Двойная спираль

Мы собрались в караоке-бар спонтанно. Кажется, идею подкинул Цубаки — он как раз закончил запись для нового аниме и требовал «отметить это дело шумно и с песнями». Ватару немедленно поддержал, Хикару согласился при условии, что в баре будет приличное просекко, а Уке, вздохнув, сказал, что тогда уж он поедет как ответственный. Так и набралась толпа: Цубаки, Адзуса, Хикару, Субару, которого вытащили силком, Ватару, Уке, Масаоми, мы с Эммой и, разумеется, Канаме. Бар был из тех, что сдаются компаниям целиком: отдельная комната, мягкие диваны полукругом, огромный экран на стене, микрофоны с блёстками и меню коктейлей с идиотскими названиями вроде «Крик банши» и «Розовый единорог». Я сидела в углу дивана со стаканом колы и смотрела, как Ватару орёт в микрофон песню из какого-то аниме, а Цубаки ему подпевает, фальшивя, но с энтузиазмом. Адзуса листал каталог песен с каменным лицом. Хикару потягивал просекко и комментировал вокальные данные присутствующих. Масаоми сидел рядом с Эммой и что-то тихо ей объяснял — кажется, как пользоваться пультом от караоке, хотя она и сама прекрасно знала. Канаме возник рядом со мной как по волшебству. В одной руке у него был бокал с чем-то прозрачным, в другой — второй такой же. — Держи, — сказал он, протягивая мне бокал. — Я не пью. — Я знаю. Но сегодня особый случай. — Какой? — Семейный вечер. Все свои. — Он чуть наклонился, понизив голос. — Я прослежу. Обещаю. Я посмотрела на него. После того случая в его комнате мы не разговаривали о произошедшем. Он пытался пару раз — я уходила от ответа. Но сейчас он смотрел на меня без обычной ехидцы, и в его глазах было что-то похожее на вину или на желание всё исправить. — Ладно, — сказала я, беря бокал. — Один. Один превратился в два. Два — в три. Где-то на четвёртом коктейле («Розовый единорог» оказался обманчиво вкусным) я перестала считать. Цубаки исполнил какую-то дурацкую песню про любовь и роботов, Адзуса — что-то лирическое на японском, Хикару затянул джазовую классику так, что даже Уке отложил телефон и заинтересовался. Субару, краснея, пробормотал в микрофон что-то неразборчивое и быстро сел. Эмма спела милую поп-песенку, и Масаоми смотрел на неё с той самой улыбкой, от которой у меня обычно сжималось сердце. Сейчас — не сжималось. Сейчас мне было тепло и весело. Алкоголь разлился по телу приятной волной, притупил острые углы, сделал мир мягче. Я смеялась над шутками Цубаки, подпевала Ватару и даже не заметила, как положила голову на плечо Канаме. — Ты пьяна, — констатировал он. — Немножко. — Ты обещала один бокал. — Ты обещал проследить. — Я проследил. Ты всё ещё сидишь и никуда не ушла. Значит, я справился. Я фыркнула и стукнула его по плечу. — Спой, — сказал он вдруг. — Нет. — Почему? — Я не пою. — Все поют. Даже Субару спел. — Субару спел три слова и убежал. — Три слова — это уже вокал. Спой, Софи. Хотя бы одну песню. — Нет. — Ты боишься. — Я не боюсь. — Боишься. — Он наклонился ближе, его глаза блестели. — Докажи, что нет. Я смотрела на него. На его ухмылку. На светлые волосы, которые в полутьме бара казались еще золотистее. И алкоголь сделал то, чего я никогда бы не сделала на трезвую голову. — Хорошо, — сказала я, вставая. — Одна песня. Пальцы сами нашли нужную строчку в каталоге — ту самую, которая смотрела на меня с экрана, будто ждала. Warrant. Cherry Pie. Я подошла к экрану, взяла микрофон и встретилась с ним взглядом. В голове шумело — то ли от выпитого, то ли от злости, которая никуда не делась за эти дни, просто затаилась и ждала момента. И момент настал. Канаме откинулся на спинку дивана с бокалом в руке. Он улыбался. Не удивлённо, не встревоженно — а весело. С пониманием. Будто он знал, что я сделаю что-то подобное, и теперь с интересом ждал, как далеко я зайду. — Давай, — сказал он. — Я весь внимание. Я нажала «старт». Первые аккорды ударили по бару — тяжёлые, грязные, с тем самым риффом, от которого у нормальных людей начинают трястись плечи. Хикару отставил бокал и прищурился, как кот, заметивший мышь. Адзуса поправил очки. Масаоми замер с недонесённым до рта стаканом. Эмма приоткрыла рот. А я начала петь. — Well, swingin' on the front porch, swingin' on the lawn... Swingin' where we want 'cause there ain't nobody home... Я не была певицей. Но эта песня не требовала оперного вокала — она требовала наглости. И наглости у меня было хоть отбавляй. Я двигалась в такт, не отрывая взгляда от Канаме, и каждое слово било в цель. — Swingin' to the left and swingin' to the right... Think about baseball, I'll swing all night, yeah! Цубаки присвистнул. Ватару, ни черта не понимая по-английски, хлопал в ладоши и подпрыгивал на диване. Хикару расплылся в улыбке и что-то шепнул Уке — тот, разумеется, сохранил спокойное лицо, но уголок его губ дрогнул. — Swingin' in the living room, swingin' in the kitchen... Most folks don't 'cause they're too busy bitchin'! Я обошла микрофонную стойку и двинулась по комнате — не к нему, нет. Мимо. Близко, но мимо. Чтобы он видел и слышал каждое слово. — Swingin' in there 'cause she wanted me to feed her... So I mixed up the batter and she licked the beater! Эмма прикрыла рот ладошкой, но её глаза смеялись. Масаоми смотрел — и его взгляд был не осуждающим, а каким-то новым, оценивающим, будто он пересчитывал что-то в голове. А Канаме... Канаме улыбался. Широко, открыто и по-настоящему. Он откинулся на спинку дивана, закинул руку на подлокотник и смотрел на меня с выражением абсолютного, ничем не замутнённого удовольствия. Будто я была лучшим, что случилось с ним за всю его беспутную жизнь. — I scream, you scream, we all scream for her... Don't even try 'cause you can't ignore her! Я вскинула руку с микрофоном, и Цубаки заорал в ответ. И тут грянул припев. Тот самый. — She's my cherry pie! Cool drink of water, such a sweet surprise! Tastes so good, make a grown man cry! Sweet cherry pie! Я повернулась к Канаме и пела — нет, бросала слова ему в лицо, как перчатку. Она была его песней. Под которую он делал то, что делал, с той женщиной. И теперь она — моя. — She's my cherry pie! Put a smile on your face, ten miles wide! Looks so good, bring a tear to your eye! Sweet cherry pie! Он не отводил взгляд. Его глаза блестели — не от слёз, нет. От азарта и восхищения. От того самого чувства, которое он испытывал, когда игра оборачивалась против него, но он не мог не оценить красоту хода. — Swingin' to the drums, swingin' to guitar... Swingin' to the bass in the back of my car! Я прошла мимо него — почти касаясь бедром его плеча. Он чуть повернул голову, следя за мной. Его улыбка стала шире. Он явно представлял себе всё, о чём я пела. И ему это нравилось. — Ain't got money, ain't got no gas... But we'll get where we're goin' if we swing real fast! Последний припев. Я вернулась к центру комнаты и выдала его на полную мощь — грязно, хрипло, с чувством. Цубаки уже не свистел — он орал. Ватару прыгал на диване. Хикару смеялся в голос. Масаоми смотрел на меня, забыв про свой стакан. — Sweet cherry pie! Yeah! Музыка стихла. Повисла тишина — звенящая, наэлектризованная, полная невысказанного. Я опустила микрофон. Грудь вздымалась, волосы прилипли к вискам, в горле пересохло. Но я смотрела на него — на Канаме — и видела: он аплодирует. Медленно. Размеренно. С этой своей грёбаной улыбкой, от которой у любого нормального человека снесло бы крышу. — Браво, — сказал он негромко, но в тишине бара его голос прозвучал как выстрел. — Просто браво. Я бросила микрофон на диван, схватила со стола чей-то бокал и допила остатки. Канаме продолжал смотреть на меня. Его улыбка не гасла. И в эту секунду я поняла: он знал. Знал, что я выберу именно эту песню. Знал с того самого момента, как предложил мне спеть. Может быть, даже ждал этого. И ему понравилось. Очень понравилось.

***

Из караоке мы выходили шумной, пьяной толпой. Ватару уснул у Масаоми на руках. Цубаки и Адзуса продолжали спорить о какой-то песне, Хикару ловил такси, Уке расплачивался, а я... я держалась за локоть Канаме, потому что мир слегка покачивался. — Ты в порядке? — спросил он. — В полном, — я икнула. — Абсолютно. — Ты выпила больше, чем планировала. — Ты сказал «я прослежу»! — Я проследил, — он усмехнулся. — Ты жива. Значит, я справился. Остальные разъехались на такси — Масаоми увёз Ватару и Эмму, Хикару укатил один, Уке забрал близнецов, которые не особо рвались домой, но их даже никто не спрашивал. Мы с Канаме остались вдвоём. Он поймал машину, усадил меня на заднее сиденье и сел рядом. В особняке было тихо и темно. Мы поднялись по лестнице. Я прислонилась к стене, пока Канаме ждал, что я открою дверь. Я полезла в сумку. Похлопала по карманам. Ещё раз. — Нету. — Чего нету? — Ключей. — Я перевернула сумку вверх дном. Из неё выпали телефон, помада, смятый чек из караоке, но ключей не было. — Я, кажется, оставила их в баре. Канаме вздохнул. — Поздравляю. — Или в такси. — Ещё лучше. — Можно переночевать у Эммы. — Эмма спит. Ты хочешь разбудить её в час ночи? — Ну... — Пойдём. — Он взял меня за руку. — Переночуешь у меня. Утром найдём твои ключи. — У тебя? — У меня есть кровать, вода и ты пьяна. Аргументов достаточно? Я хотела возразить, но ноги держали плохо, а голова кружилась. Он довёл меня до своей комнаты, открыл дверь и усадил на кровать. — Сиди здесь, — сказал он. — Я принесу воды. Он вышел, а я осталась сидеть на его кровати. Комната была такой же, как и в прошлый раз. Та же мебель. Тот же запах сандала. Та же музыкальная система в углу — интересно, что бы он включил сейчас? Может, ту самую песню. Алкоголь делал мысли тягучими, а тело — лёгким и непослушным. Я встала с кровати. Потом посмотрела на свою одежду — всё ещё то самое платье, в котором я была весь вечер, мятое, пахнущее баром и коктейлями. Мне вдруг стало невыносимо в нём. Я стянула платье через голову. Потом туфли. Потом... Я огляделась. На спинке стула висела его рубашка. Та самая, шёлковая, чёрная. Я надела её. Она доходила мне до середины бедра и пахла сандалом. Потом я забралась на кровать, скрестив ноги. Потом... Дверь открылась. Канаме вошёл с бутылкой воды и замер. Его взгляд медленно обвёл комнату: платье на полу, туфли у двери, моя одежда, разбросанная по креслу. А потом он посмотрел на меня. Я сидела на его кровати в его чёрной шёлковой рубашке, с распущенными волосами, с блестящими от алкоголя глазами, и улыбалась. — Ты... — начал он. — Мне было жарко, — сказала я. — И неудобно. Твоя рубашка удобнее. — Это я вижу. Он поставил бутылку на тумбочку. Я смотрела на него из-под полуопущенных ресниц. Мужчина был в той же одежде, что и в баре, — светлая рубашка, расстёгнутая на верхние пуговицы, тёмные брюки. Волосы растрёпаны. Вид уставший, но собранный. Я подняла руку и медленно, пальчиком, поманила его к себе. — Софи... — Иди сюда. Он не двинулся. — Ты пьяна, — сказал он. — Я знаю, — я улыбнулась шире. — Это всё упрощает. — Что упрощает? — Всё, — я откинулась на подушки, позволяя рубашке чуть задраться на бедре. — Мы тут вдвоём. Ночь. Твоя комната. Твоя рубашка на мне, по-моему, математика простая. Он молчал. Я видела, как на секунду дрогнул его кадык. Как пальцы сжались на бутылке. Как он посмотрел на меня — на мои ноги, на рубашку, на волосы, рассыпавшиеся по его подушке. А потом он выдохнул. Медленно, размеренно. — Нет, — сказал он. — Что? — Нет, Софи. Он поставил бутылку на тумбочку и сел на край кровати, но не рядом со мной — на расстоянии. Спиной ко мне. — Ты пьяна, — повторил он. — Ты злишься на меня. И это справедливо. Но я не хочу, чтобы завтра ты проснулась и пожалела. — Я не пожалею. — Пожалеешь, — он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было ни насмешки, ни игры, ни даже намёка на улыбку. — Ты заслуживаешь не этого. Не так, не со мной. Я смотрела на него. Он был серьёзен — впервые за всё время. И от этой серьёзности мой пьяный порыв как-то сдулся, осыпался, оставив после себя только усталость. — Ты меня отшиваешь, — сказала я. — Я тебя оберегаю, — поправил он. — Разница есть. — Но я в твоей рубашке, — мой голос прозвучал уже не игриво, а скорее по-детски обиженно. — Я вижу, — он чуть улыбнулся, но улыбка вышла мягкой. — И ты в ней прекрасна. Но сейчас ты ляжешь спать. Просто спать. А завтра, когда протрезвеешь и захочешь меня ударить, я приму удар с достоинством. Он встал и взял с кресла плед. Накрыл меня — поверх рубашки, поверх подушки. — Пей воду, — сказал он. — Я лягу на полу. — Опять на полу? — Сегодня — да. Он взял подушку с другой стороны кровати, бросил на пол и улёгся, не раздеваясь. — Канаме. — М-м? — Ты... хороший. Иногда. Он тихо рассмеялся. — Спи, Софи. Завтра ты возненавидишь меня за то, что я это слышал.

***

Солнце только-только начинало заливать комнату — мягкий утренний свет пробивался сквозь шторы, рисовал полосы на полу, на кресле, на моём платье, которое всё ещё валялось там, где я его вчера бросила. Голова была тяжёлой, но не раскалывалась — спасибо воде, которую Канаме предусмотрительно оставил на тумбочке. Или тому, что он не дал мне выпить ещё больше. Или тому, что он вообще сделал прошлой ночью. И чего не сделал. Я лежала в его рубашке, на его кровати, под его пледом, и смотрела в потолок. Воспоминания накатывали волнами — бар, песня, как я поманила его пальчиком, как он сказал «нет». Щёки вспыхнули, но я не отводила взгляд от потолка. Стыдно не было. Было... странно. Он не воспользовался. Хотя мог бы. Хотя я сама, по сути, дала ему карт-бланш. Я потянулась за телефоном. На экране горело непрочитанное сообщение. От Масаоми. «Софи, доброе утро. Не могла бы ты зайти вечером в мою комнату? Я тут разбираю старые семейные фото для альбома Мивы, и мне нужен свежий взгляд. Заодно можем выпить чаю. Если ты не занята». Если ты не занята. Свежий взгляд. Семейные фото. Я перечитала сообщение трижды. На четвёртый раз я уже знала: это не просто фото. Это предлог. Может быть, он сам до конца не осознавал. Может быть, осознавал, но он звал меня вечером в свою комнату. И я хотела пойти. Очень хотела. Но было кое-что, что мешало. Кое-что, о чём я не говорила никому. Кое-что, что сидело внутри уже много лет и не давало мне просто... быть. С Масаоми. С кем угодно. Я посмотрела на Канаме. Он спал на полу, на боку, поджав ноги — наверное, замёрз. Светлые волосы рассыпались по подушке, лицо было расслабленным, почти адекватным. Просто спящий человек, который вчера сказал «нет», хотя явно не хотел отказываться. Я села. Налила стакан воды из бутылки. Подождала. Он заворочался. Ресницы дрогнули. Глаза открылись — всё ещё затуманенные сном, но уже с той самой искоркой, которая появлялась у него при виде меня. — Доброе утро, — сказала я с самой милой улыбкой, на какую была способна. — Софи... — он приподнялся на локте. — Ты... в моей рубашке. И с таким лицом, будто ты либо святая, либо убийца. — Я помню, — сказала я, протягивая ему стакан. Он взял. Сделал глоток. Сел на своей импровизированной постели — подушка на полу, одеяло сбито, — и посмотрел на меня. — Что именно ты помнишь? — Всё. Бар. Песню. Как ты сказал «нет». Как укрыл меня пледом. Он чуть улыбнулся. — Я был великолепен. — Ты был... неожиданным. — Это комплимент? — Возможно. Он сделал ещё глоток. — Ты хочешь меня ударить? — спросил он. — Ты вчера обещала. — Нет. Я хочу попросить о помощи. По-дружески. Он поднял бровь. Поставил стакан на пол. И посмотрел на меня — уже без сонной дымки, ясно, остро. — Я слушаю. Я глубоко вдохнула. Потом ещё раз. Воздух в комнате был тёплым и пах сандалом — его запахом. Я закуталась в его рубашку, как в броню. — Мне нужно... — я запнулась. — Мне нужно, чтобы ты довёл меня до оргазма. Тишина. Он не поперхнулся, не рассмеялся, не отвёл взгляд. Просто смотрел на меня — и его лицо медленно менялось, ухмылка исчезла, глаза стали серьёзными. — Софи... — Я сейчас всё объясню, — перебила я. — Только не перебивай. Пожалуйста. Он кивнул. Я смотрела в стену над его плечом. Не на него. В него я бы не смогла. — Когда мне было пятнадцать, — начала я, — я пошла на вечеринку. Обычная школьная вечеринка, ничего особенного. Я тогда была другой — более... не знаю, тихой, что ли. Хотела вписаться. Были старшие ребята. Один из них... — я сглотнула, — он затащил меня в комнату наверху. Я говорила «нет». Он не слушал. Канаме не двигался. Я чувствовала его взгляд — не жалостливый, не испуганный, а внимательный. Собранный. Такой, каким он смотрел на меня в ресторане, когда я спросила, спит ли он с клиентками. — Это было давно, — продолжила я. — Я проработала это. Терапия, поддержка, всё как положено. Я не жертва. Я не нуждаюсь в жалости. Просто... — я запнулась. — С тех пор у меня не получается кончить ни с кем. Я пробовала. С разным парнями. Не работает, я зажимаюсь, и всё. — Поэтому я не пью в публичных местах. Точнее, обычно не пью. Потому что могут подсыпать что-то как тогда. Он кивнул — медленно, понимающе. — А сейчас... — я наконец посмотрела на него, — Масаоми пригласил меня вечером в свою комнату. Сказал — помочь с фотографиями. Но я знаю, зачем он зовёт и хочу пойти. Я хочу быть готовой. Я хочу... — я выдохнула, — ...потренироваться. С тем, кому я доверяю, кто знает, что делает, кто не будет давить. Канаме долго молчал. Его пальцы рассеянно перебирали чётки на запястье — жест, который я видела сотню раз, но сейчас он казался не автоматическим, а осознанным. Будто он перебирал не бусины, а мысли. — Ты хочешь, чтобы я... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...помог тебе физически. Без всего остального. — Именно. По-дружески. — Я попыталась улыбнуться. — Как ты умеешь. — Софи. — Он встал с пола, сел на край кровати — не рядом, но ближе. Его голос был тихим и серьёзным. — То, что ты мне сейчас рассказала... не просто просьба, а доверие. И я... — он запнулся. — Я не хочу его обмануть. — Ты не обманешь. — Я серьёзно. — Он взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми. — Ты понимаешь, о чём просишь? Ты понимаешь, что для меня это не будет «просто услугой»? — А чем? Он помолчал. Потом улыбнулся — слабо, почти грустно. — Я пока не знаю. Но явно не тем, что я делаю с клиентками. — Я не клиентка. — Именно. Поэтому всё сложно. Мы сидели рядом — я в его рубашке, он в мятых брюках, с растрёпанными после сна волосами. Утро за окном разгоралось. Где-то внизу, на кухне, уже хлопали дверцы шкафов — Уке начал готовить завтрак. — Ты поможешь? — спросила я. Он долго смотрел на меня. Его большой палец гладил мою ладонь — не заигрывая, а успокаивая. Потом он кивнул. — Помогу. Но у меня есть условия. — Какие? — Первое, — он загнул палец, — ты в любой момент можешь сказать «стоп», и я остановлюсь. Без вопросов. Без обид. Без «может, ещё чуть-чуть». Просто остановлюсь. Второе — это не игра. Я не буду играть. Я буду настоящим и ты тоже. Третье — после этого мы остаёмся друзьями. Что бы ни случилось. Договорились? — Договорились. Он отпустил мою руку и встал. — Тогда начнём. Я смотрела на него. На серьёзного, собранного Канаме. Никаких искр в глазах или ухмылок. Только странная, спокойная уверенность. — Хорошо, — сказала я. — Давай попробуем. Мы начали медленно. Канаме лёг рядом, провёл рукой по моим волосам, заправил прядь за ухо. Его пальцы скользнули ниже — по шее, по плечу, по руке. Он не спешил. Он вообще никогда не спешил, когда это было важно. — Ты напряжена, — сказал он тихо — Я знаю. — Расслабься. Здесь только я. А я — просто Канаме. Не хост или монах, просто парень, который хочет помочь. — Просто парень, — повторила я и чуть улыбнулась. — Именно. Он наклонился и поцеловал меня. Мягко. Почти невесомо. Его губы были тёплыми и пахли зубной пастой — он, оказывается, успел сходить в ванную, пока я собиралась с мыслями. Я ответила на поцелуй. Он стал глубже. Его рука легла на мою талию, потом скользнула под рубашку. Пальцы коснулись моего живота, прошлись по рёбрам. Было приятно. Правда, приятно. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущениях. Его губы, пальцы, дыхание. Он был нежным — не таким, каким я его представляла. Не напористым, не играющим, а внимательным, слушающим. Его рука поднялась выше. Пальцы коснулись груди. Я вздрогнула. Не от холода. От чего-то другого — старого, забытого, что вдруг поднялось из глубины, как холодная волна. Сердце забилось быстрее, но не от возбуждения. От тревоги. — Софи? — он остановился сразу. Мгновенно, без колебаний. — Я в порядке. — Ты дрожишь. Я открыла глаза. Он уже не целовал меня. Он смотрел. Его ладонь замерла на моём боку — не двигаясь, не давя. — Это не «в порядке», — сказал он. — Что случилось? — Ничего. Просто... — Просто? Я села, отодвинувшись. Обхватила колени руками. Его рубашка сползла с плеча, но мне было всё равно. — Я думала, получится, — сказала я, глядя в стену. — С тобой. Ты... ты умеешь. Ты знаешь, что делать. Я думала, если это будешь ты, я смогу. Но... — Но? — Но это снова оно, — я сжала колени сильнее. — Оно всегда возвращается. Даже когда я думаю, что всё проработала. Даже когда я хочу. Я начинаю расслабляться, а потом — бах. Как холодная вода. И я снова там. В той комнате. На той вечеринке. Я замолчала. Канаме сел рядом, не трогая. — Я расстроена, — сказала я. — Не из-за тебя. Из-за себя. Я думала, что справлюсь. Что если очень захотеть, то получится, но нет. Он молчал. Потом взял мою руку — просто взял и держал. — Можно я кое-что предложу? — спросил он. — Что? — Мы неправильно начали. Я повернула голову: — В смысле? — Ты думаешь, что проблема в тебе, что ты «не можешь». Но, может быть, проблема в том, как мы это делаем. — Он говорил спокойно, без намёка на насмешку. — Ты доверяешь мне контроль. Но контроль — это именно то, что у тебя украли тогда, и каждый раз, когда ты его кому-то отдаёшь, твоё тело помнит. Оно боится. Даже если ты сама этого не осознаёшь. Я слушала. — Я хочу попробовать иначе, — сказал он. — По-другому. — Как? Он отпустил мою руку и отодвинулся к противоположному краю кровати. Сел, скрестив ноги. Напротив меня. На расстоянии вытянутой руки. — Мы не будем трогать друг друга, — сказал он. — Сначала. Мы просто разденемся, сидя напротив. Каждый сам. Я моргнула. — В смысле — сами? — Именно. Мы сделаем это для себя. Каждый — себе. Но глядя друг на друга. Я почувствовала, как щёки теплеют. — Ты предлагаешь... — Я предлагаю тебе полный контроль, — сказал он. — Ты делаешь только то, что хочешь. Только так, как хочешь. Я не прикасаюсь к тебе. Ты не прикасаешься ко мне, просто смотришь на меня, а я смотрю на тебя. И мы оба знаем, зачем мы здесь. Только удовольствие. Он помолчал. — У тебя же получается, когда ты одна? — спросил он. — Да, но... — Никаких «но». Если получается одной — получится и сейчас. Ты просто будешь не одна. Ты будешь со мной. Но контроль останется у тебя. — Ты это уже делал? — спросила я. — Нет, — честно ответил он. — Но я знаю женщин. И я знаю тебя. По-моему, это сработает. — А если нет? — Тогда мы просто оденемся и пойдём завтракать. Уке сегодня готовит омлет. Я слышал, как он гремел сковородкой. — Он чуть улыбнулся. — Никакого давления. Он поднялся с кровати. Взял кресло — тяжёлое, с высокой спинкой, обитое тёмно-серой тканью, — и поставил его напротив кровати. Не слишком близко. Не у дальней стены. Ровно на таком расстоянии, чтобы я могла видеть каждое его движение, а он — моё. Сам он сел в кресло, откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. В его позе не было ни напряжённости, ни наигранной небрежности. Только спокойное ожидание. Он смотрел на меня — внимательно, но не давяще. — Остановиться можно в любой момент. Ты готова? — Готова. — Тогда начнём. Он не стал ждать. Его пальцы коснулись верхней пуговицы светлой рубашки — в которой он был вчера в баре. Он расстегнул её, пуговица за пуговицей, а глаза не отпускали мои. Рубашка соскользнула с его плеч, и я увидела его тело. Спортивное. Поджарое. Грудь — широкая, с рельефными грудными мышцами, которые чётко прорисовывались под кожей. Плечи — развёрнутые, сильные. Живот — плоский, с кубиками пресса, которые виднелись даже когда он просто сидел. Косые мышцы живота уходили вниз, к ремню брюк, образуя ту самую линию Адониса, от которой у нормальных женщин сносит крышу. У меня — снесло. — Нравится? — спросил он, заметив мой взгляд. — Ты знаешь, что да. — Знаю, — он улыбнулся краешком губ. — Но приятно слышать. Он отложил рубашку. Его руки легли на ремень. Он расстегнул его без спешки, вытянул из шлёвок, отложил на подлокотник. Потом приподнялся, снял брюки — и снова сел, теперь уже в одних тёмных боксёрах, которые обтягивали его бёдра и не оставляли простора для воображения. И он был возбуждён. Я видела это. Даже сквозь ткань было заметно, насколько сильно он хочет — и как хорошо он это контролирует. Его пальцы легли на подлокотники кресла. Он не двигался. Ждал. — Теперь ты, — сказал он. — Если хочешь. Я сидела на кровати, всё ещё в его чёрной рубашке. Мои пальцы коснулись верхней пуговицы. Я расстегнула её, опускаясь ниже. Рубашка соскользнула с плеч — медленно, как вода, — и упала на покрывало. Я осталась в белье: чёрный лиф и трусики. Простые, без кружев и узоров. Я не готовилась к этому, не планировала. Но сейчас это не имело значения. Канаме смотрел на меня. Его взгляд скользнул по моим плечам, по ключицам, по груди, по животу. Не жадно или оценивающе. Скорее — с тем самым вниманием, с которым он слушал меня прошлой ночью. — Ты очень красивая, — сказал он. — Я, кажется, говорил. Но повторю. — Ты тоже, — ответила я, и это было чистой правдой. Он сидел в кресле напротив меня — полуобнажённый, с идеальным телом, которое обычно скрывал под мешковатыми монашескими одеждами. Теперь я понимала, почему его клиентки возвращались снова и снова. Дело было не только в «милостивых словах». Дело было в том, что под халатом скрывалось тело греческого бога. — Теперь самое сложное, — сказал он. — Закрой глаза. Не смотри на меня. Слушай только себя. Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. Мои пальцы легли на живот — туда, где всё ещё чувствовался холодок от его вчерашних прикосновений. Я начала медленно. Сначала — просто касания. Плечи. Шея. Ключицы. Я не думала о нём. Я думала о себе. О том, что мне приятно. О том, как моё тело отзывается на мои же пальцы. — Хорошо, — его голос донёсся откуда-то издалека. — Продолжай. Мои руки скользнули к груди — сначала поверх лифа, потом под ним. Я слышала, как он выдохнул — чуть громче, чем обычно. Я слышала, как он начал. Лёгкое движение. Шорох ткани — он снял боксёры, отложил их. Тихий, влажный звук. И его дыхание — уже не ровное. — Открой глаза, — сказал он. Голос стал ниже, с хрипотцой. Я открыла. Он сидел в кресле напротив, полностью обнажённый. Одна его рука лежала на подлокотнике, сжимая его так, что побелели костяшки. Другая — там, внизу, — двигалась. Медленно. Размеренно. В такт моему дыханию. Я видела всё, как его пальцы обхватывают член — твёрдый, возбуждённый, с выступающими венами. Как большой палец скользит по головке, размазывая каплю влаги. Как его бёдра чуть подаются вперёд в ответ на каждое движение. Как мышцы живота напрягаются и расслабляются, перекатываясь под кожей. Как капелька пота скатывается по его груди, между кубиками пресса, и исчезает где-то ниже. Он был прекрасен. Развратно, пошло, совершенно неприлично прекрасен. Монах в чётках, который сидит в кресле и мастурбирует, глядя на меня. И от этого зрелища — от его тела, от его движений, от того, как он смотрел на меня, — внутри что-то щёлкнуло. — Вот так, — сказал он. — Смотри на меня. Не отводи взгляд. Я не отводила. Моя рука была уже в трусиках, пальцы нашли нужный ритм. Я видела, как он ускоряется — его рука двигалась быстрее, дыхание становилось чаще, на щеках проступил румянец. Мышцы на его животе напряглись сильнее. Бёдра начали двигаться в такт руке, непроизвольно, как будто тело жило своей жизнью. — Софи, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, как ты сейчас выглядишь. — А ты представляешь, как выглядишь ты? — выдохнула я в ответ. — Представляю. Поэтому и завожусь ещё сильнее. Я чувствовала, как внутри поднимается я знакомая волна. Его присутствие не пугало — наоборот. Оно помогало, то, что он был напротив, такой же обнажённый, такой же уязвимый, такой же возбуждённый, — это делало нас равными. Я откинулась на подушки, не прекращая движений. Мои бёдра приподнялись навстречу собственной руке. Я видела, как его взгляд скользнул туда — вниз, — и задержался. Его губы приоткрылись. Он тихо застонал. — Давай, — сказал он. — Не сдерживайся. И я отпустила. Волна накрыла меня — горячая, пульсирующая, долгая. Я выгнулась на кровати, и с моих губ сорвался то ли стон, то ли всхлип. Моя рука продолжала двигаться, продлевая удовольствие, и я не закрывала глаза. Я смотрела на него. На то, как он смотрит на меня. На то, как его рука ускоряется, как его тело выгибается в кресле. На то, как он кончает — с моим именем на губах. — Софи... Его семя попало на живот, на грудь, на кубики пресса, которые теперь блестели в утреннем свете. Он откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. Его грудь вздымалась и опускалась, мышцы всё ещё подрагивали. Чётки на запястье съехали, но он не поправил их. Просто сидел и смотрел на меня. А я лежала на кровати, раскинувшись на покрывале, и чувствовала, как всё тело пульсирует в послеоргазменной истоме. Внутри было легко, свободно. Как будто я скинула груз, который таскала на себе много лет. — Ну вот, — сказал Канаме, не открывая глаз. — А ты боялась. Я тихо рассмеялась. — Спасибо, — сказала я. — Всегда пожалуйста. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Это был, пожалуй, самый необычный способ помочь другу. Но я рад, что сработало. — Ты был... — я запнулась, подбирая слово, — ...впечатляющим. — Я знаю. — Он улыбнулся, но тут же добавил: — Ты тоже. Он встал с кресла, потянулся — все его мышцы перекатились под кожей в этом движении, — и взял с тумбочки коробку с салфетками. Протянул мне. Потом вытерся сам. Без наигранной скромности. Просто как человек, который только что разделил с тобой что-то очень интимное и не видит смысла притворяться. — Теперь ты знаешь, — сказал он, набрасывая халат. — Ты можешь. Не с кем-то. С собой. А я был просто... — он задумался, — ...зрителем первого ряда. С привилегиями. Подушка прилетела ему в грудь. Он поймал её, рассмеялся и бросил обратно на кровать. — Ладно, — сказал он, потягиваясь. — У нас сегодня омлет. Уке, кажется, уже всех поднял. Я села на кровати, всё ещё в его рубашке, и посмотрела на него. Он стоял у окна — светлый, растрёпанный, в накинутом на плечи халате, — и от него веяло таким спокойствием, что моё собственное сердце постепенно переставало колотиться. — Я в душ, — сказал он. — А ты пока придумай, что скажешь Масаоми. Вечером у тебя важное... собрание. — Это не собрание. — Конечно, не собрание. — Он улыбнулся через плечо. — Просто чай и семейные фото. Очень невинно, почти как молитва.