на Карину, спокойную и уверенную, на Пашу, который уже мысленно подбирал мне образ. И вдруг поняла, что мне легко. — Ладно, — сказала я, доставая телефон и открывая чат с Канаме. — Уговорили. Сообщение ушло быстро, почти без паузы на раздумья: «Канаме. Есть предложение. Завтра вечером идём куда-нибудь вдвоём. Пусть все видят. Мои сказали — надо играть по-крупному. Ты как? Ответ пришёл почти мгновенно: «Я думал, ты никогда не спросишь. Завтра в семь. Будь готова блистать». Я показала экран друзьям. Маша взвизгнула, Паша показал большой палец, Карина просто кивнула с лёгкой улыбкой. — Вот теперь игра началась по-настоящему, — сказала она. Я спрятала телефон и заказала ещё кофе. Завтра в семь. У меня есть чуть больше суток, чтобы превратиться из «старшей сестры, которая всё решает» в девушку, которую ведут на свидание. И, кажется, мои друзья уже придумали, как это сделать.

***

Платье было тёмно-зелёным, почти изумрудным — цвет, который делал мои серые глаза глубже, а волосы оттенял в тёмный мёд. Шёлк струился по телу, облегая грудь и талию, а от ключиц до самого пояса спускался разрез. Глубокий. До пупа. Как у Джей Ло на том самом показе — только ещё чуть дерзче. Я повернулась боком, потом ещё раз. Каблуки добавляли роста, делали ноги бесконечными. Волосы — в нарочито небрежных волнах, как после ветра, как после сна, как после чего-то, о чём не говорят вслух. Макияж — смоки, но мягкий, с акцентом на глаза. Губы тронула нюдовым блеском. — Ну и куда ты такая? — раздался голос от двери. Цубаки. С открытым ртом. Рядом, как всегда, Адзуса. — На свидание, — ответила я, поправляя золотую цепочку. — С КЕМ?! — Цубаки подался вперёд. — Скажи, что это не один из наших! Скажи, что это не Канаме! — А если и он? Цубаки схватился за грудь. — Адзуса! Ты слышал?! Она не отрицает! Это измена всему, во что я верил! — Ты верил, что все сёстры автоматически влюбляются в тебя, — поправил Адзуса. — Это называется не вера, а мания величия. — Это называется оптимизм! Я оставила их спорить и двинулась к лестнице. У перил стоял Масаоми с Ватару на руках — младший опять уснул где-то не там. Масаоми открыл рот, но слова застряли у него в горле. Его взгляд скользнул по платью, по разрезу. Он замер. — Софи... ты... — Не жди меня рано, — бросила я через плечо и начала спускаться. И чуть не споткнулась на третьей ступеньке. Внизу стоял Канаме. Никакого кимоно. Никакого монашеского халата. Чёрные брюки, шёлковая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, пиджак небрежно перекинут через плечо. Чётки — единственное, что напоминало о его обычном образе. Он поднял голову на стук моих каблуков и застыл. Я спускалась медленно. Он смотрел на меня снизу вверх — сначала на каблуки, потом на разрез, на губы. И когда его глаза наконец встретились с моими, в них плясали те самые искорки — опасные, восхищённые, совершенно не монашеские. Он присвистнул. Негромко, но отчётливо. — О-о-о, — протянул он, и его голос звучал как мурлыканье кота. — А это что у нас? Сестрёнка решила убить всех братьев разом? Потому что, боюсь, Масаоми сейчас выронит Ватару. Я спустилась на последнюю ступеньку и остановилась перед ним. — Всего лишь платье. — «Всего лишь платье», — передразнил он, обходя меня по кругу. Я чувствовала его взгляд — на вырезе, на том, как шёлк касается бёдер. — Софи, дорогая, это платье... Ты понимаешь, что я теперь должен соответствовать? — А ты разве не соответствуешь? — я обвела его взглядом. — Чёрный шёлк. Пиджак через плечо. Ты похож на героя дорамы, который только что разбил чьё-то сердце и ищет следующую жертву. — О, ты меня раскусила, — он прижал руку к сердцу, изображая смущение. — А я-то думал, что выгляжу как скромный служитель храма. — Ты никогда не выглядишь как скромный служитель храма. — Это комплимент? — Скорее факт. Он рассмеялся — тихо, бархатно, — и вдруг шагнул ближе. Его пальцы коснулись шелка на моем плече, прошлись до ключицы. — Знаешь, что мне нравится в этом платье больше всего? — спросил он, и его голос стал ниже, интимнее. — Что? — Оно ничего не скрывает, — он чуть наклонился к моему уху, — но всё обещает. Очень грамотный выбор. Ты уверена, что не работала в индустрии развлечений? — Я дизайнер, — ответила я, не отводя взгляда. — Это почти одно и то же. — О, дизайнер — это хуже, — он отстранился ровно настолько, чтобы смотреть мне в глаза, но его пальцы всё ещё лежали на ключице. — Дизайнер знает, как упаковать товар. А ты, похоже, знаешь, как упаковать себя. — Товар? — я приподняла бровь. — Шедевр, — поправил он с лёгкой улыбкой. — Прости, оговорился. Монахи не торгуют шедеврами. Мы ими только любуемся. — Любуешься? — Пока да. — Он наконец убрал руку и протянул мне локоть. — Но вечер только начинается. Идём, а то твой Масаоми, кажется, забыл, как дышать. Ему нужен перерыв. Я взяла его под локоть, и мы двинулись к выходу. По дороге я бросила взгляд вверх. Масаоми всё ещё стоял у перил. Ватару по-прежнему спал у него на руках, но взгляд старшего брата был прикован ко мне. Не к Канаме. Ко мне. — Он смотрит, — тихо сказала я. — Конечно, смотрит, — Канаме даже не обернулся. — Ты выглядишь как мечта любого мужчины. И как худший кошмар любого старшего брата. Идеальное сочетание. — Ты сегодня особенно... игривый. — Я сегодня особенно вдохновлён, — поправил он, открывая передо мной дверь. — У меня красивая спутница, интересная миссия и отличный повод надеть чёрный шёлк. Что ещё нужно для счастья? Мы вышли в ночь. Тёплый ветер коснулся открытой кожи на груди, и я почувствовала, как сердце бьётся быстрее. От волнения? От азарта? От того, как он смотрел на меня там, у лестницы? Канаме подал мне руку, помогая спуститься с крыльца. — Кстати, — сказал он, задерживая мою ладонь в своей чуть дольше, чем нужно, — я не просто комплименты раздаю. Это платье действительно... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...греховно. Настолько, что мне, возможно, придётся прочитать лишнюю молитву. — Всего одну? — Ну, может быть, две. Или три. Я ещё не решил, насколько сильно ты меня сегодня испытаешь. Я улыбнулась и высвободила руку — медленно, чтобы он заметил. — Увидим, монах. — О, — он усмехнулся, открывая дверцу такси, — я уже вижу. И, кажется, сегодня мне понадобится не только вера, но и выдержка. Я села в машину, и он скользнул на сиденье рядом. От него пахло сандалом и чем-то ещё — горьковатым, древесным. Его плечо касалось моего, и это прикосновение почему-то ощущалось острее, чем все его пальцы на теле.

***

Ресторан, который выбрал Канаме, оказался именно таким, каким я его представляла: приглушённый свет, свечи на столах, живая музыка где-то в углу — пианист играл что-то ненавязчивое, кажется, Дебюсси. Никакой вычурности, никакой толпы. Только мы, наш столик у окна и официант, который возник ровно в тот момент, когда я успела заскучать по меню. — Ты часто здесь бываешь? — спросила я, оглядываясь. — Иногда, — Канаме небрежно перелистнул страницу винной карты. — Здесь неплохо кормят и, что важнее, не задают лишних вопросов. Идеальное место для тайных свиданий. — У тебя их много? Тайных свиданий? — О, ты будешь удивлена. — Он поднял глаза от меню, и в них блеснул знакомый опасный огонёк. — Но сегодня — самое интересное. Он заказал для нас обоих — я даже не вникала в названия, просто кивнула, когда он вопросительно поднял бровь. В конце концов, он был профессионалом не только в молитвах, но и в ресторанах. Когда официант отошёл, Канаме немедленно переместился ближе. Его стул скользнул по паркету с тихим скрипом, и вот он уже сидел не напротив, а сбоку — его плечо почти касалось моего, а рука как бы невзначай легла на спинку моего стула. — Тут вообще-то никого нет, — заметила я. — Играть не для кого. — А я не играю, — ответил он с самой невинной из своих улыбок. — Мне просто нравится сидеть ближе. Ты против? Я посмотрела на его руку на спинке моего стула. Потом на него. — Ты нарушаешь собственные правила. — Я их создаю, и редактирую. Я хмыкнула, но отодвигаться не стала. Может быть, дело было в свечах. Может быть — в Дебюсси. Принесли вино — белое, сухое, — и Канаме сам наполнил мой бокал. Его пальцы на секунду коснулись моих, когда он передавал его мне, и я заметила, что он сделал это намеренно. — Расскажи мне о своей работе, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Дизайн. Это ведь не просто картинки, я полагаю? — Не просто, — я сделала глоток. Вино было холодным и пахло цитрусом. — Я учусь на факультете дизайна. Сейчас больше работаю с типографикой и визуальными коммуникациями. Плакаты, айдентика, шрифты. Иногда иллюстрации. Хочу потом в брендинг. — Брендинг, — повторил он. — То есть ты создаёшь лицо для компаний? — Типа того. Чтобы люди смотрели на логотип и думали: «О, это что-то дорогое и мне нужно это купить». — О, так мы коллеги, — он усмехнулся. — Я делаю то же самое, только вместо логотипа — я сам. Люди смотрят на меня и думают: «О, это что-то дорогое и мне нужно это купить». Ну, или хотя бы заказать ещё один час. Я чуть не поперхнулась вином. — Ты сравниваешь себя с товаром? — А разве мы все не товар? — он пожал плечами. — Вопрос только в цене и упаковке. Ты упаковываешь бренды. Я упаковываю себя. Разница небольшая. — И какова твоя цена? — О, — он отпил вина, не сводя с меня глаз, — для тебя — бесплатно. Сегодня акция. — Я серьёзно, — я поставила бокал. — Как это работает? Хост-клуб. Ты сидишь с женщинами, разговариваешь, наливаешь им шампанское... — И делаю вид, что они — единственные, кто существует в этом мире, — закончил он. — Да. Именно так. Это называется «милостивые слова». Искусство говорить то, что женщина хочет услышать, так, будто ты сам в это веришь. — И ты в это веришь? — Иногда, — он чуть склонил голову. — Иногда — нет. Но это неважно. Важно, чтобы верила она. Я помолчала. Потом спросила — прямо, глядя ему в глаза: — А ты спишь с ними? Тишина за столом стала гуще. Канаме не отвёл взгляд. Его улыбка чуть дрогнула — не от смущения, скорее, от удивления, что я спросила так прямо. — Хочешь честный ответ? — Хочу. — Да, — сказал он. — Но не со всеми. Только с особыми клиентками. — И что делает клиентку «особой»? — Размер счёта, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой. — Или настроение. Или скука, — я промолчала. — А ты? — спросил он. — Ты сама-то как? С парнями? У тебя был кто-то до всей этой истории? — Был, — я пожала плечами. — Пара отношений. Ничего серьёзного. В основном на первом курсе. А потом переезд, учёба, Эмма... стало не до того. — Значит, сейчас ты одна. — Сейчас у меня фиктивный парень-монах, — я подняла бокал. — Так что технически — нет. Он рассмеялся. — Ты удивительная, Софи. Я ещё не встречал женщину, которая спрашивает меня, сплю ли я с клиентками, с таким лицом, будто уточняет прогноз погоды. — А какое лицо должно быть? — Ну... — он задумался, — обычно либо осуждающее, либо слишком заинтересованное. У тебя — исследовательское. Ты изучаешь. Мне это нравится. — Я дизайнер, — напомнила я. — Мы изучаем объект перед тем, как начать работать. — Значит, я для тебя — объект? — Ты для меня — загадка. А загадки нужно разгадывать. Его глаза блеснули. — Тогда я постараюсь быть очень сложной загадкой. Чтобы ты не заскучала. Телефон завибрировал в клатче. Я достала его — сообщение в общем чате с Машей, Кариной и Пашей. Я отложила телефон и подняла глаза на Канаме. Он смотрел на меня поверх бокала. — Что пишут? — Говорят, что ты пытаешься меня соблазнить. — О, — он улыбнулся. — И как, получается? — Они говорят, что да. — А ты? Я не ответила. Просто взяла бокал и сделала глоток. Телефон завибрировал снова. И снова. Я глянула на экран — чат разрывался. Паша: «Кстати, по логике жанра, если вы вернётесь домой вдвоём и пойдёте в разные спальни, это будет выглядеть странно.» Маша: «О, точно! Типа они весь вечер вместе, а потом расходятся? Не верю.» Карина: «Если вы хотите, чтобы это выглядело как настоящее свидание, вы должны прийти домой и пойти в одну комнату.» Я уставилась на экран. Я: «Вы вообще в своём уме?» Паша: «Я в своём. И я знаю, как выглядят настоящие пары.» Маша: «Он дело говорит! Если вы разойдётесь по разным спальням, любой, кто за вами наблюдает, поймёт, что это фикция.» Карина: «Тем более что наблюдать будут. Твой Масаоми уже, небось, на низком старте.» Я: «И что вы предлагаете?» Паша: «Один вариант: он идёт в твою комнату. Или ты в его. И спите. Без всего. Просто спите. Но утром выходите из одной комнаты.» Маша: «ДА-ДА-ДА! Представляешь лицо всех братьев? Особенно Масаоми?» Карина: «Это логично. Неудобно, но логично. Решайся.» Я подняла глаза на Канаме. Он всё ещё смотрел на меня — ждал. — У нас проблема, — сказала я. — Я весь во внимании. Я показала ему переписку. Он прочитал — быстро, пробегая глазами по строчкам, — и на его лице медленно расплылась улыбка. — О, — сказал он. — О-о-о. — Что значит это твоё «о-о-о»? — Это значит, что твои друзья — гении. Они абсолютно правы. — В чём? — В том, что если мы сейчас вернёмся домой и разойдёмся по разным спальням, это будет выглядеть как постановка. — Он отставил бокал и подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Подумай сама: мы ушли вместе, оба при полном параде. Провели весь вечер вдвоём. Возвращаемся — и что? «Спокойной ночи, дорогая, увидимся за завтраком»? Нет, дорогая сестрёнка. Так не бывает. — Ты предлагаешь нам спать в одной комнате? — уточнила я. — Именно. — Канаме... — Спокойно, — он поднял руку. — Я не предлагаю ничего неприличного. Мы будем спать. Просто спать. Ты на кровати, я на полу. Или на диване, если он у тебя есть. Утром выходим вместе. Все видят: мы не просто сходили на свидание. Мы вернулись с него. Понимаешь разницу? Я смотрела на него. На его расслабленную позу, на улыбку, на пальцы, которые рассеянно перебирали чётки. — Ты ведь это специально, да? — спросила я. — Ты с самого начала знал, что всё к этому придёт. — Я надеялся, — поправил он. — Но не знал. Твои друзья ускорили процесс, и я им за это благодарен. — Ты невыносим. — Я знаю. — Он поднялся, взял со стула пиджак и протянул мне руку. — Ну что, идём? Наше первое совместное «спокойной ночи» ждёт нас. И, кажется, твой Масаоми тоже. Я посмотрела на его протянутую ладонь. Я выдохнула и взяла его за руку. — Если ты храпишь, я выгоню тебя в коридор. — Я монах, — он подмигнул. — Мы не храпим. Мы тихо и праведно возлежим. — Ты не монах. — Сегодня — почти. Обещаю вести себя прилично. Я не поверила ни единому слову. Но руку не отпустила.

***

Мы вернулись в особняк далеко за полночь. В окнах было темно — ни одного огонька, только фонарь у входа горел, как сторожевой маяк. Канаме открыл дверь своим ключом и пропустил меня вперёд с театральным полупоклоном. — Прошу, мадам. Ваша башня ждёт. — Ты не мог бы хоть на минуту перестать? — Не мог бы, — честно ответил он. — Это выше моих сил. Мы поднялись по лестнице, стараясь не шуметь. Дом спал — ни скрипа половиц, ни голосов. Только тишина, густая и вязкая, как патока, и наши шаги, приглушённые ковровой дорожкой. Моя комната встретила нас темнотой. Я включила ночник — мягкий, тёплый свет разлился по стенам, — и скинула туфли. Канаме закрыл за нами дверь и огляделся. — Мило, — прокомментировал он. — Ожидал больше чертежей и меньше свечей. — Свечи для атмосферы. Чертежи в столе. — А, — он кивнул. — Значит, ты всё-таки человек, а не дизайн-машина. Он снял пиджак, повесил его на спинку стула и, не спрашивая разрешения, взял с полки мой учебник по типографике — полистал и поставил обратно. И тут встал вопрос. — Я сплю на полу, — сказал он. — Нет, — возразила я. — Это моя комната. Пол — мой. — Софи, я джентльмен. Джентльмены спят на полу. — Ты хост. Хосты спят на кроватях. — Это стереотип, — он прищурился. — И я требую опровержения. Мы стояли друг напротив друга. Он — в расстёгнутой шёлковой рубашке, с распущенными волосами. Я — босиком, в изумрудном платье. Спор был глупым, но почему-то очень важным. — Ладно, — сказала я наконец. — Компромисс. — Какой? Я стянула с кровати одеяло, взяла подушку и устроилась на полу с одной стороны кровати. Потом бросила вторую подушку на пол с другой стороны. — Ты — там. Я — здесь. Кровать между нами — граница. Канаме посмотрел на подушку, лежащую по другую сторону кровати, потом на меня, потом снова на подушку. Он обошёл кровать и улёгся с другой стороны. Теперь нас разделяло расстояние и деревянный каркас кровати. Я не видела его лица — только слышала, как он устраивается, как взбивает подушку, как вздыхает. — Знаешь, — сказал он, — в этом что-то есть. Лежать на полу по разные стороны кровати с красивой женщиной. Чувствую себя героем сёдзё-манги. — Ты читаешь сёдзё-мангу? — Я изучаю целевую аудиторию. Это профессиональное. — Конечно. Я достала телефон. Семейный чат Асахина бурлил. Я открыла его и начала читать вслух — Цубаки в истерике, Адзуса пытается его успокоить, Хикару заказывает такое же платье, Ватару спрашивает, принцесса ли я. — Уке написал: «Надеюсь, вы хорошо проводите время», — прочитала я. — А я ответил: «Не волнуйся, братец, позабочусь о нашей сестрёнке», — подхватил Канаме. — И добавил смайлик. — Смайлик стал решающим ударом. Цубаки теперь висит на люстре. — Как и планировалось. Я отложила телефон. Тишина. Потолок. Тёплый свет ночника. Я чувствовала спиной жёсткий пол и слышала его дыхание — спокойное, ровное, но не сонное. — Ты не спишь? — спросила я. — Нет. Я страдаю молча. Как самурай. — Ты не самурай. — Я монах. Это ещё хуже. Мы терпим. — Терпишь что? — Терплю, что ты лежишь вон там, — он помолчал, — в этом платье. На этом полу. И я не могу до тебя дотянуться. Очень поучительное страдание. Развивает характер. Я фыркнула и перевернулась на бок, лицом к кровати. Под кроватью была щель — сквозь неё я видела край его подушки и прядь светлых волос. — Ты всегда такой? — спросила я. — Какой? — Говоришь женщинам, что страдаешь, когда до них нельзя дотянуться? — Нет, — его голос прозвучал ближе, будто он тоже перевернулся на бок. — Обычно я до них дотягиваюсь. Это профессиональный навык. Но ты сама поставила кровать между нами. Так что теперь я страдаю. И развиваю стойкость. — Развивай. Тебе полезно. — О, несомненно. — Пауза. — Но если ты вдруг решишь, что страдания на сегодня достаточно... я не против пересесть поближе. Чисто для разговора. Я помолчала. Потом села и взяла ноутбук. — Ладно, — сказала я. — Это глупо. Мы оба мучаемся на полу, хотя у меня есть нормальная кровать. Я могу лечь на неё с ноутбуком и работать. А ты можешь... не мучиться. Канаме немедленно сел — его лицо показалось над краем кровати, взлохмаченное, с искрящимся взглядом. — Ты предлагаешь мне разделить с тобой кровать? — Я предлагаю тебе не спать на полу, пока я работаю за ноутбуком. Ничего такого. — А, чисто деловое предложение. Никакого подтекста. — Никакого. Я забралась на кровать и села спиной к изголовью, поставив ноутбук на колени. Похлопала по матрасу рядом с собой. Канаме поднялся с пола, обошёл кровать и лёг с другой стороны — на спину, заложив руки за голову. Теперь нас разделяло небольшое расстояние. Я чувствовала тепло его плеча. Запах сандала. Лёгкое движение матраса, когда он устраивался. — О чём почта? — спросил он, заглядывая в экран. — Дедлайн. Типографика. Через неделю сдача. — И ты будешь работать ночью? — Просто проверяю. — Хорошо. Тогда я просто полежу здесь и буду вести себя прилично. — Ты? Прилично? — Сегодня — почти монах. Я открыла письмо. Он молчал почти минуту. А потом я почувствовала его пальцы на своём бедре. Не настойчиво или требовательно. Просто лёгкое, почти невесомое касание — его ладонь легла чуть выше колена, туда, где разрез платья открывал кожу. И медленно, едва ощутимо, потянула меня к себе. Я повернула голову и посмотрела на него. Он смотрел в потолок с выражением абсолютной невинности — но уголок его губ чуть подрагивал. — Канаме. — М-м? — Твоя рука. — А, — он опустил взгляд, будто только что заметил. — Прошу прощения. Она случайно. Я её не контролирую. — Ты её не контролируешь. — Абсолютно. Это всё платье. Оно гипнотизирует мои конечности. Я убрала его руку — спокойно, без резкости, просто переложила обратно на его сторону кровати. — Держи свои конечности при себе. — Попробую, — он вздохнул с театральной обречённостью. — Но ничего не обещаю. Я слабый человек, а платье — очень сильное. — Ты монах. У тебя должна быть дисциплина. — Дисциплина закончилась примерно в тот момент, когда ты спустилась по лестнице. Я покачала головой и вернулась к ноутбуку. Несколько минут прошли в тишине — я читала письма, он лежал рядом и, кажется, действительно пытался вести себя прилично. А потом его пальцы снова коснулись моего бедра. На этот раз — выше. И снова это медленное, дразнящее движение — он не хватал, не сжимал, просто вёл ладонью по коже, чуть подталкивая меня ближе. Я захлопнула ноутбук. — Ты специально. — Возможно, — он наконец посмотрел на меня. В его глазах плясали искорки. — А возможно, это платье снова атакует. Очень агрессивное платье. Тебе стоит его опасаться. — Мне стоит опасаться тебя. — О, — он улыбнулся, — наконец-то ты это поняла. Я уж думал, ты никогда не догадаешься. Его ладонь всё ещё лежала на моём бедре — тёплая, уверенная, не двигаясь. Он не убирал её, и я не убирала. — Что ты делаешь? — спросила я тихо. — Проверяю границы, — честно ответил он. — Это тоже профессиональный навык. — И как? Нашёл? — Пока нет, — он чуть сжал пальцы и отпустил. — Но я терпеливый, и ночь длинная. Я посмотрела на него. На его распущенные волосы. На приоткрытый ворот шёлковой рубашки. На чётки, которые болтались на запястье, пока он вёл пальцами по моей коже — легко, дразняще, невесомо. — Ты невозможен, — сказала я. — Я знаю. Именно поэтому ты со мной. Я не нашлась, что ответить. Просто открыла ноутбук и уставилась в экран, хотя буквы расплывались перед глазами. Его ладонь осталась на моём бедре — тёплая, тяжёлая, обещающая. И я ничего не сделала, чтобы её убрать.

***

Я проснулась от того, что солнечный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и падал прямо на лицо. Зажмурилась, перевернулась на другой бок и уткнулась носом во что-то тёплое и пахнущее сандалом. Открыла глаза. Канаме лежал рядом, на моей подушке. Его светлые волосы рассыпались по наволочке мягкими прядями — в утреннем свете они казались почти золотыми. Ресницы чуть подрагивали — он явно проснулся раньше меня и теперь смотрел с выражением тихого, довольного удовольствия. — Доброе утро, — произнёс он хрипловато со сна. — Знаешь, а ты очень мило спишь. И храпишь. — Я не храплю, — я немедленно отодвинулась. — Немного и очень трогательно Я села, потирая глаза. Свет был слишком ярким, голова — слишком тяжёлой, а платье за ночь помялось и перекрутилось. Я выглядела, наверное, как сбежавшая невеста после бурной ночи. Канаме, с другой стороны, выглядел так, будто сошёл с обложки утреннего журнала — помятый ровно настолько, чтобы быть неотразимым. Мы оба были на кровати. Поверх одеяла. В той же одежде, что и вчера. Формально ничего не произошло. Но для всех остальных — произошло всё. — Который час? — спросила я. — Около восьми. — Завтрак. — Именно, — он сел, потягиваясь, и его светлые волосы скользнули по плечам. — И, кажется, нас ждут. Я посмотрела на закрытую дверь. Представила лестницу. Представила столовую. Представила лица братьев, когда мы войдём вместе — в той же одежде, что и вчера, оба слегка помятые, с одной ночи на двоих. — Ты готов? — спросила я. Канаме улыбнулся своей самой невинной улыбкой. — А ты? Я встала, одёрнула платье, пригладила волосы. В зеркале отразилась девушка с размазанным макияжем и дерзким блеском в глазах. Та самая Софи, которая вчера спустилась по лестнице и объявила войну. — Идём, — сказала я. — Покажем им, что такое настоящее утро после свидания. Канаме поднялся, взял свой пиджак со стула и накинул мне на плечи — поверх платья. — Для достоверности, — пояснил он. — И потому что тебе идёт. Мы вышли в коридор вместе. Его ладонь легла на мою поясницу — тепло, уверенно, по-хозяйски, и я не стала её убирать.