Дитя Прошлого

Гул в зале стоял эхом. Находиться там уже девятый час подряд было настоящей пыткой. И даже передышку не сделать, все претензии, все вопросы, все обвинения летели в одну лишь сторону. В его сторону. Германия чувствовал себя мишенью в тире, куда каждый считал своим долгом выстрелить. Он чудом смог выползти из зала, устало потирая лицо руками и думая, до чего же все события так неожиданно повернулись. Ему слабо верилось, что всё это время люди действительно не убили его брата! А даже воспитывали и строили ему будущее. Это просто не ложилось в голове. Отец говорил: "Это ошибка, и её существовать не должно". Значит ли это, что отец ошибался? Люди же решили сохранить жизнь этому мальцу. Вопреки всему. Вопреки логике. Вопреки той ненависти, которую должны были испытывать к подобным созданиям. —Нужно кофе... — сказал Германия сам себе под нос, чувствуя, как губы едва шевелятся от усталости. Он направился по длинному коридору, чтобы зайти к себе в кабинет и там уже спокойно выпить кофе. В штаб-квартире ООН было много кабинетов, и большую часть занимали кабинеты самих стран. Германия знал здесь каждый уголок, каждую дверь, каждую трещинку на стенах. Это место стало почти домом за долгие годы. Перерыв недолгий, надо поспешить и вернуться назад. Но так не хочется. Сердце в груди сжималось всё сильнее, когда он думал о том, что будет, когда он вернётся в зал. Снова эти взгляды. Снова это напряжение, висящее в воздухе, как плотный туман. Пускай Польша и сказала ему, что всё нормально, что он не виноват, что справятся. На деле всё было далеко не так. Он сел в кресло в своём кабинете, глядя, как закипает чайник. Пар поднимался к потолку, растворяясь в воздухе. Тишина. Благословенная тишина, которой так не хватало в зале. И в этой тишине воспоминания нахлынули снова. Те, что он так тщательно пытался скрыть и забыть. Ведь от них столько боли. Но они всё равно приходили. Всегда приходили. В самые неподходящие моменты. . . . Война гремела за окнами, сотрясая стёкла в старых рамах. Германия привык к этим звукам, к далёкой канонаде, к гулу самолётов, к топоту солдатских сапог в коридорах. Привык, как привыкают к постоянной зубной боли, которая уже не отпускает, но и не даёт забыть о себе. —Тише, тише! Пожалуйста, не плачь! Папа услышит! Германия метался по комнате, не зная, что делать. Он пытался успокоить младшего брата, крутился возле него, показывал свои игрушки. Редкие игрушки, которые и игрушками-то назвать было сложно, отец предпочитал вместо ненужного хлама дарить ему книги или что-то заумное, развивающее. Деревянный солдатик с отколотой рукой, потрёпанный плюшевый заяц с одним ухом, вот и всё богатство. Но маленький братик не успокаивался. Он продолжал хныкать и вертеться на пелёнке, то сжимаясь в комочек, то выгибаясь. И Германия ничего не мог с этим поделать. Даже совета не у кого спросить! Взрослые люди не должны знать. Отец тем более отказался признавать существование второго отпрыска. А в книгах вычитываются только факты, сухие, безжизненные, не имеющие отношения к реальности. На практике никто не мог ему показать, как успокаивают младенцев. От всего этого стресса хотелось самому плакать, забившись в угол. Но он должен был быть сильным. Ради брата. Германия осторожно подошёл и взял Советского Рейха на руки. В те времена у того не было имени. Да и Германия не знал, какое ему придумать, боялся, что при разговоре с отцом случайно выпалит что-то подобное, и тогда ситуация могла стать ещё хуже. Поэтому это был просто... его маленький, младший братик. —Всё хорошо, чшш... Я с тобой. — Он укачивал братишку в своих слабых, совсем ещё детских руках. — Не бойся, это просто солдаты так шумят. Всё нормально. Маленькое тельце прижалось к нему, затихая. Рыдания перешли во всхлипывания, потом в тихое сопение. Германия чувствовал, как бьётся крошечное сердечко, быстро-быстро, как у пойманной птички. В этом мире не было места для тишины. Вокруг шум и гам. Германия уже привык, а вот младенец ещё нет. —Я никому тебя не отдам, — прошептал он, прижимая брата к груди. — Слышишь? Никому. . . . Прошло какое-то количество времени... В один из дней Германия сидел на полу, разложив перед собой книгу и одновременно следя за братом, который учился ползать. Это было изматывающее занятие, стоило отвлечься на страницу, как маленький тут же оказывался у двери, пытаясь исследовать мир за пределами комнаты. —Нет-нет, туда нельзя. — Германия подхватывал его на руки и возвращал на одеяло. Советский Рейх смотрел на него с тем особым младенческим выражением, в котором смешивались обида и любопытство. А потом вдруг улыбнулся. Широко, беззубо, совершенно беззащитно. У Германии внутри что-то оборвалось. Он никогда не видел такой улыбки. Ни у отца, ни у людей вокруг. Она была чистой, настоящей, живой. —Ты... ты такой смешной — выдохнул он и улыбнулся в ответ. В этот момент дверь распахнулась. —Германия. Голос отца звучал как удар хлыста. Мальчик вскочил, инстинктивно загораживая брата собой. —Я... я просто читал, отец. — Он указал на книгу, разложенную на полу. Третий Рейх прошёл в комнату, и его взгляд скользнул по одеялу, по игрушкам, по... ребёнку. На секунду в глазах мелькнуло что-то, может, узнавание, может, воспоминание о той ночи, когда он держал револьвер у виска младенца. —Эта тварь всё ещё здесь — констатировал он. Не вопрос, а утверждение. —Он не тварь. — выпалил Германия, прежде чем успел подумать. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Третий Рейх медленно перевёл взгляд на старшего сына. Германия сжался, ожидая удара, наказания, чего угодно. Но отец вдруг... отвернулся. —Следи, чтобы не высовывался. И чтобы ни одна живая душа о нём не узнала. — Рейх остановился на секунду и сквозь зубы процедил — Ещё раз огрызнёшься, заставлю на горохе стоять. Дверь закрылась. Германия выдохнул. Обернулся к брату, тот смотрел на дверь с тем же любопытством, с каким изучал всё вокруг. —Всё хорошо — прошептал Германия, хотя сам дрожал. — Всё хорошо. . . . Однажды ночью разбомбили соседний квартал. Стёкла в комнате дрожали так сильно, что казалось, ещё немного и они вылетят. Германия проснулся от грохота, вскочил, не понимая, где он и что происходит. А потом услышал плач. Брат. Он метался в своей колыбельке, захлёбываясь криком. В темноте было ничего не видно, только маленький комочек, сотрясающийся от рыданий. —Я здесь! Я здесь! — Германия подхватил его на руки, прижал к груди. — Тише, тише, я с тобой. — Он забился в угол, подальше от окна, и сидел там, укачивая брата, пока тот не затих. А потом и сам задремал, прижавшись к стене. Утром в комнату заглянул отец. — Живой? — коротко спросил он. Германия кивнул, не решаясь поднять глаза. Третий Рейх посмотрел на них, двух мальчишек, забившихся в угол, старший прижимает к себе младшего. Что-то дрогнуло в его ледяных глазах. Совсем чуть-чуть. —Принесу поесть — сказал он и ушёл. Германия смотрел ему вслед, не веря своим ушам. —Ты слышал? — прошептал он брату. — Кажется... кажется, он не такой уж плохой. Советский Рейх в ответ только икнул и потянулся к его пальцу. . . . А потом случился тот самый день. Германия не любил вспоминать его. Тот день, когда всё кончилось. Когда поезд ушёл без него, унося единственное, что было по-настоящему дорого. Как внутри моментально появилась пустота и он моментально смерился с тем, что брат умрёт... Когда Герман увиделся с отцом, под надзором других стран, он лишь тихо прошептал: "Я потерял его...". Тогда никто не мог понять, о чём говорил маленький ребёнка, взгляд Рейха был пустым. Он не устраивал сцен, не кричал, не замахивался. Во взгляде даже не было разочарования, а это уже во многом хуже, чем настоящая ярость. Один жест рукой, был максимум, что Рейх показал Германии. Намёк, чтобы молчал. И Германия молчал. . . . Германия вздрогнул, возвращаясь в реальность. Чайник давно вскипел и выключился. В кабинете было тихо. Он провёл рукой по лицу, чувствуя влагу на щеках. Слёзы. Опять. Сколько лет прошло, а он всё ещё плачет. Всё ещё помнит тот ужас на вокзале, те маленькие пальчики, разжимающиеся в его руке. —Я думал ты погиб... — прошептал он в пустоту. — Всю жизнь так думал. А ты... ты жив. Ты здесь. Он вспомнил их встречу в зале. Тот ледяной взгляд, от которого у самого сердце замерло. Брат смотрел на него, как на чужого. Как на пустое место. Но он кивнул мне. На прощание. Кивнул. Значит, помнит? Хотя бы что-то помнит? Германия сжал кружку с кофе так сильно, что побелели костяшки. —Я верну тебя — сказал он твёрдо. — Чего бы мне это ни стоило. Ты мой брат. И я не брошу тебя снова. За дверью послышались шаги, кто-то шёл по коридору. Пора возвращаться в зал. Германия допил кофе, поднялся и вышел в коридор. Впереди был ещё один бесконечный день переговоров, обвинений и напряжённых взглядов. Но теперь у него была цель... И тут Герман случайно столкнулся с Польшей. —Ой! А я тебя искала, как знала, что ты будешь у себя в кабинете. — Польша подняла голову, смотря на Германию, который неловко засмущался от неожиданной встречи. —Прости, я задумался... — Он осторожно поправил её жилетку, чтобы убрать мятость, появившуюся от столкновения. Жест был машинальным, почти рефлекторным — за долгие годы он привык заботиться о ней в мелочах. Польша улыбнулась, но в глазах её читалось беспокойство. Она взяла его за руку, мягко, но крепко, словно боялась, что он исчезнет, растворится в этом бесконечном коридоре. —Германия... Ты как? — Девушка заглянула ему в глаза, пытаясь найти ответ на вопрос, который даже не был задан вслух. — Если хочешь, мы можем не возвращаться. Давай уйдём? Это сверхурочная работа! Свою официальную миссию мы выполнили. Она говорила тихо, но в голосе звучала такая искренность, такая готовность бросить всё ради него, что у Германии на мгновение перехватило дыхание. —Прости, Поль... — Он покачал головой, чувствуя, как тяжесть на плечах становится почти невыносимой. — Но надо продолжить заседание. Да и мне нельзя сбегать... Я так хуже сделаю. Уставший взгляд немца говорил сам за себя. Он снова потёр глаза, поправляя очки — жест, который Польша видела тысячу раз и который всегда означал, что ему очень тяжело. —Я... Я просто не знаю, что мне им говорить. — Голос его дрогнул. — Я не могу дать им ответов, которые они так жаждут. Я уже всё им рассказал! Всё, что помнил! А они требуют ещё и ещё, будто я что-то скрываю. —Чшш, Германия... — Польша приложила его руку к своей щеке, закрывая глаза. Тепло её кожи, нежное прикосновение, это было то, что ему сейчас нужно больше всего. — Ты не обязан ничего говорить. Она открыла глаза и посмотрела на него с той особенной мягкостью, которая была только для него. —Ты уже сделал всё, что мог. Ты рассказал правду. А если им этого мало, это их проблемы, не твои. —Но они смотрят на меня так, будто я предатель — прошептал Германия. — Будто я виноват в том, что он вообще появился на свет. —Ты не виноват. — Польша привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку, легко, едва касаясь. — Ты был ребёнком, Германия. Таким же ребёнком, как он. Ты не выбирал эту ситуацию. Ты просто пытался выжить и защитить того, кто был слабее. Германия закрыл глаза, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Её слова действовали лучше любого лекарства. —Спасибо — выдохнул он. — Что бы я без тебя делал? —Наверное, уже сошёл бы с ума — усмехнулась Польша, но в усмешке этой не было злости — только любовь. — Пошли? Я провожу тебя до зала. И если кто-то посмеет на тебя наехать, я ему врежу. —Поль! — Германия невольно улыбнулся. — Нельзя бить коллег по ООН. —А кто сказал, что я буду бить как коллегу? — Она подмигнула. — Буду бить как личного врага. Это по-другом считается. Он рассмеялся, впервые за этот бесконечный день. Смех вышел хриплым, уставшим, но настоящим. —Ты неисправима. —А ты меня за это и любишь. Они пошли по коридору, держась за руки. Вокруг было тихо, только гул кондиционеров да редкие шаги где-то вдалеке. Ночь опустилась на штаб-квартиру ООН, но здесь, в этих стенах, время будто перестало существовать. —Знаешь — тихо сказала Польша, — я всё думаю о нём. О твоём брате. Германия напрягся, но не отпустил её руку. —И что ты думаешь? —Что ему пришлось намного хуже, чем нам — ответила она. — Мы хотя бы знали, что нас любят. У меня была семья, у тебя... ну, у тебя был отец, пусть и такой. А он рос среди людей, которые видели в нём только проект. Только инструмент. —Если бы ты видела его глаза, Поль... — Германия остановился. — Там ничего нет. Пустота. Как будто его душу вынули и выбросили. —Может, её ещё можно найти? Он посмотрел на неё с надеждой. —Ты правда так думаешь? —Я думаю, что если кто и сможет до него достучаться, то только тот, кто любил его с самого начала. — Она погладила его по щеке. — А это ты, Германия. Ты его брат. И ты никогда не переставал его любить. Он хотел что-то ответить, но в этот момент из-за угла донёсся шум, голоса, спор, чей-то резкий смех. —Похоже, перерыв заканчивается — вздохнула Польша. —Да... — Германия выпрямился, поправляя пиджак. — Пора возвращаться в этот ад. —Я с тобой. — Она взяла его под руку. — Вместе мы справимся. Двери зала распахнулись, и гул голосов ударил в уши, как физическая сила. Внутри было душно, кондиционеры не справлялись с количеством тел и накалом страстей. Кто-то стоял у стен, кто-то сидел за столами, кто-то ходил взад-вперёд, жестикулируя. Воздух был пропитан табачным дымом, кофеином и тяжёлой энергетикой затянувшегося конфликта. Германия и Польша вошли, и на них тут же обрушились взгляды. —А, явились! — Франция взмахнул рукой, едва не задев стоящую рядом Бельгию. — Мы тут уже час спорим, а главный свидетель где-то кофе попивает! —Оставь его — устало отозвалась Италия. — У человека тоже нервы не железные. Плюс, каждый имеет право на 5 минутный перерыв. —Нервы?! — Дания вскочил с места. — У нас тут ситуация мирового масштаба, а он нервы лечит! —Дания, сядь — резко оборвал его Нидерланды. — Ты тоже не железный, уже полчаса орёшь как резаный. —А что мне молчать?! — Дания не унимался. — Этот... этот Советский Рейх, он же живое доказательство того, что наши отцы и деды... что они... —Что они были людьми? — тихо спросила Швеция. — Со всеми вытекающими? В зале повисла тишина. Германия прошёл к своему месту, чувствуя, как Польша поддерживает его за локоть. Сел. Выдохнул. —Я уже всё рассказал — сказал он устало. — Всё, что помню. Если у вас есть вопросы, задавайте. Но пожалуйста, без истерик. —Без истерик? — фыркнул кто-то из дальнего угла. — Ты хоть понимаешь, что твой отец натворил? —Мой отец мёртв — ровно ответил Германия. — А я здесь и пытаюсь помочь. —Помочь? — Дания снова вскочил. — Чем ты помогаешь? Тем, что скрывал существование этого... этого монстра почти восемьдесят лет? —Он не монстр. — Голос Германии дрогнул, но он взял себя в руки. — Он был ребёнком. Таким же, как и я. И если бы я мог выбрать, я бы никогда его не бросил. —Но ты бросил — тихо сказала Норвегия, и в её голосе не было зла — только констатация факта. Германия закрыл глаза. —Да. "Бросил". И буду жалеть об этом всю жизнь. Польша сжала его руку под столом. —Хватит — сказала она громко. — Мы все здесь устали. Мы все на нервах. Но нападками на Германию вы ничего не добьётесь. Он такой же заложник ситуации, как и все мы. —Заложник? — усмехнулся Великобритания — Удобная позиция. —А вы бы что делали на его месте? — вдруг подал голос Китай, который до этого молча сидел в углу. — Если бы твой отец приказал тебе скрывать младшего брата? Если бы тебе было десять лет, и вокруг была война? В зале снова стало тихо. —Мы все здесь знаем, что наши родители не были ангелами — продолжил Китай. — У каждого из нас есть скелеты в шкафу. Просто у Германии этот скелет оказался живым и явился на собрание. Россия нервно хихикнул. —Ладно — вздохнул Нидерланды. — Допустим, мы приняли факт его существования. Что дальше? —Дальше? — переспросила Франция. — Дальше мы должны решить, как с ним быть. Он теперь официально признан. У него будет своя территория. Свой голос. Своё место в этом мире. —Место, которое могли бы занять наши дети — буркнул Финляндия из задних рядов. —Финэст, что ли? — усмехнулась Бельгия. — Ты серьёзно сейчас об этом? —А что? Он старше всех остальных детей! — возмутился он. —Он младше Советского Рейха на шестьдесят лет, — холодно заметил Китай. — Так что не надо. —Дело не в возрасте! — Дания снова вскочил. — Дело в том, что этот... этот гибрид... он же непредсказуем! Мы не знаем, на что он способен! Не знаем, чего от него ждать! —Судя по тому, что рассказали кураторы — вмешалась Швеция — он способен защищать. Даже ценой себя. —Защищать? — Дания фыркнул. — Он чуть не убил человека! —Который стрелял в детей — тихо сказал Россия — В том числе по факту, твоего племянника, между прочим. Дания открыл рот и закрыл. —Германия. — начал Росс. — Германия. — начал Росс, и его голос прозвучал неожиданно мягко для этого зала. — Ты как? Германия поднял голову. Вопрос застал его врасплох — за весь вечер никто не спрашивал его как он, кроме Польши. Только что случилось, что помнит, что скрывал. —Я... — Он запнулся. — Не знаю. Я думал, он мёртв. Все эти годы... я был уверен. Россия кивнул, принимая это без лишних слов. —Я понимаю. — Пауза. — Мой отец никогда не говорил о нём. Не о... Рейхе. Ни слова. Я когда его увидел, тоже подумал, что это ошибка. — Это не ошибка. — Германия сжал край стола. — Он существовал всегда. Просто... я не смог его уберечь. —Ты был ребёнком — тихо напомнила ему Польша, кладя руку ему на плечо. —Это ничего не меняет. В зале повисла тишина. Усталость накрывала всех тяжёлым одеялом. Кто-то уже откровенно клевал носом, кто-то просто молчал, уставившись в одну точку. —Ладно — Австрия поднялся с места, разминая затёкшую спину. — Предлагаю на сегодня закончить. Уже почти утро, толку от нас всё равно ноль. Завтра продолжим, когда мозги на место встанут. Возражений не последовало. Слишком много информации, слишком много эмоций, слишком длинный день. Страны начали расходиться, молча, без обычных прощаний и дипломатических улыбок. Франция устало махнул рукой и вышел в сопровождении Великобритании. Дания что-то бурчал себе под нос, но спорить больше не лез. Китай задержался на секунду, бросив взгляд на Германию, и вышел, за ним поспешила Япония, хватая со стола бумаги для своего брата и себя. Россия остался сидеть. В руке он сжимал телефон, глядя на тёмный экран. —Ты идёшь? — спросила Польша, забирая Германию. —Скоро — кивнул Росс. — Мне нужно кое-кому позвонить. Я закрою двери. Когда зал опустел, он наконец разблокировал телефон. Нашёл нужный контакт. Нажал вызов. Гудок. Ещё один. Третий. —Росс, ты немного не вовремя. —Извини, просто это касается СШРФ и итогов собрания. * * * Приборы гудели на своих частотах, создавая монотонный, гипнотический шум. Вода в трубках мерно булькала, питая замкнутую систему жизнеобеспечения. Компьютеры попискивали, отслеживая каждое изменение в показателях. Всё здесь было подчинено одному принципу: стерильность, контроль, никакой органики. Металл, пластик, стекло, керамика, материалы, которые нельзя заразить, которые не поддаются тлению. США и ООН стояли перед гигантской капсулой, больше похожей на технологический саркофаг. Организация ёжился под чёрно-белым оперением, стараясь держаться ровно, но каждое пёрышко выдавало его напряжение. То, что они оживили, смотрело на них из-за толстого стекла, и этот взгляд заставлял воздух в комнате густеть. Третий Рейх, собственной персоной. Его лицо на долю секунды исказилось: удивление, быстрая оценка ситуации, лёгкое недоумение. А потом, словно щёлкнул внутренний переключатель, черты расслабились, приняв знакомое, лениво-насмешливое выражение. Он был в ловушке. Но это не значило, что ловушка не могла стать сценой. —Вот так сюрприз! — его голос, прошедший через динамики, звучал неестественно чисто, лишённый хрипотцы, но интонации остались прежними. — Соединённые Штаты Америки, собственной персоной! Давненько не виделись. А это что за птенчик с тобой? Местный защитник? — он прищурился, разглядывая ООН. — Когда я его видел в последний раз, он был таким… — он изобразил рукой жест, показывающий что-то маленькое, — ма-а-а-аленьким! А теперь вон как вымахал. Сколько времени-то прошло? Десять лет? Двадцать? А может, целый век? — его губы растянулись в ядовитой улыбке. США невозмутимо потер переносицу, поправляя очки, а затем и вовсе убрал их в нагрудный карман. —С твоего последнего пробуждения прошло 60 лет, Рейх. Мы здесь не для светской беседы. Нам нужно задать тебе несколько вопросов, и— —60! — перебил Рейх, его глаза расширились от театрального изумления. — Ого! Почти век! Полжизни человека! — Он рассмеялся, но смех был коротким, рваным. — Рассказывай, США! Кто помер? Кто народился? Как там мой родимый Герман? Ах да, простите, не Германия, а ФРГ и ГДР! Как они, бедняжки, справляются с разлукой? — слова сыпались быстро, он не давал вставить и слова, но в этом не было паники. Это была тактика: прощупать, узнать, вывести из равновесия. Его глаза загорались всё ярче, в них заплясали серые искры. — А Совет? — это имя он выделил интонацией, словно смакуя его. — Всё ещё играет в свои детские игрушки? «Коммунистическая дружба», «мировая революция»? Водит хороводы с тобой и прочими европейскими простаками? —Третий Рейх! — не выдержал ООН. Его крылья нервно расправились, перья встали дыбом, делая его похожим на разъярённого филина. — Мы знаем про Советского Рейха! Нам нужны ответы! Что произошло между тобой и Советским Союзом в ту ночь, в 1944 году?! —ООН, спокойно. — США мягко, но настойчиво положил ладонь на плечо Организации, придерживая его. А затем перевёл взгляд на капсулу и замер. На лице Рейха не осталось и следа от ехидной ухмылки. Оно превратилось в маску. Не гнева, не боли, чего-то более глубокого, древнего. Его глаза стали до ужаса холодными, такими, что, казалось, могли заморозить всю воду в трубках системы. Он смотрел не моргая, и этот взгляд, лишённый тепла, но полный страшного, сосредоточенного внимания, сковал комнату. Всё понимание того, что Рейх слаб, что он заперт, что он не может причинить вреда, рассыпалось в прах под этим взглядом. Ноги становились ватными, а в груди появлялся липкий, холодный ком. Такое же ощущение мелькнуло, когда в зал ООН вошёл Советский Рейх. Даже от него, с его тяжелой аурой, не исходило такой концентрированной, первобытной угрозы. — Я не понимаю, о чём вы, — наконец выдохнул Рейх, и напряжение схлынуло так же внезапно, как и возникло. Он снова обмяк, откинувшись на невидимую опору внутри капсулы. — Кто такой Советский Рейх? Что за имя… нелепое. Вы разбудили меня после шестидесяти лет, чтобы задать **этот** идиотский вопрос? — он зевнул, театрально прикрывая рот. — Если да, то я, пожалуй, посплю дальше. Тут уютно, булькает приятно. — Рейх. — США сделал шаг вперёд, его голос приобрёл твёрдость металла. — Я расскажу тебе всё, что произошло за эти шестьдесят лет. Каждую войну, каждую смерть, каждый союз. Но взамен я хочу знать события того дня. Только правду. Он замолчал, давая словам осесть в воздухе. — Ты ведь хочешь знать, что стало с твоим сыном. Третий Рейх прищурился. Серые звёздочки в глазах Аме медленно вращались, втягивая в себя свет. Он смотрел на США долго, изучающе. Он видел эти глаза тысячи раз. В детстве, когда Веймар пыталась выторговать у Америки послабления по Версалю. В зрелости, когда их пути пересекались на конференциях, в сложных дипломатических танцах. Они никогда не были союзниками, но они были равными. Они понимали игру. США не был истеричным моралистом, как некоторые. Он был прагматиком. Ему можно было доверять ровно настолько, насколько выгодно было это доверие. И сейчас им было выгодно говорить. Рейх не держал зла на заточение. За эти годы, проведённые в темноте и забвении, он не просто спал, он копил. Копил силы, копил мысли, копил план. И каждая крупица энергии, которую у него высасывали, оставляла микроскопический след, который, сложись вместе, давали ему знание о системе. Теперь план начинал приходить в движение. Нужно было лишь подыграть. —Хорошо, США. — его голос звучал почти дружелюбно. — Но ты первый. Я слушаю. —США, стой! — ООН дёрнулся, его перья снова встопорщились, и несколько мелких пёрышек, выбившись из общей массы, тихо спланировали на пол. — Это опасно! Мы не можем выдавать ему информацию! Какой шанс, что он ответит тем же?! —Эй, ООН — пропел Рейх, склоняя голову к плечу с неестественной, птичьей грацией. — Ты какой-то нервный. Не трясись так, а то все пёрышки растеряешь. — Он усмехнулся, заметив, как дёрнулось крыло Организации. — Я всегда держу слово. В отличие от некоторых. А тебе, мелкий, этого не понять. ООН скрипнул зубами так, что звук, наверное, был слышен даже сквозь шум приборов. Его крылья дёрнулись, но он промолчал, лишь сверля Рейха взглядом, полным плохо скрываемой ненависти. США устало потёр лицо ладонями, словно снимая невидимую маску усталости, и начал рассказ. Голос его был ровен, факты выверены. Говорил, что было после 1946. Он говорил о падении Берлинской стены, о воссоединении Германии, о том, как ФРГ и ГДР, две разделённые половины, снова стали единым целым, Германом, который вырос и теперь вполне успешно справляется со своей ролью. (О том, что Германия встречается с Польшей и у них есть ребёнок, США тактично умолчал, это была не та информация, которой стоило делиться с Рейхом). Он рассказал о войнах в Югославии, о том, как распадались старые союзы и создавались новые, о технологическом прогрессе, о новых угрозах. Рейх слушал с жадным, почти голодным интересом. Его глаза блестели, впитывая каждое слово, каждую деталь. Он кивал, хмыкал, иногда позволял себе короткие, едкие комментарии. —Погоди, погоди — прервал он, когда США перешёл к событиям двухтысячных. — Ты упустил самое главное. Самое интересное. США запнулся. Он прекрасно понял, что именно упустил. Да... СССР — выдохнул он, отводя взгляд в сторону. — У Союза появился преемник. Россия. А сам Союз прекратил своё существование как государство 26 декабря 1991 года. А 31 декабря... — он сделал паузу, подбирая слова. — Тридцать первого декабря СССР умер как личность. Его душа... прекратила существование. Полностью. Россия унаследовала его силу, но сам он... исчез. Тишина стала абсолютной. Даже приборы, казалось, притихли, ожидая реакции. ООН с опаской перевёл взгляд с США на Рейха. Тот замер. Его плечи начали мелко подрагивать. Голова опустилась, скрывая лицо. США на мгновение почувствовал что-то похожее на… сочувствие? Неужели? А потом комнату озарил смех. Он был громким, пронзительным, рвущимся из самой глубины лёгких. Рейх откинул голову назад, почти до хруста позвонков, и смеялся. Смеялся, мотая головой из стороны в сторону, дёргая ногой в такт какому-то внутреннему ритму. Это был смех психа, смех человека, который только что выиграл джекпот в аду. —Я говорил! — выкрикнул он, когда воздух в лёгких закончился, и резко, со всей силы, ударил кулаками по стеклу капсулы. Толстое, бронированное стекло даже не дрогнуло, но звук удара заставил ООН подпрыгнуть. — Чёрт! Сдох! Сдох, уродец! — он перевёл дыхание, всё ещё сотрясаясь от внутреннего смеха. — Сколько же он прожил? Как страна 69 лет? Как личность, 80? — он прищурился, явно производя подсчёты в уме. — Ха! Попал в человеческие рамки. Смешно. Он выдохнул, успокаиваясь, но в глазах всё ещё плясали бесенята. —Жалко — вдруг добавил он, и в голосе проскользнула странная, ледяная нотка. — Жалко, что я не видел его лица. Не видел, как гаснет этот золотой свет в его глазах. Как он понимает, что проиграл. Что его мечты, всего лишь сны. — Он перевёл взгляд на США, и в этом взгляде не осталось ни смеха, ни тепла. Только холодная, расчётливая злоба. — Вы заперли меня здесь. Лишили меня этого зрелища. И за это… я вам никогда не прощу. Телефонный звонок прозвучал как выстрел. Америка вздрогнул, едва не выронив аппарат, и в панике нажал кнопку принятия вызова, даже не глядя на экран. Палец соскользнул, и динамик разразился треском. —Россия? — прошептал он, увидев имя на дисплее. — Ты не вовремя… —Прости, — голос в трубке звучал встревоженно. — Это насчёт СШРФ. Итогов собрания. Нужно срочно обсудить. —Итоги подождут! — зашипел США, бросая быстрый взгляд на капсулу. — Что с СШРФ?! — бросил США и, махнув ООН рукой — следи! — поспешно выскользнул за дверь, прикрывая её за собой. Организация сглотнул. Он остался один на один с Ним. Тяжело сглотнув, он повернулся к капсуле, стараясь выглядеть максимально внушительно. Рейх спокойно перевёл на него взгляд, и на его губах заиграла лёгкая, почти ласковая улыбка. —Кто такой СШРФ? — мурлыкнул он. — Что за новое имечко? Рассказывай, птенчик. —Я… я ничего тебе не скажу! — выпалил ООН, но голос его предательски дрогнул. — Мы и так слишком много рассказали! Теперь твоя очередь! —О, да ты что? — Рейх склонил голову набок, и его взгляд упал на пол. Там, на безупречно чистом кафеле, лежало несколько мелких перьев, выпавших из крыльев ООН во время его нервной встряски. Улыбка Рейха стала шире. Намного шире. — Даже не подождём твоего старшего товарища? —Нет! — ООН попытался взять себя в руки. — Чем быстрее мы закончим, тем лучше. Ты продолжишь тут гнить, как тебе и положено, а мы уйдём и будем жить дальше. Без тебя. —Как жестоко — голос Рейха стал вкрадчивым, почти нежным. — А я помню тебя совсем другим. Таким милым, добрым мальчиком. —Прекрати! — ООН вскипел, его крылья снова агрессивно распахнулись, поднимая в воздух новые перья. — Я появился на свет уже после твоей «смерти»! Так что не смей говорить так, словно видел, как я рос! —А тебя это так бесит? — промурлыкал Рейх, наблюдая за кружащимися в воздухе перьями, как кот за стайкой воробьёв. — Ай-яй-яй… Организации не следует проявлять таких эмоций. Ты же ООН. Беспристрастный арбитр. Хранитель мира. —Я не просто Организация! — выкрикнул ООН, и его голос сорвался на фальцет. — Я тоже личность! —Тц — Рейх скривился, изображая скуку. — Все вы об одном. «Личность», «чувства», «я не просто инструмент»… — он понизил голос до заговорщицкого шёпота. — А знаешь, что с такими, как вы, делают? ООН открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он вдруг осознал, что его перья, те, что выпали и теперь тихо кружились в воздухе, подхваченные потоками вентиляции, начали вести себя странно. Они не падали на пол, а медленно, словно притягиваемые невидимым магнитом, плыли в сторону капсулы. А какие-то в сторону вентеляции. —Что… — прошептал он. Рейх улыбнулся. Это была не та улыбка, которой он встречал США. Это была улыбка акулы, почуявшей кровь. —Спасибо за подарок, птенчик, — ласково сказал он, и его пальцы, прижатые к стеклу изнутри, шевельнулись, словно дирижируя оркестром. Перья коснулись стекла капсулы. И в то же мгновение по прозрачной поверхности побежали тёмные, стремительные трещины. Нет, не трещины, это гниль прорастала изнутри, питаемая органикой, которой так боялись создатели этой стерильной тюрьмы. Стекло, рассчитанное на любые физические воздействия, не выдержало магии, атакующей саму его структуру. Оно не разбилось, оно растворилось, превращаясь в мутную, бесформенную массу, стекающую на пол. ООН отшатнулся, издав горлом сдавленный звук. Вода из разгерметизированной капсулы хлынула наружу, смешиваясь с остатками стекла и поднимая в воздух тучи пара. Приборы взбесились, завыли сирены, замигали красные лампы аварийных систем. А из этого хаоса, из воды и пара, уже выбиралась фигура. Рейх двигался с грацией хищника, которого выпустили из клетки после долгого голодания. Его тело было обнажено, мокро, на коже ещё виднелись следы от датчиков и трубок, но глаза… глаза горели тем самым ледяным, всепоглощающим огнём, который видели лишь те, кому не повезло стать его врагами. —77 лет, — прорычал он, делая первый шаг по размокшему, покрытому слизью полу. Его ступня ступила на упавшее перо, и то мгновенно почернело и рассыпалось в прах. — 77 лет я ждал, копил, планировал. И вы думали, что стекло и металл меня остановят? ООН попятился, споткнувшись о собственные ноги, и с грохотом рухнул на пол, рассыпая вокруг себя целый град перьев. Рейх даже не взглянул на него. Он прошёл мимо, как проходят мимо надоедливой мухи. Сейчас его целью был выход. А ООН... Он не смог пойти за ним. Дверь, ведущая из комнаты, была герметичной, но Рейх лишь провёл по ней рукой, и металл в месте касания покрылся ржавчиной, пошёл пузырями, а затем просто осыпался кусками трухи, открывая проход в коридор. За дверью царила паника. Выли сирены, метались люди в форме охраны, кто-то кричал в рацию, требуя подкрепления. Рейх вышел в коридор голый, мокрый, но абсолютно невозмутимый. Охранники, увидев его, замерли на мгновение, то ли от неожиданности, то ли от того холодного ужаса, который он внушал. Этого мгновения хватило. Рейх не стал тратить силы на магию, он просто шагнул вперёд, и воздух вокруг него словно сгустился, стал тяжёлым, давящим. Первый охранник, попытавшийся вскинуть оружие, вдруг закашлялся, хватаясь за горло, в его лёгкие, казалось, попал не воздух, а гнилая пыль. Второй отшатнулся сам, пятясь и натыкаясь на стену. —Умники — бросил Рейх, не останавливаясь. — Думали, что стерильность спасёт. —РЕЙХ!! — крик США, прозвучал резко, его было так чётко слышно. Немец повернулся голову, видя в другой части коридора США. Он побежал к нему. —Упс. — Рейх провёл рукой по трубе, та опасно затрещала и лопнула, выпуская огромный поток кипятка, а одновременно с этим и пара. Америка остановился, зашипев. — Знаешь, что США? Я же говорил, что держу слово. Но многое от меня не жди. — Рейх усмехнулся, смотря на бывшего коллегу. — Он меня осквернил. —Что?... — Америка его не услышал чётко, но кажется понял. — Рейх, стой!! Но немец уже ловким движением ног, скрылся в клубах пара. Немец свернул в боковой коридор, ведущий к техническому выходу, откуда доносился запах свежего воздуха и городского смога. За его спиной грохотали шаги подоспевшей охраны, но он уже нырнул в неприметную дверь с табличкой «Служебная зона». Оказавшись на лестнице, ведущей наверх, к парковке, он вдруг замер. Прямо перед ним, в углу площадки, курил какой-то мужчина в комбинезоне техника. Рядом с ним на ящике лежала аккуратно сложенная рабочая форма, видимо, готовился к смене. Идиллия. Рейх подошёл бесшумно. Меняя облик на человеческий. Мужчина обернулся, увидел перед собой абсолютно голого, мокрого, но при этом излучающего такую уверенность и опасность типа, что его лицо вытянулось, а сигарета выпала изо рта. —Одежда — коротко сказал Рейх, указывая на форму. — Быстро. Техник, не задавая вопросов, судорожно сгрёб форму и протянул ему, трясущимися руками. Рейх принял её, оценивающе оглядел. —Отвернись. Мужчина послушно отвернулся к стене, молясь всем богам, которых знал. Через минуту раздался шорох одежды, а затем, удаляющиеся шаги. —Спасибо — донёсся уже издалека насмешливый голос. — Ты мне очень помог. Даже убивать не стану. Техник рискнул обернуться. В конце лестничного пролёта маячила фигура в его собственной рабочей форме, которая сидела на незнакомце так, будто была сшита специально для него. Фигура поднялась наверх и исчезла за дверью, ведущей на парковку. А через минуту в здании взвыла пожарная сигнализация, и системы аварийного открытия выпустили наружу всех, кто был внутри, включая десятки ничего не подозревающих сотрудников и гостей. В этой толпе, смешавшись с перепуганными людьми в форме техников, охраны и офисных работников, затерялся один человек в сером комбинезоне. Он шёл спокойно, не спеша, и никто из мечущихся в панике людей не обращал на него внимания. Оказавшись на улице, он вдохнул полной грудью влажный, пахнущий бензином и выхлопами нью-йоркский воздух. Для него это пахло свободой. Рейх оглянулся на здание, из которого только что вышел. В окнах верхних этажей мелькали тени, выли сирены, мигали проблесковые маячки. —77 лет — повторил он одними губами, и в его глазах заплясали серые искры. — И ни хрена вы не изменились, господа хорошие. Он сунул руки в карманы слишком тесных для него рабочих штанов и, насвистывая старую, довоенную мелодию, растворился в ночном городе. Впереди был долгий путь, но теперь у него было главное, время, информация и свобода. А с ними он мог всё. И первым делом надо найти место, что послужит ему временным пристанищем. А дальше, будет всё ещё проще. * * * Ночь уже полностью окутала каждый закоулок Нью-Йорка. Но лишь аэропорт продолжал сверкать так же, словно день на дворе, тысячи огней, бесконечный поток людей, гул взлетающих самолётов. Здесь время не имело значения, здесь жизнь не останавливалась никогда. Машина остановилась на парковке в тени огромного рекламного щита. Остин тяжело выдохнул, сидя за рулём небольшой арендованной машины. Пальцы всё ещё сжимали руль, так сильно, что костяшки побелели. Он повернулся, смотря на сына, который сложил руки на груди и демонстративно отвернулся к окну, рассматривая своё отражение в тёмном стекле. —Клаус. Мама хотя бы знает? —Знает. Я, в отличие от тебя, всегда ей сообщаю, что хочу делать. — Голос Клауса сочился ядом, но где-то в глубине этого тона пряталась детская обида, которую годы не смогли стереть. Остин взмахнул рукой, сдерживаясь, чтобы не повысить голос сразу. Он устал. Безумно устал. Этот день вымотал его так, как не выматывали годы работы. —Сынок, твоё поведение неприемлемо. Особенно по отношению к Советскому Рейху! — Он снова посмотрел на Клауса, пытаясь поймать его взгляд. — Пойми, он тебе не друг! Ты его портишь! Ты ставишь весь этот проект под угрозу! Чёрт... Знал бы, чем это обернётся, предотвратил бы ваше знакомство. Клаус молчал. Только плечи напряглись ещё сильнее, а зубы сжались так, что на скулах заходили желваки. Остин смотрел на сына и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Этот мальчишка, его кровь, его плоть, его продолжение, сидел сейчас в двух шагах и даже не хотел смотреть в его сторону. —"Что я делаю не так?" Остин провёл рукой по лицу, стирая напряжение. В зеркало заднего вида мелькнуло его отражение, осунувшееся, постаревшее за один вечер. Он ненавидел эту свою мягкость. Ненавидел, что не может просто рявкнуть, приказать, заставить сына подчиняться. Но Клаус был не подчинённым. Он был его ребёнком. И ещё, Советский Рейх. Остин видел его сегодня. Видел, как тот смотрел на старика. Видел, как его глаза пустели, как гас свет, который едва начал появляться благодаря Клаусу. И где-то глубоко, там, куда он не позволял себе заглядывать слишком часто, шевелилось что-то похожее на жалость. Он же живой. Он же чувствует. А мы его ломаем. Но работа есть работа. Проект есть проект. Эмоции, роскошь, которую он не может себе позволить. Особенно сейчас, когда Йориков снова взял всё под контроль. —Ты его портишь — повторил Остин, но в голосе уже не было злости. Только усталость. — Он должен быть идеальным. Послушным. А ты лезешь со своей дружбой, со своим... очеловечиванием. —Очеловечиванием? — Клаус наконец повернулся, и в его глазах горел такой огонь, что Остин на мгновение отшатнулся. — Ты называешь это очеловечиванием? А что ты называешь тем, что вы с ним делаете? Дрессировкой? Ломкой? Пыткой? —Не смей! — рявкнул Остин, но тут же осёкся. Слишком громко. Слишком эмоционально. —Не смей что? — Клаус подался вперёд. — Говорить правду? Я видел его глаза, отец! Видел, как он смотрел на меня, когда мы гуляли. В них был свет! А потом пришёл ваш Йориков, и этот свет погас. Вы его убили! —Мы его спасали! — Остин ударил ладонью по рулю, и машина коротко взвизгнула сигналом. — Если бы не мы, его бы вообще не было! Его бы убили ещё в сорок шестом! А мы дали ему жизнь! Мы! —Жизнь? — Клаус рассмеялся, горько, зло, почти истерично. — Ты называешь это жизнью? Клетка, протоколы, приказы, и старик, который вынимает его душу, когда тот слишком много улыбнулся? Это жизнь? Остин молчал. Потому что возразить было нечего. Клаус смотрел на отца и чувствовал, как внутри закипает давняя, почти забытая обида. На этого человека, который всегда выбирал работу. Который всегда ставил долг выше семьи. Который развёлся с мамой и забрал его только потому, что так было положено по статусу, а не потому что хотел. —"Ты даже не знаешь меня, папа. Ты не знаешь, что я люблю, о чём мечтаю, чего боюсь. Ты знаешь только мой послужной список и мои оценки." А Рейс... Рейс был другим. Рейс слушал. Рейс смотрел в глаза. Рейс улыбался, редко, но так искренне, что у Клауса сердце замирало. —Ты не понимаешь, — тихо сказал Клаус, и в этом «ты» было обращение не только к отцу, но ко всем взрослым, которые ломали его друга. — Он не проект. Не актив. Не объект. Он человек. Вернее, он... он личность. У него есть чувства. Есть желания. Ему больно, когда его ломают. А вы... —А мы делаем свою работу, — жёстко оборвал Остин. — И твоя работа сейчас — сесть в самолёт и улететь обратно в Москву. Подальше от всего этого. —Я никуда не полечу. —Клаус... —Сказал же — НИКУДА НЕ ПОЛЕЧУ! — Клаус ударил кулаком по приборной панели так, что замигали какие-то лампочки. — Я не брошу его! Не в этот раз! Ты не понимаешь? Он мой друг! Единственный, кто вообще воспринимал меня всерьёз! Остин замер. В глазах сына он увидел то, чего не видел никогда — настоящую, взрослую решимость. Не каприз, не бунт подростка. А что-то гораздо более серьёзное. —Ты рисковал сегодня — тихо сказал он. — Вы оба рисковали. Итог ты видел. —Итог в том, что его снова сломали. — Клаус выдохнул, пытаясь успокоиться. — Но я не позволю, чтобы это продолжалось. Я что-нибудь придумаю. —Что ты придумаешь? — Остин покачал головой. — Ты один, без связей, без денег, без поддержки. —У меня есть ты — вдруг сказал Клаус, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у Остина сжалось сердце. — Но ты никогда не будешь на моей стороне, да? Повисла тяжёлая тишина. Остин хотел сказать: «Буду. Всегда буду». Хотел обнять сына, сказать, что всё наладится, что они что-нибудь придумают вместе. Но слова застряли в горле, потому что он знал - это будет ложь. Он не мог быть на стороне Клауса. Не сейчас. Не в этом вопросе. Слишком много поставлено на карту. Слишком многое зависит от послушания Советского Рейха. —Я люблю тебя, сын — тихо сказал он вместо всего этого. — Поэтому прошу: уезжай. Пока не поздно. Клаус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А потом кивнул. —Хорошо. Я уеду. Остин выдохнул с облегчением. Слишком рано. —Дай мне пять минут — Клаус открыл дверь. — Куплю воды в автомате. В горле пересохло. —Я схожу. —Сиди, пап. — Клаус уже выходил. — Ты за рулём, устал. Я быстро. Дверь захлопнулась. Остин смотрел, как сын идёт к терминалу, как его фигура растворяется в толпе. —"Всё будет хорошо" — подумал он. — "Он успокоится, улетит, а завтра мы всё уладим." Он ждал пять минут. Десять. Пятнадцать. Вышел из машины, заглянул в терминал, обошёл автоматы с водой. Клауса нигде не было. А потом Остин заметил камеры хранения. И вспомнил, что у сына было две сумки — одну он оставил в машине, а вторую... Вторую он нёс с собой. —Чёрт! — Остин ударил кулаком по стене(о чём сразу пожалел и болезненно пропищал), привлекая внимание прохожих. — Чёрт, чёрт, чёрт! Он знал этот взгляд сына. Знал эту решимость. И должен был догадаться раньше. Клаус не собирался в Москву. Он собирался спасать друга. И Остин не знал, радоваться ему этому или ужасаться.