Договор искупления

      Ари шла рядом с Генри через лес и по привычке заполняла воздух словами, будто если говорить достаточно много, эта легкая тревога и мандраж, перед открытием чего-то нового в этом мире, испарится. Она рассказывала все подряд: про свою работу в кофейне, как порой трудно отвечать на вопросы сестры, которая, кажется видит мир совсем иначе, и ей самой приходится обращать внимание на те вещи, о которых ты и забываешь…       И замолчала.       Потому что между деревьями мелькнула полоска дороги. Самой обычной — настоящей, ровной, как будто по ней еще пару часов назад проезжали машины. Серый асфальт, словно издевался своим существованием, после того, как все существование девушки состояло из каньона, рыжего, мозолящего глаза, и окантовки малахитового леса, ставшего ее тюрьмой.       А глубже, за серой полосой, был ровно подстриженный газон и синеватого оттенка дом.       Он не сразу бросился в глаза, а как будто медленно вырос из тумана этой зелени: высокий, тяжелый, старый. Строение стояло немного в стороне от дороги, как будто но был слишком величественный, чтобы сразу явиться перед взором человека, желая сохранить свое некое таинство. Темная древесина, кобальтового отлива на фасаде, строгие линии, широкое крыльцо и лестница, ведущая к двери. На входной двери витражные окна, собранные из цветного стекла, они ловили редкие полосы света так, что на ступени падали бледные пятна пурпура и янтаря. Внутри, за стеклом, угадывались тени прихожей, как будто дом дышал и ждал, пока в него войдут и растворяться.       Ари остановилась на мгновение, будто не была уверена, можно ли подойти ближе. Потом выдохнула и тихо сказала:       — Он невероятно красивый.       Она посмотрела на Генри, потом снова перевела взгляд на дом, и слова потекли сами собой, неосознанно:       — Если бы у нас с Элли было такое место, я бы не так переживала, честно. Мы живем в квартире, которая мне по наследству досталась, и там… — Айрис слегка поморщилась. — Там стены тонкие, слышно, как соседи дышат. Иногда буянят, дерутся, орут. Иногда мне приходится с ними бороться, потому что один пьяный сосед путает двери и долбится в нашу, как будто это его квартира.       Генри внимательно смотрел на нее, стараясь уловить каждое слово, в котором не таилась зависть, жалость к себе, а просто складывала картинку ее мира, как пазл.       Они неспешно пошли дальше, подходя все ближе. Девушка так вперилась взглядом, рассматривая стеклянную мозаику, что споткнулась о ступеньку, не подняв ногу достаточно высоко.       Генри поймал ее, придержав.       Движение было быстрым, инстинктивным, как одергивание руки от горящего пламени. Айрис пошатнулась, но не упала. Только выдохнула, вцепившись в его пальцы на секунду дольше, чем нужно.       — Спасибо.       Она вытащила свою ладонь из чужой хватки и поднялась по ступенькам. Легко, почти летя, как будто не хотела задерживаться на мысли, что ее, только что удержали от падения, и прикосновение к друг другу заняло чуть больше времени, за которое взгляды успели встретиться.       Генри проследил за тем, как девушка взлетает вверх, торопливо семеня по ступенькам. Его белая рубашка на женском теле повторяла такт движения бедер, разлетаясь в сторону, словно пытаясь хоть на мгновение придержать. Шаги были уверенные, твердые, но она сама не замечала, как ходил ее таз, притягивая взгляд именно туда.       Мужчина открыл дверь и пропустил ее вперед.       Внутри дом встретил их запахом старого дерева и прохладой, которая бывает в больших комнатах, где стены нависают огромными Исполинами. Половицы тихо скрипнули под ногами, так мирно и привычно, что у Ари на секунду защипало в глазах. Будто она правда оказалась в реальности, а не в месте, где даже воздух иногда следит за тобой, а каждая тень вызывает подозрение.       Она вошла, голова завертелась в разные стороны и сразу рука легла на грудь, будто удерживая сердце на месте.       — Ты меня, конечно, извини, — искренне сказала Айрис, и голос у нее стал чуть тише, — я знаю, что неприлично ходить с такими глазами, но… Господи. Дом выглядит очень хорошо. Очень красиво. Ты его придумал?       Генри стоял у двери, как охрана собственного прошлого, с легкой, дежурной улыбкой на лице.       — Это дом, в котором я жил в детстве, — сказал он без гордости, просто констатируя факт.       Ари грустно усмехнулась.       — Значит, ты счастливчик, — сказала она и тут же добавила, будто исправляя себя на лету, — Ну… Я, конечно, не знаю, как у тебя все было раньше. Я вообще мало чего понимаю, если честно. Ты… — махнула рукой неопределенно, — все это мистическое. Я ничего не понимаю, особо. Ты все равно хочешь меня убить. Но я привыкла выживать, так, что тут наши пути не пересекаются.       Она огляделась еще раз, будто пытаясь запомнить каждый угол, каждый звук.       — Просто… Я никогда не была в таких домах по-настоящему внутри. Мой мир строился иначе. Сначала детство, где тоже надо было бороться за свое существование. Потом Элли. И дальше уже только «держись» и «работай». Там не до красоты и богатств. Поэтому это… — Ари вздохнула. — Это удивительно.       Генри смотрел на нее долго. Потом сказал тихо, будто не спорил, а подтверждал то, что они оба итак знали, но он не мог удержать в себе.       — Мир действительно ужасен. Он отвратителен.       Айрис выдохнула и кивнула:       — Согласна. Мир ужасен. Неприятен. Люди идиоты, которые причиняют друг другу боль.       Она замолчала на секунду, потом улыбнулась уже мягче, как будто вспомнила что-то невероятно хорошее и теплое, как свежая булочка в пекарне, которую продавец отложил специально для тебя.       — Но я нашла счастье в глазах важного мне человека. Когда улыбается моя Элли, я готова взять еще больше смен на работе, лишь бы купить ей именно то платьице, на которое она засмотрелась в магазине, а потом сделала вид, что в талии могло бы быть поуже, потому что заметила ценник.       — Это всего лишь роль, которую ты выбрала занять, Айрис. — холодно сказал мужчина, — Природу людей не изменить. Жизнь — ожидание того, когда все закончится, долгая и бессмысленная пьеса день за днем, в которой каждый пытается быть актером, считая себя уникальным. Но жизнь — это худшая блеклая копия предыдущей.       Девушка посмотрела на Генри слишком пристально, прищурив глаза. На мгновение в ее лице сверкнуло что-то странное, словно крупица неуверенности. А затем она вновь повернула голову, рассматривая лестницу, и выдохнула.       — Так и есть. — Айрис грустно хмыкнула, — Я даже не собираюсь спорить. Моя судьба не уникальна. Такие истории были сто лет назад и будут в будущем, повторяя один и тот же сценарий. — она стала загибать пальцы, — Сперва причиняют боль тебе, потом ты решаешь, что должен показать это всему миру, а затем… — ледниковые глаза уставились прямиком в мужские, — Осознаешь, что нет мира без боли. Сильный пожирает слабого. Пока ты пьешь кофе, где-то в этом мире плачет очередной человек из-за чего-то своего, личного. — ее силуэт осветили лучи солнца, скрывая лицо, оставляя лишь размытые очертания тела, окаймленные словно пожаром. — Но лучше жить, чувствовать все это, потому что всегда есть времена, которые наполняют тьму светом. Может в моменте, ты этого не осознаешь, но оглядываясь…       Айрис не договорила. Она нелепо усмехнулась, словно сама не ожидала столь глубокой тирады от себя.       Генри приподнял бровь, удивленный тому, что, только что было озвучено. Он как-то по детски изумился тому, что девушка избрала крест, а не свободу.       — Ты хочешь сказать, что тебя устраивает это? Жестокий, деспотичный мир, скованный выдуманными правилами, которым ты должен соответствовать, чтобы вписываться в чужие рамки?       Его зрачки расширились до предела, когда окутанная сиянием, Айрис рассмеялась. Сперва тихо, а затем пространство начало разносить эхо ее голоса. Она раскинула руки в разные стороны, напоминая сумасшедшего, что просто слишком долго притворялся нормальным, а сейчас кто-то сорвал маску.       — Мой дорогой Генри. — Айрис подняла голову, и свет вспыхнул на ее лице, делая ледниковые глаза белыми, — Я открою тебе тайну, которую ты явно упустил в своей голове. Никто не соответствует правилам. В Библии прописаны семь смертных грехов, скажи мне… Сколько героев ее нарушили? Иуда, Адам, Иезавель, Каин… Был ли Бог справедлив к Люциферу? В конституции прописаны законы, и что это дает? Коррупция, убийства, насилие! Все это окружает нас! — она улыбнулась, — И даже, если мы говорим, про добропорядочных людей… Генри. Все просто знают правила, а знание дает тебе лишь умение это обходить. — девушка пожала плечами, словно возвращаясь в свое обычное амплуа, — В школе запрещено списывать, и школьники придумывают тысяча способов, лишь бы их не поймали. Работодатели не хотят платить налоги, поэтому нанимают людей в черновую, а если грядет проверка, то говорят, что это лишь первый, ознакомительный день.       Мужчина смотрел на девушку пристально, стараясь впитать все, что она говорила, не находя слово, за которое мог бы зацепиться.       — Нет никаких правил, Генри. Есть лишь твоя мораль.       — И ты согласна так жить? — вырвалось у мужчины быстрее, чем он смог пресечь этот порыв.       — Думаешь легче умереть? — Айрис улыбнулась слишком зверино, и сделала шаг ближе, — Почему тогда ты стоишь тут?       Генри с трудом удержался от напора, стрелки, которая внезапно перекинулся на него, скрестил руки за спиной, но не сделал шага назад, хотя пространство между ними было слишком опасным. Он даже не понял момент, в котором все так резко изменилось.       — Не говори мне про великие мысли и план, который ты должен воплотить, чтобы сделать мир лучше или хуже. — девушка сделала еще один шаг, — Прости, но я понимаю, что это лишь попытка прикрыть, что-то более уязвимое. То, что причиняет тебе боль, как камешек в ботинке. Природа людей проще и яснее…       Мужчина сделал короткий шаг назад, но начал говорить:       — Секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы, декады. Просыпаешься, ешь, работаешь, спишь, размножаешься и умираешь…       Но Айрис подходила все ближе, и даже не слушала то, что он пытался донести. Она вытесняла его плавно, неспешно, отбирая все больше пространства, пока за спиной не оказалась холодная поверхность двери.       — Голод, жажда, крыша над головой, чувство безопасности, сон, тепло, уют… — она остановилась напротив, слишком близко. Так, что Генри ощутил жар ее тела кожей, — И все идет выше — одобрение, признание, принадлежность к общности, чувство признания… И любовь, Генри. Все сводится к тому, что абсолютно все хотят любить, быть любимыми. Чувствовать тепло и ощущать единение с кем-то другим. Все гораздо проще, чем ты думаешь… И в этом истина бытия.       Мужчина смотрел на женское лицо усыпанное веснушками, на то, как странно блестели ее глаза, и как Айрис стояла твердо и уверенно. А затем с его губ сорвалось слишком внезапно, словно хотелось выиграть спор, ради того, чтобы не начать сомневаться в собственных мыслях.       — Так просто только в твоем мире.       Девушка хмыкнула. Словно она ощутила, что в словах был скрыт куда больший смысл, который оберегал бастион Крила, последней надеждой. Почему-то это больно резануло по мужскому достоинству.       — Тепло — это слабость. — повторила Айрис его фразу, и отступила на шаг. Пустота, что она оставила, почему-то лезвием ударила под дых, — Ну-ну… Я вижу больше, чем ты думаешь…       Генри ничего не ответил, лишь пристально смотрел на то, как Ари улыбается, словно только что не попыталась сорвать с него кожу, оставив обнаженным. Пауза встала плотной и пустой стеной, в которой оба слышали лишь ускоренный ритм собственных сердец       Дом тихо скрипнул, как будто стараясь разрядить обстановку. Где-то в глубине прозвучал отдаленный тик часов. Мирно, почти уютно.       Ари медленно выдохнула и сказала тихо, глядя ему в глаза:       — Когда у тебя случится такое же, что ты увидишь блеск в глазах человека, который станет тебе дорогим, ты поймешь, что это худшее проклятие. И в то же время лучшее благословение.       Генри смотрел на нее еще секунду, потом его голос прозвучал слишком буднично, будто он спасался этой простотой.       — Ванная комната на втором этаже. По лестнице слева.       Ари усмехнулась, на последок, и взлетела вверх по ступенькам.       — Если я найду там какие-нибудь дорогие шампуни, — крикнула она уже с лестницы, — я использую ровно столько, сколько захочу, потому что я заслужила!       Девушка добавила еще что-то смешное, уже неразборчивое, потому что удалялась, а дом глушил звуки мягкими стенами и этажами. Ее голос становился тише, приглушеннее, пока не растворился где-то наверху. Словно между ними, только что не произошла эта эмоциональная война.       Генри проводил ее взглядом, внимательно, словно хотел видеть только эту легкость и глупость, которая таила в себе нечто более опасное, чем безрассудность.       Он сел в гостиной на диван, уперев локти в колени и сцепив пальцы перед лицом. Поза была расслабленной и собранной одновременно, словно ему спешно нужно было избавиться от мыслей внутри себя, которые неприятно расцарапали черепную коробку. Взгляд уперся в пустоту, куда-то дальше, глубже, туда, где он редко позволял себе задерживаться.       Сверху донесся шум воды.       Потом резкий визг, короткий, живой, оглушающий, словно пробуждающий ото сна.       После всего, что девушка наговорила, она все равно звучала счастливой. Так словно горячая вода в доме Крила, была гораздо удивительнее всего ужаса мироздания.       Генри отвел взгляд, поднялся и прошел в сторону комнат, где хранилась одежда. Он перебирал вещи молча, методично, стараясь выбрать что-то свободное, мягкое, не стесняющее движения.       Выбор одежды оказалось труднее, чем он предполагал. Платья матери и сестры он даже не рассматривал. Его детские вещи тоже не подошли бы. Все это в миг показалось мужчине странным, слишком неправильным и отвратительным. И на мгновение он просто застыл по середине коридора, пытаясь оттолкнуть от себя неуместные мысли о собственной семье.       Затем сорвался с места слишком резко, так, что половицы под ногами скрипнули. Генри схватил единственные спортивные штаны в его доме, оставил у входа в ванную и спещно вернулся в гостиную.       Сел снова.       Время тянулось странно. Не быстро и не медленно — просто существовало.       Шум воды прекратился. Капли еще какое-то время падали, потом, и они стихли. Генри поднял взгляд чуть раньше, чем услышал шаги.       По лестнице раздался топот босых ног — быстрый, легкий, почти радостный. Айрис появилась в дверном проеме гостиной, и пространство словно изменилось.       Мокрые кудри цвета меди прыгали при каждом движении, делая ее лицо еще более задорным и живым, стирая всю тяжесть слов. Штаны, которые он подобрал, обтягивали бедра сильнее, чем он ожидал, подчеркивая изгибы тела, ткань ложилась так, что невозможно было не заметить, насколько она в них притягательна. Полотенце было перекинуто через плечи и небрежно прикрывало грудь.       Девушка сбежала вниз по последним ступенькам и подошла к нему почти вплотную. Легко, мимолетно коснулась плеча, как будто это было самым естественным жестом в мире.       — Это охрененно, — выдохнула она с широкой улыбкой. — Серьезно. Я не помню, когда в последний раз так мылась. У тебя там, кстати, шампуни, как в нормальном отеле, если ты вдруг не знал.       Айрис рассмеялась, чуть наклонив голову, а Генри сперва замешкался, а затем расслабился, чувствуя, что девушка не намерена возвращаться к прошлой теме.       — Я теперь снова чувствую себя человеком, — добавила Ари тише, искренне. — Спасибо.       Генри посмотрел на нее внимательно, но без прежнего напряжения. Его взгляд задержался на мокрых волосах, на полотенце, на том, как она стоит, уверенно и расслабленно, будто не находилась в обители того, кто хотел убить ее, сдерживаемый простым и нелепым договором.       — Рад, что тебе подошло, — сказал мужчина спокойно.       Айрис хмыкнула, окинула себя взглядом и пожала плечами.       — Ну, немного… в облипку, — призналась она с усмешкой. — Но, знаешь, мне даже нравится.       Девушка улыбнулась и уже собиралась сказать что-то еще, когда Генри медленно поднял руку и осторожно поправил полотенце у нее на груди. Движение было аккуратным, почти машинальным.       Айрис мгновенно замолчала.       Слова оборвались на полуслове, как будто ее резко вернули в реальность. Девушка посмотрела на мужчину. Генри все еще сидел на диване, взгляд опущен, лицо спокойное, но слишком сосредоточенное.       Она замедлилась. Осторожно, почти проверяя, снова тронула его за плечо.       — Ты что… Стесняешься? — спросила она тихо, с легкой лисьей улыбкой. — Ты же видел меня голой.       Генри не ответил.       Но Айрис заметила, как напряглись его руки. Как в этом спокойствии появилось что-то сдерживаемое, едва уловимое. Она закусила нижнюю губу, заправила мокрую прядь волос за ухо и слегка приподняла брови, глядя на него странно, игриво, с тем самым взглядом, в котором было больше вопросов, чем слов.       — Если что, — добавила она, — я не против, если ты скажешь «игра».       Айрис подошла ближе и, почти не думая, положила ладонь ему на подбородок, вынуждая поднять голову и посмотреть в глаза.       Но Генри не поднял голову.       Он поднялся сам.       Встал одним движением, будто уходя от того, что могло стать слишком личным, слишком тесным. На секунду девушка даже растерялась. Ее рука осталась в воздухе, упирающаяся ему куда-то в живот, а мужчина уже стоял рядом, выше, собраннее, спокойнее. И вместо того чтобы сказать что-то о ее наглости, он спросил ровно, как будто переводил разговор на самую безопасную тему из возможных на данный момент:       — Ты хочешь что-то поесть? Здесь есть такая возможность.       Ари моргнула, потом выдохнула и резко повернулась, будто этот вопрос вернул ей привычную почву под ногами.       — Да, — сказала сразу. — Я хочу поесть все. Вообще все сразу. Мне не важно что, честно. Все звучит и выглядит прекрасно, я согласна на любое, на что угодно. И знаешь, что было бы еще круче? Если бы тут нашелся какой-нибудь алкоголь.       Девушка подняла руку, будто сразу ставила границу, чтобы он не понял ее неправильно.       — Я не хочу надраться, — быстро сказала она. — Просто… Как будто хочется какой-то перчинки. Чуть-чуть. Чтобы не было так ровно.       Генри смотрел на нее осторожно и внимательно, будто пытался разглядеть, что за этим стоит: шутка, голод, тревога, желание спрятаться в привычную дерзость. Он молчал несколько секунд, потом выдохнул и сказал:       — Это тоже возможно.       Айрис приподняла бровь, уже готовая радоваться, но Генри добавил спокойно, почти сухо:       — Но если ты напьешься до состояния не стояния и не сможешь от меня убежать, это будут твои проблемы.       Ари фыркнула:       — Хорошо.       Генри коротко кивнул и развернулся.       — Иди за мной. На кухню.