Договор искупления

      — А что у тебя есть поесть? — спросила она, заглядывая ему через плечо, будто могла там увидеть список. — Ты будешь есть? А ты вообще нуждаешься в еде? Это же интересно, каким образом у тебя это работает. Или ты просто… Делаешь вид?       Девушка шагала рядом, босая, с полотенцем на плечах, и дом под ее шагами мирно поскрипывал, как будто давно не слышал такой живой суеты в своих стенах.       — И было бы лучше, если бы ты тоже со мной поел, — продолжала Ари, не давая ему спрятаться в тишине. — Потому что я предпочитаю делить еду в компании. Так вкуснее. И веселее. И вообще, если честно, мне не нравится есть одной. Я и так уже… — она махнула рукой, — достаточно была одна.       Генри ничего не ответил.       Айрис лишь заметила, как он едва заметно кивнул. Это можно было бы принять за простое совпадение, но девушка не собиралась так думать. Она улыбнулась, словно выиграла маленькую битву, следя за каждым его движением.       Мужчина открыл холодильник и начал доставать еду одну за другой, будто делал это не в первый раз, но впервые для кого-то еще. На стол легли сладкие вафли, баллончик взбитых сливок, несколько коробочек с пирожными, тарелка с виноградом, а следом пачка острых чипсов.       Девушка, уже, по хозяйски, устроившаяся на стуле, вскинула руки и почти рассмеялась:       — Нет. Нет-нет-нет. Это мои любимые чипсы. Ты что, серьезно? — она посмотрела на него с неподдельным восторгом. — Ты вообще Бог.       Генри в этот момент доставал из холодильника соус и на секунду замер. Потом искренне усмехнулся. Это слово «Бог» прозвучало для него одновременно слишком уместно и слишком наивно. Когда он обернулся, улыбка все еще была на лице, и он даже не попытался ее скрыть.       Девушка перегнулась через стол, сорвала виноградину и отправила ее в рот, наблюдая, как он расставляет тарелки, как аккуратно раскладывает еду, будто у этого процесса есть свой особый порядок и свой смысл.       — Это все просто невероятно, — продолжила она. — Я чувствую себя так, будто попала в сказку. Серьезно. Ко мне никогда так хорошо не относились.       Она пожала плечами, все еще улыбаясь, но голос стал чуть громче.       — Игра или не игра — мне вообще не важно. Потому что это слишком хорошо в любом из случаев.       Генри слушал, не перебивая, внимательнее, чем сам того желал.       — Я привыкла заботиться о других. Элли, пожилые соседи, люди с работы. Но обо мне… — она усмехнулась, — обо мне никто никогда не заботился в таком плане. Поменять смену, подлить кофе — это да. А вот, чтобы накрывать такой стол в мою честь, прям что-то небывалое. Потому что я старшая. Потому что у меня этот… Мамский вайб, как говорят коллеги. Типа я сейчас приду, все разрулю, всех накормлю, всех пожалею.       Она попыталась удержать голос ровным, но нижняя губа дрогнула, и это не ускользнуло от внимания мужчины. Он поставил последнюю тарелку, сел напротив и протянул ей столовые приборы, словно предлагая занять руки и рот чем-то более безопасным, чем слова.       Глаза цвета аквамарина сперва уставились на вилку, протянутую ей, а затем перешли на чужие. Ладонь осторожно накрыла широкую, мужскую, словно желая укрепить то, что еще не сорвалось с губ. Слишком откровенное и нагое.       — Генри, — сказала девушка. — Правда, спасибо.       Он невольно ухмыльнулся.       Оба приступили к еде. Вилки тихо поскрипывали о тарелки, чипсы хрустели слишком громко для такой спокойной кухни, вафли ломались мягко, а взбитые сливки таяли на языке. Дом негромко отзывался звуками поскрипыванием пола, легким эхом шагов, далеким тиканьем часов.       Айрис встала первой, собрала тарелки и понесла их к раковине. Вода зашумела, металл тихо звякнул о фарфор.       — В этом нет необходимости, — сказал Генри.       Девушка обернулась через плечо, искренне удивленная.       — В смысле нет? — она фыркнула. — Это тарелки. Их моют. Так мир устроен.       Ари снова повернулась к раковине и продолжила делать то, что начала. Тело двигалось по кухне плавно, с грациозностью кошки, что вошла в свою привычную среду обитания, заняв удобную и будничную роль, не пытаясь найти в ней спасения.       Генри не стал спорить. Он молча смотрел на ее обнаженную спину, по которой иногда скользили, еще влажные, кудри, и слишком опасно, сползающее, полотенце. Руки, плечи, все сплошь было усыпано веснушками, словно кто-то однажды небрежно брызнул краской, и решил, что звезды должны украшать слишком бледную кожу.       Резинка штанов свободно болталась на талии, держась лишь на широких бедрах, что издалека напоминали огромное сердце, обтянутые этой серой тканью. Крил знал, что они были мягкими на ощупь, как сдобное тесто, которое хотело сжать сильнее, смотря, как оно просачивается сквозь пальцы. И эта мысль не давала покоя.       Генри тихо вздохнул, поднялся и открыл небольшой ящик у стены.       — Здесь есть алкоголь, — спокойный бархат идеально вписался в эту бытовую симфонию, разрушая покой. — Можешь выбрать любой.       Айрис остановилась, вытерла руки полотенцем и подошла ближе, рассматривая бутылки с любопытством, как будто это был музейный экспонат.       — А ты? — спросила она, не поднимая взгляда. — Ты будешь?       Мужчина посмотрел на нее странно. Долго. Словно изумляясь самой мысли, что девушка предложила ему выпить отраву, окаймленную в чудесный хрусталь.       — Нет.       Айрис заметно сникла. Улыбка на секунду исчезла, плечи чуть опустились, но она не стала спорить и настаивать, уважая чужие границы.       — Ну… Ладно, — протянула она. — Тогда, если ты не возражаешь, я возьму свою бутылку и попрусь в пещеру.       Девушка наклонилась ниже, разглядывая абсолютно все бутылки, выбирая не алкоголь, а компаньона на вечер. Водка, виски, темное стекло вина. Свет из окна ложился на тару мягко, почти уютно, и на секунду это стало выглядеть, как обычная кухня, в обычном доме, где выбирают, чем закончить ужин.       Тело уже было готово согнуться ниже, чтобы забрать то, что выбрал мозг из всех предложенных вариантов. Но в это мгновение Айрис почувствовала движение за своей спиной, что заставило ее напряженно выпрямиться.       Мужчина легко ткнул ее коленом, вынуждая упереться животом в столешницу, не дав возможности подумать хоть о чем-либо. Женское тело инстинктивно напряглось, вцепляясь в древесную поверхность пальцами, как за единственную и последнюю надежду. Она замерла, не зная чего ожидать, когда по обе стороны от ее бедер легли широкие ладони, а в спину уперлась мужская грудь, тепло которой ощущалась даже через его рубашку.       Девушка оказалась зажатой в тиски, которые так просто не выпустят. Вены на жилистых руках проступили слишком явно, что говорило напряжении в глубине Генри. Он буквально вдавил ее в кухню, не давая возможности даже развернуться.       В этом опасном напряжении и тишине, что казалась опасной, сердце в груди Айрис застучало так быстро, словно птица в клетке, которая жила свободой. Она попыталась успокоить его вдохом, но тот вышел слишком рваным. Дыхание в миг стало короче. Горло сдавило, а голова закружилась, как если бы она уже выпила стопку виски, на которую положила глаз.       Лопатками, она чувствовала это напряжение и тепло чужого тела. Мягкие пряди щекотнули щеку своим касанием, когда мужчина склонился к ее уху, мягким и горячим шепотом обжигая внутренности.       — Ты можешь не идти сегодня в пещеру, — сказал Генри медленно, специально растягивая. — Если согласишься на игру еще несколько раз.       Мужчина отступил на полшага, давая ей пространство вдохнуть, но рук со столешницы не убрал. Они все еще были по обе стороны от нее, как граница, через которую можно было и переступить.       Айрис медленно повернула голову, потом так же медленно развернулась к нему всем телом. Полотенце чуть съехало с плеча, обнажая. Она смотрела ему прямо в глаза.       — Ты уверен?       Генри не отвел взгляда и коротко усмехнулся.       — Да. Иначе я бы не делал такого предложения.       Между ними повисла пауза. Дом тихо скрипнул где-то в глубине, как будто напоминал о своем присутствии. Айрис несколько секунд просто смотрела на него, будто давая возможность передумать, пока все это вновь не обернулось пожаром. Но мужчина стоял на своем, уверенно выжидая ее ответа.       Потом выдохнула.       Руки, уже привычно, нашли место на чужих плечах, но ее быстро развернули обратно. Генри надавил на ее поясницу, вынуждая прогнуться и привстать на носочки. Мягкая ткань штанов, скользнула вниз, оголяя те самые мягкие бедра.       Он на мгновение замер, любуясь тем, как красиво это выглядело в этой позе, когда девушка, зажатая между ним самим, и кухней, просто застыла в ожидании его следующего действия.       А потом пространство озарил резкий шлепок, не слишком сильный, но уверенный и звонкий. Пальцы Айрис вцепились в древесину, царапая, она выгнулась еще сильнее и с губ сорвался стон. Она, откинув голову, ощутила, как к щекам приливает кровь. Последовал второй. Девушка не видела его лица, но думала, что мужчина явно наслаждался тем, что решил выпороть ее прямо на кухне, на которой они оба, только что закончили ужинать.       Белая кожа мгновенно побагровела от его прикосновений, а девушка продолжала выгибаться подобно кошке, выжидая ласк.       Вновь раздался лязг металлической пряжки ремня и шорох текстиля. В следующее мгновение Айрис почувствовала, как его горячая и возбужденная плоть упирается в ее. Чужие руки собрали волосы в хвост на затылке и медленно потянули назад.       С губ обоих сорвался мучительно сладкий стон, по мере того, как все внутри женского тела плавно наполнялось. Сперва движения были медленными игривыми, давая возможность Айрис привыкнуть к тому, что каждый сантиметр внутри был захвачен мужчиной. Пока она не начала двигала тазом сама, выбирая скорость и глубину проникновения, вынуждая Генри сжимать ее бедра и пряди, теряться в дыхании. Пока он не перехватил контроль, зажав девушку между столешницей и собой еще крепче, лишая возможности движений.       Толчки набирали скорость, стоны превращались в крики, от того, как стремительно возбуждение набирало обороты, обращаясь лавой в сосудах, обжигая внутренности.       Крил резко вышел, почти рыкнув:       — На колени.       Девушка послушно поспешила. Полотенце слетело с плеч, оголяя грудь. Она опустилась на пол, уперлась руками в мужские бедра, обхватила губами член, подчиняясь ритму, который задавала ей рука на затылке. Генри стонал, запрокидывал голову назад, теряя связь с реальностью, цеплялся сильнее за шоколадные кудри и сам двигался навстречу.       Она настолько увлекалась, растворяясь, что чуть не пропустила момент, когда пульсацию во рту ускорилась, а затем стон, плавный, бархатный. Словно наслаждение нашло свое высвобождение. И по горлу разлилось тепло, мягко стекая внутрь.       Айрис неторопливо сглотнула, растягивая удовольствие и медленно отстранилась, пытаясь найти взгляд синих глаз. Она поднялась на ноги и привстав на носочки, языком коснулась багрового следа на мужской шее, что так и манил.       Веки распахнулись. Генри осторожно посмотрел на Ари, которая улыбалась, а затем резко отпрянула в сторону, поднимая руки.       — Без тепла. Не волнуйся.       Мужчина поднял ладонь, но девушка ускользнула подобно кошке, натянула штаны, захватив из ящика бутылку, грациозно шагнула в гостиную и устроилась на полу.       Генри мысленно повторил: «без тепла».       И это действительно было без тепла.       Когда разгоряченное тело рядом исчезло, когда ее движение выскользнуло из пространства кухни так легко, словно ее там и не было, холод обрушился почти сразу. Он ощутил его кожей — неприятный, липкий, слишком явный и знакомый. Оголенные участки тела отреагировали первыми, их в мгновение, будто пронзило иглами.       Айрис уже была в гостиной. Он слышал, как она что-то напевает себе под нос — негромко, небрежно, почти счастливо. Этот звук был таким чуждым дому и в то же время удивительно уместным, как если бы стены действительно наполнялись этим, заиграв новыми красками.       Генри остался на кухне еще на мгновение. Один. Он запрокинул голову к потолку, прикрыл глаза и медленно выдохнул, пытаясь привести дыхание в порядок, вернуть контроль туда, где он всегда был. В груди тянуло странно, не болью, не жжением, а чем-то промежуточным, слишком человеческим.       Он осторожно натянул штаны, поправил рубашку, застегнул пуговицы одну за другой, будто каждый жест был способом собрать себя обратно. Привычные движения успокаивали его слишком воспаленный разум, который странно кричал внутри.