Стоила ли жизнь того, чтобы её уничтожить?

Особняк Вандеров встретил своего нового обитателя тишиной. Не той живой, уютной тишиной, какой встречают младенца в обычных домах, где слышно, как потрескивают дрова в камине и мурлычет кот на половичке. Это была тишина музея — выставочная, почтительная к смерти, которую хранили в каждом углу. Эвелин не спала. Она стояла у кроватки Гоку, вцепившись побелевшими пальцами в резную спинку, и смотрела, как спит её сын. Прошло уже шесть часов с момента их возвращения из больницы. Лайонел отужинал в одиночестве — поданный на двоих стол в столовой так и остался нетронутым наполовину. Она не смогла спуститься. Не смогла оставить ребёнка одного в этом огромном доме, где даже стены, казалось, дышали холодом. Гоку спал на спине, его маленькие кулачки сжаты по бокам, губы слегка приоткрыты. Грудная клетка размеренно поднималась и опускалась. Эвелин считала эти вдохи, как молитву. Один, два, три. Дыхание жизни в доме смерти. Она боялась закрыть глаза. Всякий раз, стоило ей прилечь на кушетку в углу детской, как перед внутренним взором возникала лестница. Лайонел наверху. Его взгляд. Не гневный, не усталый — пустой. Как у человека, который смотрит на дождь за окном и не замечает, мокнут ли прохожие. «Он не причинит ему вреда, — убеждала она себя в тысячный раз. — Он назвал его наследником. Наследник — это ценность». Но внутри неё жил страх. Не тот липкий, панический страх, который охватывает перед угрозой. А глубинный, древний, материнский. Страх за существо, которое ты выносила под сердцем, которое стало частью тебя, а теперь — отдельно, в мире, полном теней. Она вспоминала лицо Лайонела, склонившегося над кроваткой. Долгое, тяжёлое молчание. Глаза — серые, холодные, изучающие. Что он искал? Похожесть на себя? Или, напротив, искал подтверждение измене, которой никогда не было? Он не сказал ничего о внешности, кроме тех странных слов про волосы. Но это «не похож» прозвучало как приговор. Как будто уже вынесенный, но ещё не оглашённый. В детской не было камина. Только старые, чугунные батареи парового отопления, которые едва справлялись с огромными комнатами особняка. Эвелин поёжилась, хотя на ней был тёплый халат из верблюжьей шерсти, подаренный когда-то на Рождество дочерьми. Тогда они ещё дарили подарки. Тогда они ещё называли её «мама». — Гоку, — прошептала она, касаясь кончиками пальцев его щеки. Кожа была бархатной, тёплой. — Ты даже не представляешь, в каком мире очутился. Ребёнок не ответил. И правильно — какой ответ может дать пятидневный младенец? Но Эвелин всё равно казалось, что он слышит. Что в его чёрных, пока ещё невидящих глазах есть что-то большее, чем просто рефлексы. Часы в холле пробили два часа ночи. Бой — тяжёлый, медный, разнёсся по всему первому этажу, просочился наверх, заставил стёкла в окнах мелко задрожать. Эвелин вздрогнула. Гоку пошевелился, издал тихий, похожий на писк котёнка звук, и снова затих.

***

Рассвет пришёл неожиданно. Эвелин сама не заметила, как задремала, сидя в кресле-качалке, которое когда-то купили для няни. Ноги её были поджаты, голова откинута назад, руки сложены на животе. Сон был тревожным, полным обрывков воспоминаний и странных образов — серая пустота, чёрный мрамор, чей-то тихий голос, обещающий выбор. Разбудил её звук. Не плач. Гоку издал короткий, настойчивый звук — «э-э-э», требовательный и чёткий. Эвелин открыла глаза. Свет за окнами был серым, предрассветным. Гоку лежал на спине, его ножки активно двигались, одеяло сбилось. Он не плакал, но его лицо напряжённо сморщилось, маленький рот искала грудь. — Ты голодный, мой мальчик, — тихо сказала она, вставая и разминая затекшую шею. Она взяла его на руки — так осторожно, словно он был сделан из самого тонкого фарфора. В больнице медсёстры учили её правильно держать ребёнка, но каждое движение давалось с молитвой. Гоку, почувствовав тепло и знакомый запах, сразу перестал издавать звуки и прильнул к груди. Эвелин кормила его, сидя в кресле-качалке, и смотрела в окно. Небо постепенно светлело, от пепельно-серого переходя в бледно-розовое на горизонте. Кукурузные поля, видимые с высоты второго этажа, тянулись до самого леса, покрытого предутренней дымкой. Где-то там, внизу, просыпался Фэрфилд. Люди заваривали кофе, собирали детей в школу, спорили о ценах на бензин и слухах о новом супермаркете. Они не знали, что на холме, в старом особняке, родился ребёнок с именем из ниоткуда. Гоку ел сосредоточенно, его тёмные глаза были полуприкрыты. Одна его рука лежала на груди Эвелин, маленькие пальчики рефлекторно сжимались и разжимались. Другая — болталась в воздухе, иногда касаясь её подбородка. — Ты сильный, — прошептала она, улыбаясь. — Уже хватаешь меня. Что из тебя вырастет? Она представила его будущее — но не могла представить его здесь, в этом доме. Гоку казался ей существом, которому нужен свет, воздух, свобода. А особняк Вандеров давил. Даже стены, казалось, наклонялись внутрь, пытаясь раздавить всё живое. Когда кормление закончилось, Эвелин подержала его вертикально, чтобы он срыгнул. Гоку, сытый и сонный, зевнул — так широко, что стало видно розовые дёсны. Его чёрные волосы, высохшие и теперь пушистые, стояли лёгким ореолом, торча в разные стороны, как языки чёрного пламени. — Нужно тебя умыть, — сказала она, направляясь к пеленальному столику. В детской было всё необходимое: стопка мягких полотенец, баночки с детским кремом, пачка подгузников — всего в избытке, заказанного через интернет ещё три месяца назад. Лайонел, к его чести, не скупился на расходы для ребёнка. Вопрос был не в деньгах. Вопрос был в душе. Она умыла Гоку тёплой кипячёной водой, аккуратно промокнула складочки на шее и в паху. Ребёнок терпел все манипуляции с удивительным спокойствием, только иногда хмурил свой высокий лоб, словно пытался понять, зачем вся эта суета. — Ты не похож на меня, — заметила Эвелин, разглядывая его лицо. — И не похож на Лайонела. Ты… ты ни на кого не похож. И это было правдой. В чертах Гоку не было ничего от строгой, аристократичной красоты Вандеров — ни острого подбородка, ни тонких губ, ни орлиного носа. Его лицо было мягче, круглее, но с намёком на будущую силу. В нём чувствовалась какая-то иная порода — не аристократическая, не крестьянская, а… свободная. Как у дикого зверька, которого поймали и посадили в клетку, но который помнит о воле. Она одела его в чистый хлопковый бодик и мягкие ползунки с зайчиками, которые выбрала в интернет-магазине, потому что они показались ей забавными. Лайонел, увидев зайчиков, наверняка скривился бы — слишком «простонародно» для наследника. Но Эвелин было всё равно. Пусть её сын носит зайчиков.

***

В дверь постучали. Негромко, вежливо, с выдержанной паузой между ударами. Джулиус. — Войдите, — сказала Эвелин, поправляя одеяльце в кроватке. Дверь открылась. Джулиус стоял на пороге, прямой, как палка, в своём неизменном тёмно-синем костюме с галстуком. Ему было под семьдесят, но он держался с достоинством английского дворецкого, хотя никогда не служил в Англии. Седые волосы зачёсаны назад, лицо в мелких морщинах, глаза — выцветшие, но внимательные. — Мастер Лайонел просил передать, что завтрак будет в половине девятого, мэм, — произнёс он тихо. — Он также хотел бы увидеть ребёнка перед завтраком. В своём кабинете. Эвелин почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. — Увидеть? Зачем? — Не могу знать, мэм. — Джулиус опустил глаза. — Он просто просил передать. — Хорошо. Я спущусь через полчаса. С ребёнком. Джулиус кивнул, сделал шаг назад, но затем остановился. Помедлил. Его рука, лежащая на дверной ручке, дрогнула. — Мэм… — начал он и замолчал, словно подбирая слова. — Да, Джулиус? — Я… мы все рады, что у вас родился сын. — Он поднял глаза, и в их выцветшей глубине Эвелин увидела искренность. — В этом доме давно не было детей. С тех пор, как мисс Серкл, мисс Тавел и мисс Блуми уехали. Здесь стало… очень тихо. Эвелин не знала, что ответить. Она помнила, как Джулиус водил девочек в школу, как он терпеливо ждал их после танцевальных кружков, как однажды, когда Виктория упала с велосипеда, он нёс её на руках через весь парк, потому что она боялась сесть в машину. Он был больше, чем слуга. Он был свидетелем. И молчаливым союзником. — Спасибо, Джулиус, — сказала она тихо. Он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь так тихо, что можно было подумать, будто он и не заходил. Эвелин перевела взгляд на Гоку. Ребёнок лежал в кроватке, пуская пузыри. Ему было всё равно, что его собираются показывать, как экспонат в музее. Ему было тепло, сытно и спокойно. — Твой отец хочет на тебя посмотреть, — сказала она ему. — Он странный человек, Гоку. Он не умеет любить. Или разучился. Но ты… ты ему не нужен для любви. Ты ему нужен для статуса. Для продолжения рода. Для того, чтобы сказать людям: «У меня есть наследник». Ребёнок моргнул. Её слова не имели для него значения — только интонация. А интонация была горькой. — Но я люблю тебя, — добавила она. — Запомни это. Кем бы ты ни вырос. Что бы ни случилось. Я всегда буду тебя любить. Она взяла его на руки, проверила подгузник, поправила воротник бодика. Гоку не сопротивлялся. Он смотрел в потолок, где старые дубовые балки пересекались, образуя сложный геометрический узор. Возможно, ему нравилась геометрия. Или он просто тренировал глаза. Часть 4: Кабинет Они спустились вниз ровно через полчаса. Эвелин шла медленно, осторожно, прижимая Гоку к груди. Лестница была широкой, ступени — дубовыми, натёртыми до блеска. Однажды, много лет назад, она упала на этой лестнице, будучи беременной Шарлоттой. Лайонел тогда был в командировке, и она пролежала на ступенях почти час, пока Джулиус не услышал её стоны. Ничего серьёзного — ушиб, испуг, пара капель крови. Но с тех пор она боялась этой лестницы. Каждый раз, спускаясь по ней, она вспоминала холод дубовых ступеней под голой спиной и панику, поднимающуюся от живота к горлу. Кабинет Лайонела находился в западном крыле, на первом этаже. Это была самая большая комната в доме после бальной залы — и самая мрачная. Стены от пола до потолка заставлены книгами в кожаных переплётах, которые никто не читал. Тяжёлые портьеры из бордового бархата всегда задвинуты, даже днём. Вместо естественного света — настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывающая резкие тени, и пара бра на стенах, дающих тусклый жёлтый свет. Лайонел сидел за столом, когда она вошла. Он был в белой рубашке с закатанными рукавами — редкость для него, обычно он предпочитал полную официальность даже дома. В руке — авторучка, которой он что-то писал в кожаном блокноте. Он не поднял головы, когда она вошла. — Садись, — сказал он, указывая ручкой на стул напротив. Эвелин села. Гоку прижался к ней, его дыхание стало чуть чаще — возможно, он чувствовал напряжение матери. Лайонел закончил писать, закрыл блокнот, убрал ручку в подставку. Только после этого он поднял глаза. — Покажи. Эвелин пересадила Гоку так, чтобы он смотрел на отца. Ребёнок открыл глаза — чёрные, влажные, невидящие — и уставился в потолок, потому что его голова была повёрнута в сторону окна. — Он не смотрит на тебя, — заметил Лайонел. В его голосе не было разочарования. Просто констатация факта. — Он новорожденный, Лайонел. Он ещё не фокусирует взгляд. — Я знаю. — Лайонел встал, обошёл стол и приблизился к ней. Наклонился, заглядывая в лицо Гоку. Ребёнок вдруг повернул голову — резко, почти осознанно — и уставился прямо на отца. Наступила тишина. Гоку смотрел. Лайонел смотрел в ответ. — Странный взгляд, — наконец произнёл он. — У новорожденных не бывает таких взглядов. — Тебе показалось, — быстро сказала Эвелин, хотя сама чувствовала, что это не так. Взгляд Гоку был глубоким, сосредоточенным, почти… оценивающим. Лайонел выпрямился. — Как прошла ночь? — Хорошо. Он почти не плакал. — Это хорошо. Надеюсь, так будет и дальше. Он вернулся за стол, сел, включил компьютер. Разговор был окончен. Эвелин поняла это по тому, как он взял мышку и начал что-то кликать. — Лайонел, — сказала она. — М-м? — Ты… хочешь подержать его? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неловкий. Лайонел перестал кликать. Посмотрел на неё. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах промелькнуло что-то — раздражение? Удивление? Она не могла разобрать. — Зачем? — спросил он просто. — Потому что он твой сын. Потому что это… это нормально. Отцы держат своих детей. — Нормально? — Лайонел откинулся в кресле, сложил руки на груди. — Для кого нормально? Для фермеров из Фэрфилда, которые тискают своих отпрысков на крыльце, пока их жёны моют полы? Для рабочих с бойни, которые возвращаются домой с запахом крови и сразу хватают младенцев, чтобы доказать себе, что они ещё люди? — Для нормальных людей, — тихо сказала Эвелин. — Для тех, кто умеет любить. — Ах, любовь. — Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Ты всё ещё веришь в эту сказку? Три дочери, Эвелин. Три дочери, которых ты носила под сердцем, кормила грудью, водила в школу. И где они сейчас? В Чикаго. Без звонков. Без писем. Они не приехали, когда ты рожала. Они даже не поздравили. Вот твоя любовь. Вот её плоды. Эвелин почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Она знала, что это удар ниже пояса. Знала, что Лайонел бьёт туда, где больнее всего. Но она не могла не признать — в его словах была правда. Дочерям было всё равно. — Девочки уехали не из-за меня, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Они уехали из-за тебя. Из-за этого дома. Из-за того, что ты превратил нашу семью в… в корпорацию. — Корпорация хотя бы приносит прибыль. — Лайонел снова взял мышку. — Иди, Эвелин. Покорми ребёнка. Я занят. Она встала. Гоку, почувствовав движение, приоткрыл глаза и снова уставился куда-то в пространство. Но, когда она уже была у двери, он вдруг издал тихий звук — «агх» — и Лайонел, сам того не желая, поднял голову. Они встретились взглядами. Отца и сына. Гоку смотрел — так же глубоко, так же странно. Лайонел смотрел в ответ. Что-то промелькнуло в его серых глазах. Удивление? Страх? Интерес? — Странный, — повторил он, уже тише, почти себе под нос. Эвелин вышла, закрыв за собой дверь.

***

Кухня в особняке Вандеров была единственным местом, где Эвелин чувствовала себя почти нормально. Она была огромной — как и всё в этом доме — с длинными столешницами из нержавейки, профессиональной плитой и двумя холодильниками. Но здесь, в отличие от остальных комнат, было светло. Большое окно выходило в небольшой внутренний дворик, засаженный когда-то розами. Розы давно зачахли, но свет оставался. Эвелин положила Гоку в переносную люльку, которую Джулиус поставил на обеденный стол, и начала готовить себе завтрак. Она не ела нормально со дня родов — только то, что приносили в больнице, и то без аппетита. Сейчас, после разговора с Лайонелом, ей хотелось кофе. Горячего, крепкого, с молоком. И тост с маслом. Она включила кофеварку — дорогую итальянскую машину, которую Лайонел привёз из Милана пять лет назад и ни разу не использовал. Пока кофе капал, она достала хлеб, масло, джем. Движения были механическими, почти автоматическими. Голова была занята другим. «Он прав, — думала она о дочерях. — Они не звонят. Они не пишут. Для них я умерла. Или они хотят, чтобы я умерла». Боль была тупой, привычной, как зуб, который перестал ныть, но остался больным. Она смирилась. Она научилась жить с этой болью. Но сейчас, глядя на Гоку, который спал в своей люльке с открытым ртом, она чувствовала её острее. Потому что теперь у неё был сын. И она боялась, что он тоже уйдёт. Когда вырастет. Когда поймёт, что за человек его отец. Когда осознает, что мать не смогла защитить никого — ни дочерей, ни себя, ни его. — Мэм? Эвелин обернулась. На пороге стояла миссис Харрис — старая экономка, работавшая в доме ещё при родителях Лайонела. Ей было далеко за шестьдесят, она была маленькой, круглой, вечно в фартуке и с метёлкой в руке. Её лицо, покрытое сеткой мелких морщин, выражало вечную озабоченность. — Миссис Харрис, доброе утро, — сказала Эвелин, наливая кофе в чашку. — Доброе утро, мэм. Я слышала, вы вернулись. Как малыш? — Хорошо. Очень спокойный. Хотите посмотреть? Миссис Харрис приблизилась к столу, заглянула в люльку. Её лицо, обычно озабоченное и суровое, вдруг смягчилось. — Ох, — выдохнула она. — Волосы-то какие… Иссиня-чёрные. Как сажа. Никогда таких не видела. — Я тоже, — улыбнулась Эвелин. — А глазки? — Тёмные. Пока не разберёшь, какие именно. В больнице сказали, что цвет может измениться. — Тёмные, значит, — кивнула миссис Харрис. — У Вандеров все глаза светлые. У мастера Лайонела — серые. У его отца — голубые. А у деда — зелёные. А этот, значит, темноглазый. Эвелин почувствовала странный холодок. Она уже слышала этот намёк от Лайонела — «не похож». Теперь — от экономки. Случайно или намеренно, но миссис Харрис указала на то же самое. — У меня тёмные глаза, — тихо сказала Эвелин. — Моя мать была брюнеткой. — О, я ничего такого, мэм, — быстро сказала миссис Харрис, отступая от люльки. — Просто интересно. Дети — они всегда загадка. Никогда не знаешь, в кого пойдут. Она взяла метёлку и начала подметать пол, хотя он был идеально чист. Это была её манера — всегда находить себе занятие, чтобы избегать неловких разговоров. Эвелин пила кофе и смотрела в окно. За стеклом, в маленьком дворике, ветер шевелил сухие стебли роз. Ни одного цветка. Ни одного зелёного листа. Только шипы — коричневые, острые, торчащие во все стороны.

***

Около одиннадцати утра в дверь особняка позвонили. Звонок был старым, механическим — длинная трель, которая эхом разнеслась по всему первому этажу. Эвелин, кормившая Гоку в гостиной, вздрогнула. Миссис Харрис, кряхтя, пошла открывать. — Мэм, к вам гостья! — крикнула она через минуту. Эвелин накинула на плечи шаль, прикрывая грудь, и выглянула из гостиной. В холле стояла высокая женщина лет сорока, в простом хлопковом платье и джинсовой куртке. Её русые волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — ни грамма косметики. Она держала в руках корзину, накрытую клетчатой салфеткой. — Патриция! — воскликнула Эвелин, и на её лице впервые за долгое время появилась настоящая, широкая улыбка. — Ты приехала! — Конечно, приехала, — сказала Патриция, ставя корзину на пол и направляясь к ней. — Ты родила, Эвелин! Ты думала, я не приеду? Они обнялись — осторожно, потому что на руках у Эвелин был Гоку. Патриция была её единственной подругой, оставшейся со школы. Все остальные отсеялись — кто из-за сплетен, кто из-за расстояния, кто потому, что Лайонел находил их «неподходящими» для общения. Патриция же была «неподходящей» с первого дня: дочь местного фермера, учительница начальных классов, вдова с двумя детьми. Лайонел терпеть её не мог, но Эвелин упрямо продолжала дружить. — Покажи мне его, — попросила Патриция, отстраняясь и заглядывая в лицо Гоку. — Ох… Ох, Эвелин… Он прекрасен. — Правда? — Эвелин покраснела, как девчонка. — Правда. И эти волосы… Боже мой, я никогда таких не видела. Он похож на маленького принца из японских сказок. — Ты читаешь японские сказки? — У меня в классе есть мальчик-японец. Его мама приносила книжку с картинками. Там были принцы с такими же чёрными волосами. И с такими же серьёзными глазами. Гоку, словно услышав, что о нём говорят, открыл глаза и уставился на Патрицию. Та, не смутившись, улыбнулась ему. — Привет, малыш. Меня зовут Пат. Я буду твоей крёстной, если твоя мама не против. — Крёстной? — переспросила Эвелин. — А почему нет? Вы же не собираетесь крестить его в этой вашей церкви, где Лайонел зевает в первом ряду? Давайте устроим нормальные крестины. У меня в саду. С пирогами и лимонадом. Эвелин рассмеялась — впервые за много дней искренне, от души. — Лайонел будет в ярости. — Тем лучше, — подмигнула Патриция. — Как его зовут? Ты в письме написала, но я забыла. — Гоку. Пауза. Патриция перестала улыбаться и внимательно посмотрела на подругу. — Гоку? — переспросила она медленно. — Да. — Странное имя. — Знаю. — Откуда оно? Эвелин пожала плечами. Она не могла объяснить. Не могла рассказать, что имя пришло к ней во время схватки, как озарение, как ключ, подобранный к замку. Не могла сказать, что в этом имени была сила, древняя и странная, и что, произнося его, она чувствовала, как что-то в мире меняется — неуловимо, но необратимо. — Оно просто… пришло, — сказала она. — В самый трудный момент. Как подарок. — Гоку, — повторила Патриция, пробуя имя на вкус. — Го-ку. В нём есть что-то… звонкое. Как мяч, отскакивающий от стены. Или… или как колокол. Маленький, но звонкий. — Да, — кивнула Эвелин. — Именно. Они прошли в гостиную, и Патриция открыла свою корзину. Там были домашние булочки, печенье с шоколадной крошкой, банка малинового варенья и маленькое вязаное одеяльце — голубое, с белыми звёздочками. — Это я сама связала, — сказала Патриция, вынимая одеяльце. — Ночью, пока Кевин и Сара спали. Я не очень умею, но старалась. Эвелин взяла одеяльце, прижала к лицу. Оно пахло домом — дровами, ванилью и ещё чем-то неуловимо родным. — Пат, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты единственная… кто приехал. — Глупости, — отмахнулась Патриция, но глаза её блеснули. — Просто остальные — дураки. А я — нет. Она села на диван рядом с Эвелин и взяла Гоку на руки. Ребёнок не заплакал, не забеспокоился. Он смотрел на Патрицию своими тёмными глазами, и она, глядя на него, вдруг сказала: — Ты знаешь, Эвелин… Он какой-то другой. Я не могу объяснить. Но от него исходит… спокойствие. Как от старого дуба. Или от камня, который лежит в лесу сто лет. — Ты чувствуешь это? — удивилась Эвелин. — Я думала, мне одной кажется. — Нет, не кажется. — Патриция покачала Гоку, и тот зевнул. — В этом ребёнке есть что-то… древнее. Я не знаю, откуда. Может быть, от тебя. В твоей семье были долгожители? — Не помню. Мать умерла, когда мне было двадцать. Отца я не знала. — Ну, значит, это его секрет. — Патриция вернула Гоку Эвелин. — Не важно, откуда. Важно, что он здесь. И ты теперь не одна. Эвелин посмотрела на сына. Он снова закрыл глаза, прижавшись к её груди. Его маленькая рука лежала на её сердце, и ей казалось, что он чувствует каждый удар. — Да, — прошептала она. — Теперь не одна.

***

Лайонел не вышел к обеду. Миссис Харрис накрыла в малой столовой — для Эвелин и Патриции. Стол был сервирован с обычной для Вандеров тщательностью: фарфор, хрусталь, серебряные приборы. Патриция, привыкшая к пластиковым тарелкам и кружкам с Бэтменом, чувствовала себя неловко. — Он всегда так? — спросила она, кивнув в сторону кабинета. — Всегда, — вздохнула Эвелин, разрезая куриную грудку. — Он не выносит гостей. — Я не гостья. Я твоя подруга. — Для него ты — фермерша, которая пахнет навозом и не умеет пользоваться вилкой. Патриция посмотрела на свои руки, сжимающие вилку. Она действительно держала её не так, как учили в школе этикета — пальцы были слишком близко к зубцам. — Мне наплевать, чем я пахну, — сказала она твёрдо. — И наплевать, как я держу вилку. Я приехала к тебе, а не к нему. — Я знаю. И ценю это. — Эвелин отложила вилку. — Пат, я хочу тебя кое о чём попросить. — О чём? — Если… если со мной что-то случится. Возьми Гоку. Патриция замерла с вилкой у рта. — Что значит «если что-то случится»? — спросила она, опуская вилку на стол. — Эвелин, ты меня пугаешь. — Я не хочу пугать. Я просто… — Эвелин запнулась, подбирая слова. — Лайонел не любит его. Ты видела. Ребёнок для него — документ. Наследник. Актив. Я не знаю, что будет, когда Гоку подрастёт. Когда начнёт шуметь, требовать внимания, задавать вопросы. Лайонел не терпит вопросов. — Он не посмеет… — Он посмеет. — Голос Эвелин стал твёрже. — Ты не знаешь его таким, как я. Он может быть жестоким. Не физически — он никогда не поднимал на меня руку. Но словесно… психологически… Он может уничтожить человека. Заставить его чувствовать себя ничтожеством. Он сделал это с нашими дочерьми. Они уехали, потому что больше не могли выносить его взгляды. Его молчание. Его презрение. Патриция молчала, переваривая услышанное. Она знала Лайонела поверхностно — высокомерный богач, который смотрит на мир свысока. Но чтобы вот так — разрушать собственную семью… — Ты могла бы уйти, — сказала она наконец. — Забрать детей и уйти. — Куда? — Эвелин усмехнулась горько. — У меня нет денег. Нет работы. Нет образования — я бросила колледж, когда вышла за него замуж. У меня даже машины нет, Пат. Я здесь — как птица в золотой клетке. Красивой, дорогой, но запертой на ключ. — У тебя есть я. И мой дом. Он маленький, но… — И что? Он приедет и заберёт Гоку. У него лучшие адвокаты. Он докажет, что я — невменяемая истеричка, которая похитила его наследника. И я никогда больше не увижу сына. Патриция сжала губы. Она понимала, что Эвелин права. В этом городе, в этом штате, в этой стране власть принадлежит деньгам. У Лайонела деньги были. У Эвелин — только любовь. И любовь, как известно, не оплачивает услуги адвокатов. — Хорошо, — сказала Патриция тихо. — Если что-то случится… я возьму Гоку. Поклянись. — Клянусь, — ответила Эвелин, и в её глазах блеснули слёзы.

***

После обеда Патриция предложила выйти на прогулку. — Вам с ребёнком нужен свежий воздух, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Этот дом похож на мавзолей. Тебе нужно солнце, Эвелин. И малышу тоже. Эвелин колебалась. Лайонел не запрещал ей гулять, но она чувствовала себя виноватой, когда покидала дом. Как будто дезертировала с поля боя. — А если он проснётся и захочет увидеть Гоку? — спросила она. — Тогда пусть идёт в сад. Или подождёт. Ты не его собственность, Эвелин. И ребёнок — не его собственность. Они оделись тепло — конец октября в Иллинойсе был ветреным и сырым. Эвелин надела пальто, закутала Гоку в вязаное одеяльце Патриции и надела на него шапочку, из которой упрямо торчали чёрные волосы. Сад за особняком был огромным и запущенным. Когда-то здесь работали три садовника, стригли газоны, ухаживали за цветниками, подрезали кусты. Теперь остался только старый мистер Уилсон, который приходил раз в неделю, чтобы скосить траву на центральной аллее. Остальное превратилось в дикие заросли — высокая трава, колючий кустарник, несколько старых яблонь, которые никто не собирал. — Красиво, — сказала Патриция, оглядываясь. — В запустении есть своя красота. Как в старых фотографиях. — Я ненавижу этот сад, — призналась Эвелин. — Он напоминает мне, сколько всего умерло. Они шли по gravel-дорожке, которая вилась между кустами. Гоку не спал — он лежал в слинге на груди у Эвелин, повернув голову в сторону сада. Его чёрные глаза, казалось, следили за птицами, которые перелетали с ветки на ветку. — Смотри, он наблюдает, — заметила Патриция. — Да. Он всегда наблюдает. Когда не спит. — Может быть, он будет учёным. Или художником. — Или воином, — неожиданно сказала Эвелин и сама удивилась своим словам. — Воином? — переспросила Патриция. — В каком смысле? — Не знаю. Просто… слово пришло. Может быть, он будет бороться. С несправедливостью. С жестокостью. С этим домом. Патриция посмотрела на подругу долгим, внимательным взглядом. — Ты много думаешь о будущем, — сказала она. — Слишком много. Дети — они сами выбирают свой путь. Мы можем только любить их. И надеяться. — Этого недостаточно, — покачала головой Эвелин. — А что достаточно? — Патриция остановилась, повернулась к подруге. — Деньги? Власть? У Лайонела есть и то, и другое. Но его дети ненавидят его. Он одинок в своём огромном доме. А у меня нет ни денег, ни власти. Мои дети спят в маленькой комнате, едят макароны с сосисками и смотрят телевизор по вечерам. Но они любят меня. Я люблю их. И этого — достаточно. Они дошли до скамейки, стоявшей под старой яблоней. Скамейка была деревянной, почерневшей от времени, но ещё крепкой. Эвелин села, вытянув ноги. Патриция села рядом. — Я боюсь, — тихо сказала Эвелин, глядя на Гоку. — Боюсь, что не смогу дать ему то, что нужно. Что Лайонел сломает его. Как сломал меня. Как сломал дочерей. — Не сломает, — уверенно сказала Патриция. — Потому что у него есть ты. И я. Мы не дадим. Солнце, пробившееся сквозь облака, осветило сад — ненадолго, на несколько минут. Трава зазеленела ярче, яблони отбросили чёткие тени, и даже запущенные клумбы показались не такими унылыми. Гоку, ощутив тепло на лице, зажмурился и улыбнулся. — Смотри! — воскликнула Патриция. — Он улыбается! — Это газовая колика, — улыбнулась Эвелин. — Или рефлекс. — Нет, это улыбка. Настоящая. Они смотрели на Гоку, а он лежал на груди матери, жмурился на солнце и улыбался — первому в своей жизни солнечному лучу. И в его улыбке было что-то от той далёкой, забытой пустоты, где он когда-то стоял перед выбором. Что-то от Жреца, протянувшего руку. Что-то от старых миров, сожжённых в огне его собственной ярости. Всё это спало в нём, глубоко-глубоко, свернувшись в тугой клубок, как спящий дракон. Но не умерло. Улыбка Гоку была улыбкой человека, который наконец-то понял, что такое тепло. И что свет — это не враг.

***

Патриция уехала около пяти вечера, когда небо снова затянуло тучами и начал накрапывать дождь. Эвелин стояла на пороге особняка, прижимая Гоку к груди, и смотрела, как старая машина Патриции, разбрызгивая гравий, выезжает со двора. — Приезжай ещё, — крикнула она. — Обязательно! — крикнула Патриция в ответ, высунув голову из окна. — Береги себя! И малыша! Машина скрылась за поворотом, и Эвелин осталась одна. Снова. С домом. С мужем, который не замечал её. С сыном, который был её единственной радостью. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом. День был долгим. Слишком долгим. Слишком насыщенным для женщины, которая родила пять дней назад. — Эвелин, — раздался голос Лайонела. Он стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди. — Где ты была? — Гуляла. С сыном. На свежем воздухе. — С Патрицией? — Да. С Патрицией. — Я не хочу, чтобы она приходила сюда, — сказал он ровным, ледяным тоном. — Ты знаешь моё мнение о ней. — Ты не хозяин этого дома, Лайонел. Ты — мой муж. Мы делим этот дом пополам. Я могу приглашать, кого хочу. Лайонел усмехнулся — той же короткой, безрадостной усмешкой. — Де-лим, — повторил он по слогам, словно пробуя слово на вкус. — Интересно. Ты впервые говоришь о делении. Раньше тебя всё устраивало. — Раньше у меня не было сына. — Ах, сын. — Он сделал шаг вперёд. — Ты думаешь, родив сына, ты получила право голоса? Это не так, Эвелин. Ты родила наследника. Это твоя функция. И ты её выполнила. Не более того. Эвелин почувствовала, как внутри неё закипает злость. Древняя, дремучая, материнская злость, которую она сдерживала годами. — Моя функция? — переспросила она, и голос её дрогнул от гнева. — Я не инкубатор, Лайонел. Я — женщина. Я — мать. Я — человек. И я устала от того, что ты обращаешься со мной, как с мебелью. — Как с мебелью? — Лайонел поднял бровь. — Мебель хотя бы не спорит. — Мебель не рожает тебе детей! — крикнула Эвелин, и эхо её голоса прокатилось по холлу. Наступила тишина. Тишина, в которой было слышно, как дождь стучит по окнам. Как тикают часы в кабинете. Как Гоку, почувствовавший напряжение матери, начинает беспокойно ворочаться в слинге. Лайонел смотрел на жену долгим, изучающим взглядом. В его серых глазах не было ни гнева, ни удивления. Только холодное любопытство. — У тебя появился характер, — сказал он наконец. — Интересно. Раньше я думал, что ты его лишилась. — Я не лишалась. Я прятала. Потому что боялась тебя. — А теперь не боишься? — Теперь мне есть, кого защищать. — Она положила руку на голову Гоку. — И ради него я пойду на всё. Лайонел кивнул, словно услышал то, что ожидал. — Хорошо, — сказал он просто. — Посмотрим. И ушёл. Не в кабинет — наверх, в свою спальню. Эвелин осталась стоять в холле, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она только что бросила вызов человеку, который десятилетиями подавлял её волю. И не знала, победила она или проиграла. Гоку, почувствовав, что мать успокоилась, перестал ворочаться и снова заснул. Его дыхание было ровным и спокойным. Он спал, пока в его новом доме начиналась война.

Ночь

Ночь пришла быстро. Дождь всё не прекращался, стуча по крыше, по стенам, по окнам. Эвелин сидела в детской, покачивая Гоку в кресле-качалке. Он не спал — он лежал с открытыми глазами, глядя на мать, и, казалось, слушал её голос. — Ты знаешь, — говорила она тихо, поглаживая его по спинке, — я когда-то была другой. Весёлой. Беззаботной. Я училась на художника. Рисовала акварелью. Мечтала открыть галерею. Гоку моргнул. — Потом я встретила твоего отца. Он был… красивым. Очень красивым. И богатым. И умел говорить такие слова… Я думала, что это любовь. Думала, что он меня спасёт. От бедности. От одиночества. От серости. Она вздохнула. — Он спас. Но цена оказалась слишком высокой. Он забрал всё. Моих друзей. Мои мечты. Мои краски. Моё имя. Я стала «миссис Вандер». Не Эвелин. Не художница. Просто придаток к его фамилии. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Пусть текут. Гоку их не видит — его глаза ещё не фокусируются на расстоянии. — А потом родились девочки. И я думала: вот оно, счастье. Буду растить их, учить их тому, что знаю сама. Но Лайонел не позволил. Он нанял гувернанток, отправил их в частную школу, где учат правильно держать вилку и ненавидеть бедных. Я была для них… не мамой. Просто женщиной, которая живёт в этом доме. Гоку издал тихий звук — «агх» — словно хотел сказать: «Я здесь. Я слушаю». — А потом девочки выросли и уехали. И я осталась одна. С ним. В этом доме. И поняла, что моя жизнь — это ошибка. Что я проспала тридцать лет и проснулась в чужом теле. В чужом мире. Она посмотрела на сына. — Но потом родился ты. Гоку. С твоим странным именем. С твоими чёрными волосами. С твоим серьёзным взглядом. И я поняла… может быть, не всё потеряно. Может быть, у меня есть второй шанс. Не для себя — для тебя. Гоку зевнул. Эвелин улыбнулась сквозь слёзы. — Ты устал. Я тебя заговорила. Прости. Она поднялась с кресла, положила Гоку в кроватку, укрыла одеяльцем. Ребёнок закрыл глаза, и его дыхание стало ровным. — Спокойной ночи, мой мальчик, — прошептала она. — Завтра будет новый день. Она выключила свет, оставив только ночник — мягкую лампу в виде луны, которая когда-то принадлежала Виктории. В тусклом свете комната казалась меньше, уютнее. Тени на стенах были мягкими, а не угрожающими. Эвелин вышла в коридор и столкнулась с Лайонелом. Он стоял у двери в детскую, прислонившись плечом к стене. В руке он держал стакан с виски. — Ты подслушивал? — спросила она, и в её голосе не было злости. Только усталость. — Я шёл мимо, — ответил он. — Ты говорила громко. — Извини. Я не знала, что ты рядом. Лайонел сделал глоток виски. — Ты сказала, что я забрал твои краски. Что я забрал твоих друзей. Твои мечты. — Ты и сам это знаешь. — Знаю, — неожиданно согласился он. — И не жалею. Потому что всё, что ты называешь «твоим», было иллюзией. Твои краски были плохими. Твои друзья — пустыми. Твои мечты — детскими. Я дал тебе реальность. Настоящую жизнь. А ты всё ещё плачешь об игрушках. Эвелин посмотрела на него. На этого высокого, седого, безупречного мужчину, который стоял перед ней с виски в руке и говорил о реальности. И впервые за много лет она не почувствовала ни страха, ни злости. Только жалость. — Ты жалкий человек, Лайонел, — сказала она тихо. — Ты уничтожил всё, что могло бы сделать тебя счастливым. И теперь сидишь в своём огромном доме, пьёшь виски в одиночестве и называешь это реальностью. Ты не дал мне настоящей жизни. Ты дал мне тюрьму. И сам в ней сидишь. Она не дождалась ответа. Она развернулась и пошла в свою спальню, оставив мужа стоять в коридоре с недопитым стаканом.

Тишина

В два часа ночи Эвелин проснулась от плача. Но это был не плач Гоку — это был плач где-то в глубине дома. Женский. Громкий. Отчаянный. Она вскочила с кровати, накинула халат и выбежала в коридор. Плач доносился снизу, из гостиной. Эвелин сбежала по лестнице, забыв о страхе, и распахнула дверь. В гостиной никого не было. Только старая кожаная мебель, камин с погасшими углями и чучело лосиной головы на стене. Но плач продолжался — громкий, душераздирающий, полный боли. Эвелин замерла на пороге. Она узнала этот голос. Это был её собственный голос. Голос, которым она плакала много лет назад, когда Лайонел впервые сказал ей, что она никчёмная. Голос, который она спрятала так глубоко, что забыла о его существовании. — Ты здесь, — прошептала она. — Ты всё ещё здесь. Плач стих так же внезапно, как и начался. Тишина вернулась — густая, давящая, музейная. Эвелин стояла посреди гостиной, дрожа от холода и странного, иррационального ужаса. Ей казалось, что стены дома смотрят на неё. Что портреты предков шевелятся в своих рамах. Что чучело лосиной головы сейчас заговорит. Она повернулась и выбежала из гостиной, взлетела по лестнице, ворвалась в детскую. Гоку спал. Его маленькая грудь равномерно поднималась и опускалась. Он даже не проснулся от её шагов. Эвелин опустилась на колени перед кроваткой и разрыдалась. Беззвучно, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить сына. Слёзы текли, текли, текли — все те слёзы, которые она сдерживала годами. — Прости меня, — шептала она. — Прости, что привела тебя в этот дом. Прости, что не смогла защитить дочерей. Прости, что я такая слабая. Такая никчёмная. Гоку открыл глаза. Он смотрел на неё своими чёрными, мутными, но такими глубокими глазами. И в его взгляде не было упрёка. Не было жалости. Было только понимание. Он протянул свою маленькую ручку сквозь прутья кроватки, и его пальцы коснулись её пальцев. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Эвелин почувствовала его всем телом. Как будто кто-то сказал ей: «Всё будет хорошо. Ты не одна». — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты есть. Гоку закрыл глаза и снова заснул. А Эвелин осталась сидеть на полу детской, прислонившись спиной к кроватке, и смотрела в тёмный потолок, пока не наступил рассвет.

Первый луч

Утро началось не с пения птиц — птицы в Фэрфилде в конце октября почти не поют. Оно началось с тихого, едва слышного звука: Гоку заворочался в кроватке, издал требовательное «э-э-э» и затих. Эвелин, не смыкавшая глаз всю ночь, сразу поднялась, взяла его на руки, прижала к груди. — Доброе утро, мой мальчик, — сказала она, целуя его в макушку. Волосы пахли молоком и чем-то сладким — может быть, детским кремом, может быть, просто самим Гоку. Она покормила его, переодела, умыла. Движения стали увереннее, чем вчера. Ещё немного — и она будет делать всё автоматически, как опытная мать, которой она, в общем-то, и была. Три дочери не прошли даром. Даже если они теперь жили своей, отдельной жизнью. — Сегодня мы будем делать много дел, — сказала она Гоку, покачивая его на руках. — Во-первых, нужно позвонить врачу, чтобы он засвидетельствовал, что всё в порядке. Во-вторых, написать письмо девочкам. Твоим сёстрам. Она помолчала. — В-третьих… в-третьих, я хочу что-то нарисовать. Впервые за много лет. Я купила краски, когда узнала, что беременна. Акварель. Хорошую, профессиональную. Они лежат в шкафу с тех пор. Я их даже не открывала. Гоку зевнул. Ему было всё равно, что будет делать его мать. Главное, чтобы его кормили, держали в тепле и иногда показывали солнце. — Но сначала — завтрак. Для меня. Ты уже поел. Она спустилась вниз. Дом казался спокойным — Лайонел, вероятно, ещё спал, Джулиус уже отъехал по делам, миссис Харрис мыла посуду на кухне. Эвелин прошла в малую столовую, поставила люльку с Гоку на стул рядом с собой и начала есть. Яичница, тосты, кофе. Всё простое, не как вчера, когда миссис Харрис подавала курицу с овощами. Эвелин не хотелось сложного. Хотелось чего-то человеческого. Обычного. — Мэм, — миссис Харрис заглянула в столовую. — Я купила новые вещи для вашего малыша. Как вы и просили. — Спасибо большое — улыбнулась Эвелин. — а потом посмотрела на Гоку. — Скоро будем примерять твою новую одежду, малыш.

Это лишь маленький первый шаг...