Стоила ли жизнь того, чтобы её уничтожить?

Диолог в Пустоте

Бесконечная пустота после уничтожения. Ни света, ни тьмы — лишь серая, статичная бесконечность, лишённая координат и перспективы. Воздух (если это можно назвать воздухом) плотный и безвкусный, как пепел от сожжённых миров. Звук существует только как воспоминание о звуке, эхо в собственной черепной коробке. Гоку Блэк стоит на коленях, вернее — парит в этой бесформенности. Его кимоно, некогда безупречное, теперь разорвано и без цвета. Он смотрит на свои ладони — они целы, но не ощущают ничего. Нет ветра, нет температуры, нет веса. Только память. Он вспоминает. Вспышка. Абсолютная. Чистая. Не гнев и не боль, а внезапное отсутствие всего. Беззвучный крик Замасу в их общем сознании, растворившийся, как сахар в кипятке. И эти пустые, огромные глаза Повелителя Всего, смотревшие на него не со злобой, а с безразличием ребёнка, стирающего муравейник. Он был не злодеем, не противником — он был пятнышком пыли. И это — финальное унижение. Блэк думает про себя, голос — хриплый шёпот, лишённый былой бархатной ядовитости. Исчезновение. Вот он, венец творения. Не от меча достойного соперника, не от собственного перерождения… а от скуки высшего существа. Всё, что мы строили… весь наш гнёздышкий из пепла… просто стёрли. Ластиком. Он медленно поднимается, не находя опоры под ногами. Его разум, отточенный как бритва, яростный и догматичный, впервые сталкивается с абсолютной бессмысленностью. Он уничтожал богов — величественных, древних, могущественных. Он вырезал целые цивилизации, верша свой «суд». Он верил в порядок, в чистоту, в свою миссию избранного. А оказался… как болван на полях... Голос возникает не извне, а изнутри самой пустоты. Он мягкий, глубокий, как густой сумрак старого леса. В нём нет осуждения, только тихая, бесконечная печаль. — И даже здесь, в небытии, ты носишь свою корону из шипов, Замасу… или Блэк… кем ты себя ощущаешь сейчас? В серой мгле начинает проявляться силуэт. Это не яркое видение, а скорее сгусток тьмы, более определённой, чем окружающая пустота. Он принимает форму высокого, стройного мужчины в длинных, простых одеждах, напоминающих рясу монаха. Лица не разглядеть — оно скрыто в глубоком капюшоне, но оттуда исходит слабый, тёплый золотистый свет, подобный свету одинокой свечи в огромном соборе. Блэк резко оборачивается, глаза сужаются. Старая ненависть вспыхивает, как тлеющий уголёк. — Кто? Ещё один боженька, пришёл посмеяться над поверженным «грешником»? Иди и займись своими несуществующими небесами. Здесь не над чем царствовать. Бог делает медленный, плавный жест рукой. Пространство вокруг них слегка меняется, появляется намёк на твёрдую поверхность под ногами — нечто вроде отполированного чёрного мрамора, уходящего в бесконечность.— Я не бог в твоём понимании. Не тиран, не архитектор, не разрушитель. Я — Смотритель. Страж Порога. Некоторые звали меня Жрецом. Я наблюдаю. За всеми концами. И за всеми… потерянными душами. Он садится, скрестив ноги, прямо в пустоте. Его поза расслаблена, но полна невероятного достоинства. Приглашение к диалогу. Блэк стоит, сжав кулаки. Его смех — горький и короткий. — Наблюдал? Наблюдал, как я очищал вселенные от скверны? Наблюдал, как падали Боги Разрушения, эти толстые, дрыщавые, самодовольные идиоты, думавшие, что их сила даёт им право на лень? И что ты сделал? Ничего. Как и все они. Бездействие — величайший грех. Ты просто… смотрел. Жрец кивает, и в этом движении — тяжесть эонов. — Да. Я смотрел. Видел каждый твой шаг по пеплу городов. Слышал каждую твою проповедь о красоте «нуля». Чувствовал жар твоей ненависти, которая горела ярче, чем любая звезда, которую ты гасил. Это была… величественная печаль. Как падение огромного, идеально выточенного ледяного шпиля. Красиво, смертоносно и… пусто. — Пусто? Это они были пусты! Эти твари, называющие себя людьми! Жадные, грязные, эгоистичные! Их смех осквернял тишину мироздания! Их любовь была биологической ошибкой! Их «добро» — трусостью! Я дал им идеальный дар — небытие! Я был… садовником, выпалывающим сорняки. Он говорит с жаром, но в его голосе уже нет прежней уверенности. Это эхо веры, повторяемое в пустой комнате. Жрец тихо вздыхает. Звук похож на лёгкий ветерок, проносящийся над полем остывшей золы. — Садовник… Интересный образ. Ты вырвал с корнем розы, потому что однажды укололся о шип. Ты выжег весь сад, потому что увидел тлю на одном листке. Где красота в этом? Где порядок? Ты заменил хаос жизни… хаосом смерти. Ты не создал «нуля». Ты создал музей собственного разочарования. Пауза. Пустота впитывает слова. Блэк ртводит взгляд. Его гордая шея сгибается на мгновение. — Они не были розами. Они были плесенью. И я… я был скальпелем. Инструментом высшей справедливости. Пока не пришли они… пока не появился он. Этот обезьяний простак в оранжевом. Со своей тупой верой в «силу дружбы». Он всё испортил. — Сон Гоку… Да. Существо, чья душа чиста, как горный поток, и столь же неосознанна. Он не ненавидел тебя. Он сражался с тобой. И в этом — вся разница. Ты видел в нём очередное насекомое. А он видел в тебе… сильного противника, с которым можно стать лучше. Его философия примитивна. Но в ней есть жизнь. В твоей же… только смерть. Даже для тебя самого. — Зачем ты здесь? Чтобы читать мне лекции о морали? Чтобы я раскаялся? — Его голос срывается в презрительный шёпот. — Я не раскаиваюсь. Ни в чём. Я сожалею лишь о том, что не успел закончить. Что оставил шанс этой… этой жизни снова расплодиться. — Жрец поднимает голову, и свет из-под капюшона становится чуть ярче, выхватывая из мрака бледное, измученное лицо Блэка. — Я здесь, чтобы предложить тебе выбор. Не искупление — это слишком громкое слово. Не наказание — ты уже пережил абсолютное. Возможность. Второй шанс. Блэк замирает. В его глазах — недоверие, смешанное с искрой чего-то древнего и почти забытого: любопытства. — Шанс? На что? Я уничтожен. Моя сущность стёрта. Моя история закончена. Даже кольцо Замасу рассыпалось в прах. — Твоя история закончилась там. Здесь же… здесь ничего не начинается и не кончается. Я могу отправить тебя. Не назад. Вперёд. В иное место. Где не будет Сон Гоку, не будет Богов разрушения, не будет твоих прошлых побед и поражений. Мир, полный той самой «несовершенной» жизни, которую ты так презираешь. Но с одним условием: ты отправишься без памяти. Без силы. Как один из них. Чтобы прожить. Чтобы почувствовать. У Блэка раздался взрывной, яростный смех, который звучит неестественно и болезненно в беззвучной пустоте. — Ты с ума сошёл! Ты хочешь, чтобы я, Бог, снизошёл до уровня этих тварей? Чтобы я испытывал их жалкие, сиюминутные чувства? Голод, страх, вожделение, сытость? Это хуже, чем любая пытка! Их существование — это уже пытка! Голос Жреца становится ещё тише, но каждое слово падает, как камень в бездонный колодец. — Ты так боишься стать одним из них, потому что в глубине души знаешь: они сильнее тебя. Они падают, ломаются, страдают, творят ужасные вещи… но они снова встают. Они прощают. Они любят, несмотря ни на что. Их души не из кремня, как твоя, а из гибкого бамбука — они гнутся под ураганом, но не ломаются. В этом — истинная божественность. Не в силе уничтожать, а в силе… выдерживать. Быть. Он делает паузу, давая словам проникнуть в броню гордыни Блэка. — Ты уничтожил богов разрушения. Но что ты им противопоставил? Пустоту. Ты отнял у вселенных их катализаторы перемен, их боль, ведущую к росту. Ты заморозил картину, решив, что она идеальна. Но мёртвый холст не может родить новый шедевр. Ты был не художником, а консерватором. Консервирующим собственный прах. Лицо Блэка помрачнело. Его гнев угасает, сменяясь леденящей, бездонной усталостью. — Что тебе от меня нужно? Почему ты тратишь время на… на это? На пепел, который даже не остыл. Впервые на лице жреца виднеется лёгкая, печальная улыбка. — Потому что в тебе есть искра. Не Замасу, не Сайяна, не бога… а искра того самого существа, которого ты ненавидишь. Искра сомнения. Она тлела даже в разгаре твоей ярости. Ты любил красоту — красоту тишины, чистоты, порядка. Ты просто забыл, что высшая красота рождается в борьбе, в несовершенстве, в способности видеть уродство и всё же выбирать свет. Я предлагаю тебе не наказание, а… исцеление. Через понимание. Но для этого нужно сойти с пьедестала. Он протягивает руку. Ладонь открыта. На ней ничего нет. Это жест не силы, а доверия. — Выбор за тобой. Остаться здесь, в этой вечной, немой лимбе, со своими мыслями, своей правдой и своим бесконечным, одиноким величием. Или… шагнуть в неизвестность. Стать зёрнышком. Не знать, кто ты был. Испытать всё: грязь рождения, сладость первой дружбы, горечь потери, радость простого утра. Умереть, может быть, от болезни. Или от старости. В окружении тех, кого… полюбишь. И только в последний миг, на пороге снова, вспомнить всё. Гоку Блэк смотрит на протянутую руку. Он смотрит на свои ладони — те самые, что испепеляли миры. В них теперь только холод пустоты. Он вспоминает лица. Не в массовке уничтоженных миллиардов, а отдельные лица. Того старика, который в последний момент прикрыл собой ребёнка, глядя на него не со страхом, а с жалостью. Ту девушку, которая пела колыбельную своему новорождённому ребёнку, пока её голос не поглотил луч Ки. В их глазах была жизнь. Страшная, хрупкая, нелогичная, но — жизнь. И в его глазах… что было? Отражение пустоты. Он закрывает глаза. Внутри него идёт последняя, тихая битва. Битва между идеалом и реальностью. Между гордыней скинии и смирением семени. Блэк открывает глаза. В них нет прежнего огня. Только глубокая, бездонная усталость и… крошечная искорка чего-то нового. — Если я… если я выберу путь зёрнышка… забуду всё… какая будет гарантией, что я не стану снова… мной? Свет от Жреца становится теплее, мягче, словно первый луч рассвета. — Никакой. В этом и есть шанс. Ты будешь свободен. Свободен от Замасу, от Гоку, от ярости, от бога. Ты будешь просто… человеком. Со всеми его рисками. Возможно, твоя новая душа выберет путь света. Возможно, снова свернёт во тьму. Но это будет её выбор. Не предопределённый обидой и манией величия. А живой, настоящий выбор. И это… уже будет прогресс. Долгая пауза. Вечность в миниатюре. Блэк делает шаг вперёд. Его фигура, некогда столь гордая и грозная, кажется невероятно маленькой в этом бескрайнем небытии. — Я… ненавидел их смех. Но теперь… эта тишина… она гораздо страшнее. Он медленно, почти неуверенно, протягивает руку. Его пальцы почти касаются ладони Жреца. — Дай мне… эту амнезию. Дай мне эту боль. Дай мне… шанс не понять… а почувствовать. Пальцы Жреца смыкаются вокруг запястья Блэка. Не железной хваткой, а как держат пуговицу, которую пришивают к одежде. Начинается свечение — не ослепительное, а тёплое, золотое, как мёд. — Помни… в самом конце пути… я буду ждать тебя здесь. Чтобы выслушать твой ответ. На единственный вопрос: "Стоила ли жизнь того, чтобы её уничтожать?" Свет нарастает, заливая всё вокруг. Фигура Гоку Блэка начинает растворяться, не как от уничтожения, а как сахар в тёплом чае — мягко, превращаясь в нечто иное. Последний шёпот Блжка, уже почти лишённый формы был едва слышен. — Я… готов… Голос Жреца звучит как колокол, отзвук которого теряется в вечности. — Это хорошее начало. Добро пожаловать… в человечество. Свет гаснет. Пустота возвращается. Неизвестный Бог, Жрец, стоит один. Он смотрит в то место, где только что стояла душа, полная ненависти. Потом медленно опускает капюшон. Его лицо не видно, но по его щеке, освещённой внутренним свечением, скатывается одна-единственная, яркая, как алмаз, слеза. Она падает в пустоту и исчезает, не издав звука. В далёком, новом мире, в простой деревенской хижине, рождается ребёнок. Он плачет своим первым криком. Криком жизни. Его глаза, пока ещё мутные, впервые видят свет лампы. И в них, глубоко-глубоко, дремлет память о пустоте и выбор, который только предстоит сделать.