Двойная спираль

Два дня прошли в каком-то странном, зыбком тумане. После того утра — когда мы с Канаме вышли из моей комнаты в мятой вечерней одежде, с его пиджаком на моих плечах и ладонью на моей пояснице, — дом гудел, как потревоженный улей. Цубаки, увидев нас, поперхнулся кофе и закашлялся так, что Адзусе пришлось стучать его по спине. Ватару вытаращил глаза и зашептал: «А они что, спали вместе?!»Субару уткнулся в телефон и не поднимал глаз. Уке молча налил мне чай и не сказал ни слова — но его молчание было красноречивее любого допроса. А Масаоми просто посмотрел. Долгим, внимательным взглядом — не осуждающим или холодным, а каким-то новым. Будто впервые увидел. И вот теперь, спустя два дня, что-то изменилось. Это началось с мелочей. Масаоми всегда был заботливым — со всеми, это была его натура. Но раньше его забота распределялась равномерно: Эмме — тёплый чай, Ватару — напоминание надеть шапку, мне — вежливый вопрос «как прошёл день». Теперь что-то сдвинулось. На третий день я сидела в гостиной с ноутбуком, доделывая проект по типографике. Эмма убежала в школу, братья разошлись кто куда, и в доме было тихо. Я работала, уткнувшись в экран, когда рядом возник Масаоми. — Держи, — он поставил передо мной чашку с чем-то горячим. — Имбирный чай. Ты говорила, что у тебя от напряжения голова болит. Я подняла глаза. Он стоял рядом — в домашнем свитере, с чуть взлохмаченными после душа волосами, — и смотрел на меня. Не как обычно. Пристальнее. — Спасибо, — сказала я, беря чашку. — Ты помнишь? — Конечно, помню. — Он опустился в кресло напротив. — Ты говорила об этом в первый вечер. Когда тебе стало плохо. — Это было почти месяц назад. — Я врач, — он пожал плечами, но в его голосе была какая-то новая интонация. — Я запоминаю симптомы. Мы помолчали. Я пила чай — он был идеальным: не слишком горячий, с правильным количеством имбиря и каплей мёда. Масаоми не уходил. Обычно он, выполнив свою миссию заботы, возвращался к своим делам — к Ватару, к книжкам, к медицинским журналам. Но сегодня он сидел в кресле и смотрел, как я работаю. — Что за проект? — спросил он. — Типографика. Разрабатываю шрифтовой плакат для выставки. — Сложно? — Терпимо. Нужно просто подобрать правильный баланс. — У тебя хорошо получается, — сказал он. — Я видел твои работы в коридоре. Тот плакат с кириллицей — он очень... — он замялся, подбирая слово, — ...выразительный. Ты чувствуешь шрифт. Я приподняла одну бровь. Он видел мои работы и даже запомнил. Я не вешала их на всеобщее обозрение — просто оставила в папке у двери, когда забирала из университета. Значит, он заглянул. — Спасибо, — сказала я искренне. — Не знала, что ты интересуешься дизайном. — Не особенно, — признался он. — Но ты интересуешься. А мне интересно то, что интересно... семье. Семье. Конечно. Семье. Но почему-то это «семье» прозвучало иначе. Будто он поправил сам себя в последний момент. Позже, в тот же день, я возилась на кухне — пыталась приготовить что-то съедобное и, кажется, безнадёжно испортила рис. Масаоми вошёл, когда я в третий раз перечитывала инструкцию на упаковке с видом человека, который вот-вот вызовет пожарных. — Давай помогу, — сказал он, вставая рядом. — Я сама. — Я знаю, что ты можешь сама, но я хочу помочь. Он встал так близко, что я почувствовала тепло его плеча. Протянул руку, поправил конфорку, убавил огонь. — Ты слишком сильно нагрела. Рис не любит, когда его насилуют. — Рис — капризная крупа, как я заметила, — пробормотала я. — Очень, — он улыбнулся, и его улыбка была тёплой и какой-то... личной. Не той, которую он дарил всем. Мы стояли у плиты вдвоём, и он не отходил. Обычно мужчина, как я упоминала позже, убедившись, что всё в порядке, возвращался к своим делам. Но сейчас он задержался. Его рука всё ещё лежала на ручке конфорки, и его пальцы были в паре сантиметров от моих. — Софи, — сказал он вдруг. — Что? — Как у тебя дела? Я повернула голову. Он смотрел на меня — серьёзно, без обычной вежливости. — Ты уже спрашивал недавно. — Нет, — он покачал головой. — Не «как проект». Не «как самочувствие». Как у тебя дела. Вообще. Я не сразу нашлась, что ответить. Он никогда не спрашивал так и никогда так не смотрел. — Нормально, — сказала я. — Всё нормально. — Ты всегда говоришь «нормально». — Потому что это правда. — Правда? — он чуть склонил голову. — Или привычка? Я промолчала. Он тоже. А потом он сделал странную вещь: поднял руку и заправил прядь моих волос за ухо. Легко, почти невесомо. Его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. — Если захочешь поговорить, — сказал он, — я рядом. Не как врач. Не как старший брат. Просто... как Масаоми. И вышел из кухни, оставив меня стоять с ложкой в руке и сердцем, которое колотилось где-то в горле. Вечером того же дня я сидела в гостиной и читала в телефоне. Канаме куда-то уехал — кажется, у него была смена в хосте, — и дом был тихим. Эмма ушла спать рано, Ватару угомонился, и только Масаоми сидел в кресле у окна с какой-то медицинской книгой. — Софи, — сказал он вдруг. Я оторвалась от гаджета. — Да? — Тот вечер. Когда ты ушла с Канаме, — он помолчал. — Ты выглядела... очень красивой. Я замерла. Он никогда не говорил мне такого. — Спасибо, — осторожно ответила я. — Я не просто про платье, — он отложил книгу и повернулся ко мне. — Ты вообще... ты всегда красивая. Но я, кажется, никогда тебе этого не говорил. — Не говорил. — Ну вот. — Он чуть улыбнулся. — Говорю. Я не знала, что ответить. Он тоже, кажется, не знал, что делать дальше. Поэтому просто взял книгу и снова уткнулся в неё. Но кончики его ушей горели. А я сидела и понимала: что-то изменилось. План Канаме работал. Масаоми наконец заметил меня. Вот только теперь я не была уверена, что чувствую по этому поводу.

***

Прошло ещё несколько дней. Дом понемногу привыкал к тому, что мы с Канаме — пара. Цубаки перестал хвататься за сердце при виде нас вместе. Ватару на полном серьёзе спросил, будет ли свадьба и можно ли ему быть цветочником. Субару по-прежнему краснел и отводил глаза, но уже не пытался сбежать из комнаты. А Масаоми… кажется, мы уже обсуждали. Но сегодня было не до него. — У меня к тебе дело, — сказал Канаме, возникая в дверях моей комнаты. Он был в своём обычном монашеском халате, с чётками на запястье и выражением лица «я задумал что-то опасное». — Какое? — Помнишь госпожу Такахаси? — Ту самую вдову, которая спонсирует храм и считает тебя реинкарнацией покойного мужа? — Именно. Сегодня вечером она будет на службе. И я подумал... — он сделал паузу, — ...что нам пора предъявить доказательства. — Какие доказательства? — Тебя. — Он улыбнулся. — Ты придёшь в храм к концу службы. Скромно, но эффектно. Подойдёшь ко мне, поцелуешь в щёку и дашь понять, что я — твой. Я отложила карандаш и уставилась на него. — Ты хочешь, чтобы я пришла в храм, где ты работаешь, и при всех поцеловала тебя в щёку? — Именно. — А просто сказать «я его девушка» нельзя? — Можно, — он пожал плечами. — Но это скучно. А поцелуй в щёку — это некое заявление. Госпожа Такахаси — женщина старой закалки. Слова для неё — пустой звук. А жест она запомнит. Я вздохнула. Допустим он был прав. — Во сколько? — В семь. Служба заканчивается в полвосьмого. Ты зайдёшь в последние десять минут. Я оставлю тебе место у входа. Надень что-нибудь... — он обвёл меня взглядом, — ...скромное, но не слишком. Ты же умеешь. — Ты еще и спрашиваешь. — Вот и отлично.

***

Храм оказался небольшим, но очень красивым. Спрятанный в тихом районе, в стороне от шумных улиц, он стоял среди старых сосен и пах ладаном, воском и нагретым деревом. Я подошла к воротам за десять минут до конца службы, как и договаривались. На мне было тёмно-синее платье-футляр до колен — скромное, но облегающее ровно настолько, чтобы не выглядеть монашкой. Волосы собрала в низкий пучок, макияж — лёгкий. Никакого убийственного наряда, как в тот раз. Сегодня была другая миссия. Я тихо вошла в храм и остановилась у заднего ряда. Служба ещё шла — монахи читали сутры, их голоса сливались в низкий, вибрирующий гул. Прихожане сидели на подушках, спиной ко мне. Канаме был впереди — в церемониальном одеянии, с чётками в руках, сосредоточенный и торжественный. Я никогда не видела его таким. Обычно он был хостес-монахом, вечным шутником и манипулятором. Но здесь, в храме, он был другим — настоящим. И ещё я заметила её. Госпожу Такахаси. Она сидела в первом ряду — миниатюрная женщина в дорогом тёмно-синем кимоно, с идеальной укладкой и острым, оценивающим взглядом. Она не смотрела на монахов. Она смотрела на Канаме. Так, как смотрят на десерт, который пока нельзя съесть, но очень хочется. Служба закончилась. Монахи начали расходиться, прихожане — подниматься с подушек. И тут Канаме, заметив меня, направился в мою сторону. Его лицо осветилось той самой улыбкой — тёплой, чуть интимной, — и он подошёл ко мне так, будто мы были одни в целом мире. — Ты пришла, — сказал он негромко. — Как договаривались. Госпожа Такахаси повернулась. Её взгляд впился в меня — острый, изучающий, мгновенно оценивающий. Я физически почувствовала, как она сканирует мой наряд, причёску, лицо. Я сделала шаг к Канаме. Положила руку ему на плечо. Поднялась на цыпочки. И поцеловала его в щёку — мягко, но отчётливо. Задержалась на секунду дольше, чем нужно для дружеского поцелуя. — Я скучала, — сказала я достаточно громко, чтобы услышали ближайшие ряды. Канаме улыбнулся — на этот раз по-настоящему, не дежурной улыбкой, а той, редкой, которую я видела только иногда наедине. — Я тоже, — ответил он и, взяв мою руку, переплёл наши пальцы. Госпожа Такахаси всё ещё смотрела. Её лицо было безупречно вежливым, но я видела, как дрогнула жилка на её виске. Канаме повернулся к ней с самой невинной из своих улыбок. — Госпожа Такахаси, позвольте представить: Софи, моя девушка. Вдова медленно кивнула. Её взгляд скользнул по нашим переплетённым пальцам. — Рада познакомиться, — произнесла она тоном, который означал прямо противоположное. — Канаме-сан, вы не говорили, что у вас кто-то есть. — Я не хотел смущать вас своим счастьем, — ответил он с поклоном. — Вы же знаете, я скромный служитель. Я едва сдержала смешок. Скромный служитель, как же. Госпожа Такахаси ещё раз оглядела меня с ног до головы, чуть задержавшись на моих туфлях (лодочки, ничего вызывающего, но явно дорогие), и сухо улыбнулась. — Что ж, — сказала она, поправляя рукав кимоно, — удачи вам. Обоим. И удалилась с таким видом, будто только что проглотила лимон целиком. Когда за ней закрылась дверь, Канаме выдохнул и повернулся ко мне. — Ты была великолепна, — сказал он. — Этот поцелуй... я чуть не поверил, что ты моя любая жена с тремя детишками. — Я хорошо играю. — Дело не в игре, — он всё ещё держал мою руку. — Дело в том, что ты действительно скучала. Я видел. Я не стала спорить. Может быть, он был прав. Может быть, я действительно скучала. Совсем чуть-чуть, конечно. — Как думаешь, она отстанет? — спросила я. — На время, — он задумчиво посмотрел на дверь, за которой скрылась вдова. — Но она упорная. Возможно, потребуется повторное представление. Или даже два. — Ты просто ищешь повод снова меня поцеловать. — Поцеловать меня должна ты, — поправил он. — Таковы правила. А повод... — он улыбнулся, — ...повод я всегда найду.

***

Мы остались вдвоём в опустевшем зале. Ладан ещё витал в воздухе, свечи догорали у алтаря, и в храме было тихо — только где-то за стеной слышались удаляющиеся шаги последних прихожан. Канаме всё ещё держал меня за руку. Я попыталась высвободиться, но он не отпустил. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — это было очень убедительно. Прямо настоящий поцелуй. Почти. — Что значит «почти»? — Ну, — он склонил голову к плечу, и в его глазах заплясали знакомые огоньки, — ты поцеловала меня так, будто я фарфоровая ваза. Осторожно, вежливо, словно боялась разбить. — С чего мне бояться? — С того, — он улыбнулся шире. — Признайся. Я тебе совсем не нравлюсь. Поэтому ты целуешь меня как двоюродного дедушку на семейном ужине, в щёчку. Чмок-чмок. Я прищурилась: — Ты напрашиваешься. — Я констатирую факт, — он развёл руками. — Вот если бы я тебе хоть немного нравился, ты бы поцеловала меня иначе, но нет. Я для тебя — просто инструмент. Манипуляторша, никаких чувств. Очень печально, кстати. Я-то думал, между нами что-то особенное. — Канаме... — Нет-нет, я понимаю. — Он театрально вздохнул и прижал руку к сердцу. — Ты используешь меня, чтобы заставить Масаоми ревновать, а сама не испытываешь ко мне ничего, кроме лёгкой брезгливости и профессионального уважения. Я смирился, правда. Буду просто твоим фиктивным парнем и дальше. Никаких ожиданий. Я чувствовала, как раздражение поднимается внутри горячей волной. Он играл. Он всегда играл, но сегодня его игра задевала что-то глубже, чем обычно. — Ты закончил? — спросила я. — Почти. Хотя нет, ещё одно. — Он шагнул ближе. — Если я тебе совсем-совсем безразличен, может, поцелуешь меня по-настоящему? Просто чтобы доказать, что я не прав. Один маленький поцелуй. Тебе же всё равно, да? Никаких чувств, никакого волнения. Чистый эксперимент. — Ты мне надоел. — Я знаю. Именно поэтому ты до сих пор здесь. Я смотрела на него — на его ухмылку, на светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на чётки, которые он всё ещё вертел в пальцах. Он ждал. Он был уверен, что я отступлю. Что я снова закачу глаза, назову его тупыми уйду. Я не отступила. Я схватила его за ворот монашеского халата и поцеловал в губы. Так, как не целуют фиктивных партнёров. Он замер на долю секунды — искренне, не ожидая от меня такого, — а потом ответил. Его рука легла на мою талию, притягивая ближе. Чётки впились в мою спину. От него пахло сандалом, ладаном и чем-то тёплым, и я забыла, где мы. Забыла про храм, про вдову, про план, про Масаоми. Был только он — его губы, его пальцы, его дыхание. — Ого. Мы отпрянули друг от друга. В дверях стоял молодой монах — с которым я познакомилась пару часов назад, когда только пришла в храм. Кажется, его звали Рё. Он был примерно моего возраста, с добрым лицом и вечно удивлёнными глазами. Сейчас эти глаза были размером с блюдца. — Значит, так вы... просвещаетесь? — выдавил он, явно не зная, куда деть руки. — Я думал, тут... молитва. Я почувствовала, как щёки заливает краска. Губы ещё горели, голова кружилась. Но Канаме стоял рядом с этим своим видом — до омерзения довольным, — и я поняла: если сейчас смутиться и убежать, он победил окончательно и бесповоротно. — Да, — сказала я, поправляя волосы и глядя прямо на Рё. — Учимся, тренируемся, у нас практический урок. Рё моргнул. — Практический урок... чего? — Просвещения, — ответила я. — Вот, смотри. Я подошла к Рё, взяла его за плечи и поцеловала в губы. Быстро, уверенно, без колебаний. Монах застыл, превратившись в соляной столб. Я отступила на шаг и повернулась к Канаме. — Видишь? Натренировалась. Научилась. Могу целовать кого угодно. Никаких чувств. Канаме смотрел на меня. Его лицо выражало сложную смесь эмоций — удивление, восхищение и что-то ещё, чего я не могла расшифровать. — Ты... — начал он. — Что? — Ты только что поцеловала моего коллегу в губы. — И что? — Он монах. — Ты тоже монах, — парировала я. — Это храм. Тут все монахи. Я просто расширяю вашу практику. Рё издал какой-то неопределённый звук — не то «спасибо», не то «пожалуйста, не надо больше». Я поправила платье, развернулась и вышла из храма в тёплую ночь, оставив за спиной двух монахов — одного в полном шоке, второго в полном восторге.

***

Мы договорились встретиться в три. Канаме прислал сообщение ещё утром: «Сегодня идём в храм. Вдова Такахаси будет на вечерней службе. Нужно закрепить успех. Зайди за мной в три, пойдём вместе». Я как раз закончила с парами и была в отличном настроении. Даже напевала себе под нос — в плейлисте на “Spotify” как раз играла Cherry Pie, та самая, которую мы обсуждали с Канаме пару дней назад. Оказалось, у нас был схожий музыкальный вкус — он тоже любил старый рок, гранж и всякое такое, что никак не вязалось с его образом монаха-хоста. «Ты просто не знаешь, какой я на самом деле», — сказал он тогда, и я посмеялась, но где-то внутри мне нравилось узнавать его настоящего. Я подошла к его комнате, всё ещё улыбаясь. Из-за двери слышалась музыка — та самая, Warrant, Cherry Pie. Я усмехнулась: значит, он тоже в настроении. Постучала. Никто не открыл. Я постучала ещё раз. Тишина. Музыка играла, но шагов не было. Может, он в наушниках? Я нажала на ручку. Дверь была не заперта. — Канаме, ты... И замерла на пороге. Он был там, на кровати. Только не один. Под ним — вернее, перед ним — лежала женщина. Её ноги были закинуты ему на плечи, голова запрокинута, юбка задрана до талии. А он… делал то, что обычно не показывают в храмах. Музыка продолжала играть — весёлая, ритмичная, абсолютно неуместная. She's my cherry pie... Он поднял голову. Наши взгляды встретились. В его глазах — ни паники, ни стыда. Только удивление, и что-то похожее на досаду. Я захлопнула дверь. Внутри что-то грохнуло — кажется, он вскочил, опрокинув стул. За дверью послышалась возня, женский голос что-то недовольно спросил. Я не стала слушать, шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках. Не от ревности. Не от обиды. От злости. Я отменила встречу с подругами ради этого. Я перенесла консультацию по проекту. Надела это чёртово платье — скромное, но элегантное, как он просил. А он... — Софи! — Его голос раздался за спиной. Шаги — быстрые, догоняющие. — Софи, подожди! Я не остановилась. — Софи, послушай меня! Он схватил меня за локоть. Я выдернула руку так резко, что он чуть не потерял равновесие. — Не трогай меня. — Это не то, что ты подумала, — он встал передо мной, загораживая путь. Халат был накинут кое-как, волосы растрёпаны, на щеке — след от чужой помады. — Точнее, это именно то, что ты подумала, но... — Канаме. — Я посмотрела на него. — Я подвинула свои дела. Я отменила встречу с научным руководителем. Я оделась, как дура, в это платье. Чтобы пойти с тобой в храм. А ты... — Я не знал, что ты уже здесь! — он развёл руками. — Ты пришла раньше! — На десять минут раньше! — Я повысила голос. — На десять минут, Канаме! Неужели так сложно было не трахаться эти десять минут?! — Я не трахался! — он тоже повысил голос, но тут же осёкся и понизил: — Я делал кунилингус. Это другое. — О, прости, — я всплеснула руками. — Кунилингус. Это всё меняет. Кунилингус — это святое. Почти как молитва. — Вообще-то... — Заткнись. Он заткнулся. Мы стояли в коридоре — я, в своём аккуратном платье, и он, босой, в расстёгнутом халате, с чужим запахом на коже. Музыка всё ещё доносилась из его комнаты — другой трек, что-то из Guns N' Roses. — Это клиентка, — сказал он. — Из клуба. Она заплатила. Я не мог отказать. — Ты не мог отказать. — Это моя работа, Софи. — Твоя работа — спать с женщинами за деньги? — я скрестила руки. — Я думала, ты хост. Хосты наливают шампанское и говорят комплименты. — Хосты делают разное. — Он провёл рукой по волосам. — Я же говорил тебе. Особые клиентки. Особые услуги. Ты же знаешь. — Знаю, — согласилась я. — Но одно дело — знать. А другое — зайти в комнату и увидеть. Он молчал. Я тоже. В коридоре было тихо. Из-за угла, кажется, доносился голос Ватару — к счастью, он шёл в другую сторону. — Я не хотел, чтобы ты это видела, — сказал Канаме наконец. — Очевидно. — Нет, — он шагнул ближе. — Я не хотел, чтобы ты это видела, потому что... — он запнулся. — Потому что мне не всё равно, что ты думаешь. Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня — и впервые за всё время в его взгляде не было игры. Ни ухмылки, ни игривости. Только странная, усталая искренность. — Мне не всё равно, — повторил он. — И это меня пугает. Потому что обычно мне всё равно. Я хотела что-то ответить — но телефон завибрировал в кармане. Я достала его. Сообщение от Масаоми: «Софи, прости, что беспокою. Я забыл документы дома — они в моей комнате, на столе, в синей папке. Не могла бы ты привезти их в больницу? Срочно нужно для консилиума. Прости, что прошу. Ты единственная, кто сейчас может». Я прочитала сообщение дважды. Потом подняла глаза на Канаме. — Мне надо ехать. — Что? — он моргнул. — Софи, мы не договорили. — Договорили. — Я убрала телефон. — Ты иди к своей клиентке. У тебя там, кажется, кунилингус недоделанный. Я развернулась и пошла к лестнице. — Софи! — он снова догнал меня. — Софи, да подожди ты! — Канаме, — я обернулась на ходу, — ты прав. Это твоя работа. Ты меня предупреждал. Я сама согласилась играть в эту игру. Но сейчас мне нужно отвезти документы твоему брату. Который, в отличие от тебя, хотя бы не притворяется, что я ему небезразлична. — Это нечестно. — А жизнь вообще нечестная. — Я спустилась на пару ступенек. — Особенно когда ты монах-хост, который спит с клиентками. Он хотел что-то сказать, но осёкся. Я видела, как сжались его челюсти. Как он смотрел на меня — не со злостью, а с какой-то странной, почти детской обидой. — Ты идёшь к нему, — сказал он тихо. — Я иду отвезти документы. — К нему. Я не ответила. Просто пошла вниз по лестнице, оставляя его одного — босого, растрёпанного, в коридоре, где всё ещё пахло сандалом, ладаном и чужой женщиной. Я нашла синюю папку на столе в комнате Масаоми — ровно там, где он сказал. Схватила её, вызвала такси и через двадцать минут уже входила в стеклянные двери больницы. Внутри пахло антисептиком и нагретым пластиком. За стойкой регистрации сидела пожилая медсестра, которая, узнав, что я к доктору Асахине, почему-то расплылась в улыбке. — Вы, должно быть, сестра? — спросила она. — Он говорил, что у него теперь много сестёр. — Да. Одна из двух. — Третья дверь направо. Он как раз освободился. Я постучала. Знакомый голос сказал «войдите», и я шагнула в кабинет. Масаоми сидел за столом, заваленным бумагами. Белый халат был небрежно накинут на плечи, галстук ослаблен, волосы чуть растрёпаны — видимо, он провёл рукой по ним раз пятьдесят за последний час. Увидев меня, он выдохнул с облегчением. — Софи. Ты спасла меня. — Всего лишь папка. — Я положила её на стол. — Консилиум? — Через пятнадцать минут. — Он схватил папку, пролистал, кивнул. — Без этих данных я был бы бесполезен. Спасибо. — Не за что. Он поднял на меня глаза. Задержал взгляд. Что-то в выражении его лица изменилось — та самая внимательность, которая появилась после нашего «свидания» с Канаме. — Ты расстроена, — сказал он. — Нет. — Софи, я педиатр. Я вижу, когда человек расстроен, даже если это не ребёнок. Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Он встал из-за стола, подошёл ближе. Без халата, в одной рубашке, он был каким-то более... домашним. Даже настоящим. — Что случилось? — спросил он. — Ничего, правда. — Ты плохо врёшь. — А ты хорошо читаешь людей. — Я врач, — он чуть улыбнулся. — Это профессиональное, наверное. Я смотрела на него. На его спокойное лицо, на тёплые карие глаза, на прядь волос, упавшую на лоб. Он не давил. Не требовал. Просто ждал. И это ожидание было таким искренним, таким... безопасным, что я вдруг почувствовала, как внутри что-то ослабевает. Стена, которую я держала последние полчаса, дала трещину. — Канаме, — сказала я. — Я зашла к нему, а он... с клиенткой. Масаоми моргнул. Потом вздохнул. — Понятно. — Ты знал? — Я знаю своего брата. — Он прислонился к краю стола. — Канаме... он сложный. Он не плохой. Но у него своя жизнь. И свои способы... справляться с одиночеством. — Одиночеством? — я горько усмехнулась. — У него очередь из женщин. — Это не спасает от одиночества, — тихо сказал Масаоми. — Иногда — наоборот. Я молчала. Он не спрашивал подробностей. Не осуждал Канаме. Не говорил «я же предупреждал». Просто стоял рядом — тёплый, спокойный, настоящий, и в его присутствии моя злость начала медленно оседать, как пыль после дождя. — Ты зачем-то приехала, — сказал он вдруг. — Ты попросил. — Я попросил привезти документы. Но ты могла отказаться. Могла попросить кого-то другого. Могла просто скинуть адрес, и я бы вызвал курьера. — Он посмотрел на меня. — Но ты приехала сама. Я не нашлась, что ответить. Он был прав. Я сорвалась сразу, как только получила его сообщение. Даже не подумала, просто поехала. — Ты надёжная, — сказал он. — Ты всегда всех спасаешь. Эмму. Меня. Даже Канаме, хоть он этого и не заслуживает. А кто спасает тебя? — Я сама. — Я знаю, — он чуть улыбнулся. — Но если захочешь, чтобы кто-то был рядом... я здесь. В кабинете было тихо. Где-то в коридоре пиликнул аппарат, прокатилась каталка, женский голос позвал медсестру. А мы стояли друг напротив друга, и его слова повисли в воздухе — простые, искренние, без всякой игры. — У тебя консилиум через десять минут, — напомнила я. — Да. — Он не двинулся с места. — Тебе надо готовиться. — Да. Он всё ещё смотрел на меня, а я смотрела на него. Потом он вдруг протянул руку и легко коснулся моего плеча — той самой пряди волос, которую я не успела заправить. — Приходи как-нибудь, — сказал он. — Не по делу, просто на обед. У нас тут неплохая столовая. — Ты меня на свидание приглашаешь? — я подняла бровь. — Я тебя приглашаю на больничный обед, — он чуть покраснел, но не отвёл взгляд. — Это другое. — Конечно. Он улыбнулся — той самой улыбкой, тёплой и чуть смущённой, — и пошёл к столу за папкой. Я двинулась к выходу. У двери обернулась. — Удачи на консилиуме. — Спасибо. — Он задержал на мне взгляд. — И спасибо, что приехала. Я вышла в коридор и остановилась, прислонившись спиной к стене. Злость на Канаме всё ещё тлела где-то внутри, но теперь к ней примешивалось что-то другое. Что-то тёплое. Что-то, связанное с карими глазами и словами «я здесь».