Дитя Прошлого

Утро в Нью-Йорке наступало быстро. Город снова оживал, машины начинали гудеть, разные магазинчики и конторы открывались, люди спешили по своим делам. Атмосфера была довольно приятной, если смотреть с правильной стороны. Много плюсов, много красивых вещей. Однако, с плохой точки зрения, где-то в переулке кого-то прирезали, бомжи выходили из-под мостов, чтобы прожить очередной день и не помереть от болячек, а зависимые искали дозу. Но не стоит думать, что Нью-Йорк единственный такой. Нет. У всех стран и городов существуют подобные проблемы, просто у многих устоялось именно такое мнение об этом городе. Двери номера открылись. Советский Рейх сразу открыл глаза, принимая сидячее положение. Он смотрел на людей в костюмах, которые спокойно зашли к нему и стали что-то раскладывать в своих сумках, документы, планшеты, какие-то папки. Рутинное утро. Рутинная жизнь. —Доброе утро, Советский Рейх — коротко поприветствовал его сонный Остин. Под глазами мужчины залегли тени, похоже, он вообще не спал этой ночью. Он сразу начал зачитывать расписание на специальном планшете, водя пальцем по экрану: —Сегодня у тебя состоится встреча с представителями экономического комитета ООН. Затем надо будет посветить личиком перед журналистами у главного входа. Скорее всего, тебе будут задавать вопросы, не отвечай, это запрещено. Просто улыбайся и проходи. Дальше, встреча с делегацией из Латинской Америки. Потом короткий ланч в машине. После обеда, визит в штаб-квартиру ООН за очередной печатью. Затем подписание бумаг с представителями Европейского Союза. И ещё одна короткая встреча с японской делегацией по вопросам культурного обмена. Советский Рейх молча слушал Остина, сложив руки вместе. Затем встал с кровати и начал одеваться в такой же официальный костюм, который был у него на все случаи жизни, только для официальных встреч и для идеальной картинки. Чёрный, строгий, без единой пылинки. —После всех этих встреч тебе надо будет подписать ещё несколько бумаг заочно, зарегистрировать свою электронную подпись. И снова посетить штаб-квартиру ООН ради получения ещё одной печати. А Остин всё продолжал и продолжал говорить, равномерно, спокойно, быстро. Советский Рейх улавливал каждое слово и запоминал. Бюрократия... Но без неё никак. Если бы не было бюрократии, не было бы и мира. Наверное. —Ну и в конце концов, остаётся время на себя. — Остин пролистнул дальше. — И тут уже сэр Йориков расписал твои занятия. Обучение португальскому языку. Спортивная тренировка. Скорость печати. Тренировка по распознаванию актёрской игры. Политология. История дипломатии. И перед сном, час медитации для ментальной устойчивости. СР выдохнул и прикрыл глаза. Весь день забит. Ни минуты не продохнуть. Ну и ладно. Главное, всё держать в идеале. Пока люди снова не отступят назад. Пока не появится возможность... возможность что? Он уже не помнил. —Ты будешь завтракать? — спросил Остин, отвлекаясь от планшета. —Нет. Я не нуждаюсь в завтраке. Давайте начнём работу. — холодно произнёс Советский и посмотрел на Остина. Тот сглотнул и кивнул. Работа началась. Сначала они поехали в одно место, посидели час там, поговорили с нужными людьми. Поехали потом в другое, история повторилась. И так кучу раз, мотаясь с одного края города на другой. И вечно попадая под камеры репортёров, которые следовали по пятам, как стая голодных псов. Советский Рейх делал всё так, как говорили ему. Вежливая улыбка. Серый взгляд. Лёгкое пожатие рук. Всё вычурно до идеала. Штаб-квартиру ООН они посетили только после обеда. Там особо долго не пробыли, лишь пара печатей, и готово. Но на мгновение Советский Рейх остановился, когда в очередной раз посмотрел на картину в одном из коридоров. Стран-победительницы во Второй Мировой Войне стояли рядом друг с другом. А на переднем плане, два маленьких ребёнка. ФРГ и ГДР. Их взгляды были тусклыми, полными боли и страха. Да и у взрослых стран взгляд не был счастливым. Он был... потухшим. —Советский Рейх. —Иду. Картина осталась позади. Как и попытки растормошить своё прошлое. * * * —ГДР! А ну стой!! —Не догонишь! Не догонишь! Вдоль Берлинской стены бежал маленький мальчишка в пионерском галстуке, держа в руках шапку одного из вояк. Солдаты расступались, когда мимо них проносились две страны. Вокруг царил покой. Весна была тёплой, но не настолько, чтобы снимать верхнюю одежду. Люди спокойно ходили где-то вдалеке, не приближаясь к запретной зоне. Знали, проблем не оберёшься. Советский Союз гнался за ГДР, вытягивая длинные руки в сторону хитрого ребятёнка. И когда расстояние стало достаточно маленьким, схватил мальчишку и поднял его под радостный визг. —Нет, не честно!! —Всё честно! — СССР рассмеялся, держа того на руках и по-отечески щекоча, под детский смех. — Давай вернём шапку товарищу солдату. —Ну, ладно... ( Они не спеша направились вдоль стены. Она была ещё на этапе строительства, поэтому сквозь решётку можно было увидеть Западную часть Берлина. И знаете, как это бывает, когда что-то закрытое, запрещённое, кажется не страшным, а наоборот, привлекательным и интересным. Таким, что хочется туда поскорее попасть. Но... запрещено. Теперь запрещено. ГДР с грустью смотрел на ту сторону. Он знал, где-то там его брат. И кто знает, что он там делает? Любят ли его? Балуют? Играют? Или посадили за работу, как взрослую страну? Мальчик уткнулся в плечо СССР, грустно хлопая глазками. Он знал, его приёмный отец не сам принял решение о постройке этой стены. От его слов ничего не зависело. Так решили люди. И он вынужден слушаться. Но всё равно грустно. —Вот ваша шапка. —Спасибо вам большое, товарищ СССР. —Да ладно. ГДР, что нужно сказать дяде? Восточная Германия медленно повернул голову, шмыгнув носом, и посмотрел на молодого солдата. Тот спокойно смотрел на мальчишку. Но взгляд... Взгляд всё равно казался страшным. —П-простите меня... Пожалуйста... —Да ладно, ничего страшного. — Солдат вежливо улыбнулся. СССР посмотрел на ГДР, а тот снова отвернулся, вжимаясь лицом в чужое плечо. Союз выдохнул и похлопал ребёнка по спине. Отдал какой-то приказ солдату и спокойно пошёл в сторону свободной улицы, чтобы наконец сесть в машину. —А НУ СТОЯТЬ! —ДЕРЖИТЕ ЕГО!! Крики за спиной раздались неожиданно, как и несколько выстрелов. ГДР вскрикнул от испуга и зажмурился. А Союз резко обернулся, видя, как через свободную часть перебегает молодой парнишка. Но, на удивление, бежал он не от Востока, а от Запада. Такое было неожиданно. Совет поставил ГДР возле машины. —Стой тут. — И ускорил шаг, чтобы остановить солдат. Маленький Герман смотрел, как солдаты тут же поджимают головы к плечам и отходят в стороны. И как бы он ни хотел послушать папу, интерес всё-таки пересилил страх. Он побежал следом. Парень перепрыгнул через очередной бетонный шлакоблок и зацепился ногой за самый край. Рухнул на землю, ободрав руки и ударившись коленом. Почти сразу к нему подскочили солдаты и скрутили, прижав к земле. Никому нельзя пересекать границу. Парню просто повезло не попасть под пули. —Да стойте, кому говорю! Отпустите парня! — СССР вышел вперёд, отводя людей в стороны. Голос резок, как резьба по металлу. Солдаты расступились. Парень, кряхтя и отдышавшись, резко поднял голову. Смотрел на Советского Союза снизу вверх. Голубые глаза поблёскивали какой-то надеждой и новым светом. —Парень... Ты в порядке? Что-то случилось? — взгляд Союза был мягким, но по-своему холодным. Грубые черты лица могли оттолкнуть. Да и не каждый же день видишь само воплощение страны! —Я... Я... — парень не мог выдавить из себя ни слова, лишь смотрел на СССР. —Ладно, давай вставай. — Совет взял его за руку и подтянул, поднимая. — А теперь спокойно, почему ты так рискнул своей жизнью? Что тебя заставило перебегать границу? —Мне... Я... — Парень мямлил что-то под нос и расчёсывал ногтем кожу на пальце, пока на том месте не появилось покраснение. Союз не торопил его. Он относился к людям, особенно к гражданским, с особой теплотой. Это ведь его люди. Но здесь была другая сторона, другие люди... Ситуация была сложной. И тут к этим двоим подошёл солдат, отдав честь: —Товарищ СССР, только что мне сообщили с той стороны. Опекуны пацана хотят его забрать. Говорят, что он психологически не здоров, и просят прощения. — Солдат посмотрел на другую сторону моста. Там, помимо солдат другой стороны, были и люди в костюмах, выглядывающие сквозь решётку. —Да? — Союз тоже посмотрел в ту сторону, а затем вновь на парня. Тот весь сжался и побледнел, складывая руки вместе. Губы дрожали. Он протянул руку, чтобы коснуться СССР, но та замерла на полпути. Совет понимал, тут что-то не так. —Парень, послушай. Если тебе нужна помощь, ты только скажи. Я могу позаботиться о том, чтобы ты стал гражданином ГДР. Если тебя как-то мучают твои... Опекуны. Опекуны ли они вообще? Он смотрел на парня, а тот смотрел в пол, сглатывал. И снова поднимал голову, встречаясь взглядом с Союзом. Он выглядел напряжённым, но с огромным желанием получить помощь. —Они... Я... Я ваш-! —Всё хорошо? Голос маленького мальчика прервал его. Парень уставился на ГДР. Тот стоял возле Советского Союза, ухватившись за его пальто. —ГДР, я же попросил тебя быть возле машины. — СССР глянул на ребёнка и положил руку ему на голову, трепля по волосам. —Прости, просто если это связано с человеком, перебежавшим через... "границу", я должен знать. —Говоришь уже как полноценный взрослый. — Союз усмехнулся. — Сейчас, ГДР. Погоди, тут я интересуюсь у молодого человека, нужна ли ему пом...ощь... СССР посмотрел прямо и удивился. Никого. Повернул голову в сторону моста. Парень уже шёл обратно к западному Берлину, пока его вели оба солдата. Что же он хотел сказать? Его зажатый вид... Всё это было странно. Хотя, может ли Союз быть уверен, что парню нужна помощь? Может, он действительно психологически болен? — Ладно... Видимо, дальше тут и без нас справятся... —Прости, что прервал. — шепнул ГДР. —Ничего страшного. Я лишь надеюсь, что с парнем всё будет хорошо. Союз снова взял ГДР на руки, посмотрел на солдат. Те молчали. У них была своя работа. И снова в сторону моста. Парень не обернулся и скрылся в густом тумане. Так же неожиданно, как и появился. . . . —Советский Рейх, ты что такое вытворяешь!? Смеешь ставить всё под угрозу!? — злобное шипение молодого Йорикова ударялось об стены узкой комнаты, где по бокам стояли люди в костюмах американского происхождения. Их лица были каменными, глаза пустыми. Они смотрели на происходящее, как на рутинную работу. —Нет! Нет! Я просто... Я просто хотел его увидеть!! — СР увернулся от летящего в него бильярдного шара. Тот с глухим стуком врезался в стену позади, оставляя вмятину в гипсокартоне. Йориков медленно подошёл к нему. В его руках был ещё один шар, тяжёлый, восьмёрка, чёрный. Он вертел его, как жонглёр, наслаждаясь моментом. —Увидеть? — Голос старика сочился ядом. — Ты хотел увидеть его? Советского Союза? СР прижался спиной к стене, тяжело дыша. Ему было всего 21, что по человеческим меркам, что по меркам страны, но даже так, он был ещё ребёнком, сломленным и напуганным. Он смотрел на этого человека и не понимал, почему тот так зол. Почему нельзя просто пойти и посмотреть на того, кто является его вторым родителем! —Я... я просто хотел посмотреть, как он выглядит, — выдохнул СР. — Он же... он же мой... —Твой кто?! — Йориков резко наклонился к нему, схватив за подбородок. — Ты вообще понимаешь, кто ты такой? Ты ошибка! Недоразумение! То, чего быть не должно! СР дёрнулся, но хватка была стальной. —Советский Союз даже не знает о твоём существовании — прошипел Йориков ему в лицо. — И если узнает, что, думаешь, обрадуется? Думаешь, обнимет тебя, назовёт сыном? Глаза мальчика наполнились слезами, но он сдержался. Не заплакал. Нельзя. —Он... он бы понял — прошептал СР. — Он же... он хороший. Я видел. Я видел, как он с ГДР... как он... —Ах, ты видел? — Йориков рассмеялся, сухо, страшно. — Ты видел картинку. Представление. А знаешь, что было на самом деле? Он отпустил подбородок и отошёл на шаг. Люди в костюмах переглянулись, но никто не вмешивался. —Советский Союз машина — продолжил Йориков. — Такая же, какой должен стать ты. У него нет чувств. Нет привязанностей. Есть только долг. И если он узнает, что ты существуешь, что, думаешь, он сделает? СР молчал, сжав кулаки. —Он расскажет это людям, а они в свою очередь прикажут тебя уничтожить! А это будет очередной конфликт между двумя государствами! Ты хочешь, чтобы была ещё одна война!? — выплюнул Йориков. — Ведь ты угроза. Ты доказательство его слабости. Его ошибки. А ошибки не имеют права на существование. Ты это знаешь, да? Тебе отец твой, Рейх, это ещё в колыбели объяснил? СР вздрогнул. Рейх. Тот день. Пистолет у виска. Холодный металл на коже. —Д-да — выдавил он. — Я знаю. —Знаешь, но не понимаешь — Йориков присел перед ним на корточки, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на... жалость? Или просто удовлетворение от хорошо выполненной работы. — Слушай меня внимательно, мальчик. Если ты ещё раз попытаешься сбежать, если ещё раз подойдёшь к кому-то из стран без разрешения, если ещё раз посмеешь проявить эту свою... душу... — Он сжал пальцы, изображая, как ломает что-то хрупкое. — Я не просто накажу тебя. Я сделаю так, что Советский Союз узнает. Лично. Я приведу его сюда и покажу ему, какой позорный кусок истории выполз из его ошибки. СР побелел. —И знаешь, что он сделает? — Йориков наклонился ещё ближе. — Он не будет тебя жалеть. Он не будет плакать. Он просто... сотрёт тебя. Как стирают пыль. Как уничтожают улики. Потому что ты, улика, мальчик. Доказательство преступления, которого не должно было быть. —Я... я не... — СР задыхался. Слова застревали в горле. —Ты никто — отрезал Йориков, вставая. — Ты проект. Ты актив. Ты собственность. И чем быстрее ты это поймёшь, тем меньше боли будет в твоей жизни. Он разжал пальцы, и бильярдный шар с глухим стуком упал на пол, покатился под ноги одному из охранников. —Уведите его — бросил Йориков, отворачиваясь. — И следите, чтобы больше никаких самоволок. Если ещё раз, пеняйте на себя. Сильные руки схватили СР за плечи, потащили к выходу. Он не сопротивлялся. Не мог. Внутри всё вымерло. "Он не захочет меня видеть. Он не захочет знать. Я - ошибка. Я - позор. Я - ничто." Эти слова въедались в душу, как кислота, выжигая всё живое, что только начинало там прорастать. Дверь захлопнулась. Йориков остался один в комнате, глядя на вмятину в стене от бильярдного шара. —Дурак — прошептал он себе под нос. — Они все дураки. Думают, что можно сохранить человечность в таком мире. Он вздохнул и вышел, оставляя комнату пустой и тихую. Только шар, чёрная восьмёрка, так и остался лежать посередине пола, как напоминание о том, что в этой игре всегда есть проигравшие. * * * Машина подскочила на кочке, резко, неожиданно, и Советский Рейх распахнул глаза, словно его выдернули из глубокой воды. Ладонь сама потянулась к лицу, потирая щёки, лоб, переносицу, будто это могло стереть то, что он только что видел. Да уж. Вот это накатило. Он покосился на Остина. Тот сидел рядом, сосредоточенно перебирая бумаги, и что-то недовольно бормотал себе под нос, гортанное, рубленое немецкое «Verdammt», «Scheiße», «was ist das denn wieder». Советский Рейх понимал каждое слово, но не вслушивался. Если Остин говорил не вполголоса, а так, будто разговаривал сам с собой, значит, его это не касалось. Можно было не напрягаться. Он снова повернулся к окну. За стеклом проплывал Нью-Йорк, яркий, шумный, чужой. Город, который никогда не спит, который продаёт мечту и разбивает её на том же углу, где минуту назад обещал вечное счастье. Город, где каждый сам за себя. И где даже страны становились просто людьми, чтобы спрятаться от тех, кого должны были вести за собой. В голове снова заскреблись обрывки воспоминаний, они пришли слишком резко, слишком ярко, хотя внутри, там, где раньше была душа, теперь зияла пустота. Йориков вынул её, упаковал, спрятал. Но отголоски остались. Подследственный эффект после десятилетий существования в статусе «неофициальной» страны. Тело помнило то, чего больше не могла чувствовать душа. Или то, что когда-то чувствовала. Он не хотел возвращаться туда. Но воспоминания накатывали сами. Тогда был 1965 год. Западный Берлин. Тогда он был ещё маленьким. Не по годам серьёзным, не по статусу, безмолвным. Опекуны водили его по улицам, как дрессированную зверушку, тыча пальцем в каждую витрину, в каждый флаг, в каждую вывеску. «Вот здесь, видишь? Цивилизация. Культура. А там, на Востоке пропаганда. Коммунистические твари. Отсталые русские. Ты понял?» Советский Рейх молчал. Он научился молчать раньше, чем говорить. Молчание было безопасно. Молчание не наказывали. Он смотрел на аккуратные улочки Западного Берлина, на вылизанные фасады, на флаг ФРГ, что полоскался на ветру с самодовольством сытого человека. Всё здесь было правильным. Всё здесь было их. А потом он покосился на Восток. И сердце пропустило удар. Силуэт. Знакомый. До боли, до дрожи в коленях. Тот, кого он знал по фотографиям, по новостным сводкам, по тем редким, украденным моментам, когда удавалось увидеть его издалека. Тот, чьё лицо он мог узнать из тысячи. Советский Союз. Отец. Он был там. В нескольких метрах. Живой. Настоящий. Что-то щёлкнуло в груди, механизм, который должен был быть давно сломан, но вдруг заработал. Ноги рванули вперёд раньше, чем мозг успел приказать им остановиться. Догнать. Коснуться. Обнять. Спрятаться за его спиной. Хоть раз, почувствовать, что есть кто-то, кто защитит. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он бежал, не разбирая дороги, не слыша криков за спиной, не видя ничего, кроме этого силуэта, что маячил впереди, такой близкий и такой недосягаемый. Но слова не пришли. Они застряли в горле, превратились в ком, который душил, не давая сделать вдох. А страх подкатил к сердцу, сжал его ледяными пальцами, заставил замереть на месте, когда до отца оставалось всего ничего. А что, если он отвернётся? А что, если не узнает? А что, если узнает и уничтожит? Он не знал, как отреагирует Союз. Не знал, что будет дальше. И эта неизвестность была страшнее любого наказания, страшнее побоев, страшнее всего, что он уже пережил. Ноги остановились сами. Тело больше не слушалось. А потом он увидел ГДР. Восточная Германия стоял в нескольких шагах, такой же, но другой. Изнанка. Отражение в мутной воде. И сердце снова сжалось, но теперь, тупой, ноющей болью, от которой хотелось согнуться пополам. Германия. Брат. В тот момент он должен был быть взрослым. Официальным. Цельным. Но деление души не прошло бесследно, это было видно во всём: в том, как он стоял, чуть ссутулившись, будто под тяжестью невидимого груза, в его глазах, тех самых, голубых, но каких-то потухших, словно цвет выцвел на солнце. Флаг изменился, и это было неправильно. Всё было неправильно. Советский Рейх не знал, что делать. Что говорить. Как на это реагировать. Он только и мог, что смотреть, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Руки тряслись. Мелко, противно, так, что он сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль перекрыла этот позорный страх. Потом его схватили. Опекуны, красные, запыхавшиеся, злые, вцепились в плечи, дёрнули назад, что-то зашипели на ухо, но он уже не слышал. Он смотрел на отца, который не обернулся. На брата, который не посмотрел в его сторону. И чувствовал, как внутри что-то обрывается. Снова. —«Германия…» — Советский Рейх прошептал это одними губами, не издав ни звука. Рука снова потянулась к лицу, потирая глаза, переносицу, словно это могло стереть картинку, застывшую перед внутренним взором. Тогда, в том Берлине, он винил брата. Считал, что его бросили. Избавились. Предали. Хотя ГДР был рядом, в паре метров, всего-то. Но страх оказался сильнее. Сейчас, спустя десятилетия, он понимал: у Германии не было шансов. Просто дело обстоятельств. Суматоха. Политика. Стена, которую не перепрыгнуть. Ему нет нужды ненавидеть брата. Но и любить тоже. Он ничего не чувствовал по этому поводу. Пустота. Как и везде теперь. Тогда он ушёл. Оставил тот последний шанс, возможность спастись от людей, от системы, от жизни, в которой он был просто инструментом. Просто не смог. Не нашёл в себе сил. А дальше… Дальше вроде и ничего такого. Машина затормозила так резко, что Советского Рейха бросило вперёд, плечо врезалось в спинку переднего сиденья, а следом удар, и Остин, не удержав равновесия, с глухим стуком приложился головой о стекло. —Что за чёрт... — выдохнул куратор, хватаясь за висок. Советский Рейх уже смотрел вперёд. Перед капотом стояли люди. Много. С десяток, не меньше. А через секунду их стало ещё больше, они выныривали из-за машин, из подворотен, из утреннего тумана, что ещё не до конца рассеялся над улицей. Окружили. Плотно, со всех сторон. Кто-то уже навалился на дверь, раскачивая машину, кто-то полез на крышу, глухие удары, топот, звон металла. Советский Рейх скосил глаза на Остина. Тот сидел, прижимая ладонь к виску, и сквозь пальцы сочилась кровь, яркая, пугающе красная на бледной коже. Водитель замер за рулём, вцепившись в баранку так, что побелели костяшки. Ехать нельзя, задавит. Стоять нельзя, разорвут. Ручки дёргались. Стук в стёкла, глухой, настойчивый, переходящий в грохот. Голоса сливались в единый гул, и сквозь него невозможно было разобрать слов, только интонации: злость, ненависть, ликование. Советский Рейх понимал, в чём дело. Его появление до сих пор наводило суету. А Нью-Йорк - это сборище всех сфер, всех общин, всех мнений. Здесь ждали повода, и он сам приехал к ним в руки. Он не знал, что делать. Выйти? Риск. Непонятно, что будет. Остаться? Стекло не выдержит, если ударят ещё раз. Водитель уже потянулся за оружием, пальцы дрожат, глаза бешеные. Остин мотает головой, пытаясь прийти в себя. Советский Рейх подсел к куратору, осторожно поднял его голову, заглядывая в рану. Висок разбит, кровь идёт, но не фонтанирует, не смертельно. Остин будет в отключке какое-то время, но жить будет. Где-то вдалеке завыла сирена, и через секунду голос из громкоговорителя разрезал утреннюю пустоту: —Отойдите от машины! Немедленно! Люди не спешили. Лязгнул металл, кто-то принёс лом. Удар. Ещё один. Трещина поползла по стеклу, паутиной расходясь от точки удара. Водитель выстрелил, раз, другой, крики снаружи стали громче. И в следующую секунду лом вошёл в стекло по самую рукоятку, осколки брызнули внутрь, и Советский Рейх, инстинктивно закрывая лицо, почувствовал, как мелкие грани царапают кожу. Щелчок замка. Дверь распахнулась. Его схватили. Руки вцепились в плечи, в предплечья, в волосы, в воротник, поволокли наружу, выдирая из машины, как вещь, которой не жалко. Солнце ударило в глаза, и мир превратился в мешанину теней, криков, вспышек. —Отпустите! — вырвалось из горла, хрипло, зло, отчаянно. — Я сказал — отпустите! Он рванулся, выдёргивая руки, отшвыривая ближайшего, тот отлетел на асфальт, но на его месте оказались двое других. Советский Рейх мог бы справиться. Мог бы утихомирить половину этой толпы, если бы захотел. Физически мог. Но внутри, там, где должна была быть воля, зияла дыра. Страх. Он боялся снова навредить. Боялся выйти из себя. Боялся испортить себя как проект. Боялся, что Йориков снова возьмётся за него, и в следующий раз будет хуже. Хотя… Если его душа уже заперта, может ли он стать ещё более сломленным? Вспышки камер слепили, заставляли щуриться, и только через секунду он понял — это не камеры. Это газ. Слезоточивый газ. Глаза защипало, слёзы хлынули сами, нос и горло обожгло химией, и он закашлялся, судорожно хватая ртом воздух, который, казалось, стал кислотой. Он снова рванулся, оттолкнул ещё двоих, попытался вернуться к машине, но его схватили за волосы, больно, до искр из глаз, дёрнули назад, и он, потеряв равновесие, рухнул на колени. Удар в живот сложил его пополам, и мир сжался до одной точки, чёрной, пульсирующей, вязкой. Боль. Это было нормально. Люди всегда могли накинуться на страну, если не могли добраться до её правительства. Протестанты, фанатики, охотники за нацистами, сектанты, все они вымещали злость на том, кто был под рукой. Другие страны спокойно отбивались от таких наглецов, и даже наказания не было. Но у него не было души. Не было права на ошибку. И он не знал, как поступить. Осталось одно, сжаться и ждать, пока это закончится. Его снова схватили, подняли, потащили сквозь толпу. Кто-то вцепился в одежду, кто-то кинул вслед что-то тяжёлое, удар пришёлся в спину, и боль вспыхнула, разливаясь по лопаткам. Выстрелы. Ещё. Крики стали громче, а потом тише, словно он погружался под воду. Советский Рейх перестал сопротивляться. Тело двигалось само, кем-то ведомое, а он был уже не здесь. Где-то далеко, внутри себя, там, где отголоски прошлого бились о пустоту, как мухи о стекло. Всё смешалось в единый ком. И этот ком не хотел распадаться. Сейчас, как никогда, хотелось умереть. Звуки стихли резко. Словно кто-то нажал на паузу. Боль ушла не сразу, отголосками пульсировала в висках, в спине, в том месте, где рвали волосы. Но она больше не нарастала. Застыла. И мир вокруг замер вместе с ней. Советский Рейх медленно открыл глаза. Над ним нависал кулак, чей-то, чужой, сбитый в кровь о стекло или асфальт. Он висел в паре сантиметров от лица, не двигаясь, застыв в последнем движении удара. Советский Рейх сглотнул. Горло саднило от газа и крика. Всё вокруг стало серым. Не тусклым, не пасмурным, а именно серым, выцветшим, будто кто-то вынул из мира все краски, оставив только контуры. Люди застыли в движении, кто с поднятой рукой, кто с открытым ртом, кто с телефоном, замершим на полпути к небу. Капли газа висели в воздухе, не падая. Стеклянные осколки, разлетевшись веером, застыли на месте, как экспонаты в музее катастрофы. —Прости. — Голос был тихим. Спокойным. С оттенком усталости человека, который видел слишком много драк и знает, что остановить их окончательно невозможно. — Эти люди умеют устраивать переполох. Очень жаль, что власть так и не смогла тебя уберечь. Но это нормально. Первый опыт столкновения с протестантами, последователями нацизма, разными сектами… Это всегда так. Советский Рейх обернулся. Из толпы, раздвигая застывшие фигуры, как воду, вышел мужчина. Сначала мелькнула мысль, Франция?(Но она ведь девушка....) Что-то в осанке, в том, как он держал голову, было похоже на ту европейскую утончённость, что кажется врождённой. Но потом лицо, яркое, дерзкое, с цепким взглядом, который, казалось, видел тебя насквозь, и при этом ему было всё равно, что он там увидел, проступило из серости. Американские значки на лацкане, стиль дорогой, но с нарочитой небрежностью, будто он хотел сказать: «Я могу позволить себе выглядеть так, как захочу». —Нью-Йорк… — выдохнул Советский Рейх. Город кивнул, не улыбаясь. Или улыбаясь, но так, что улыбка не доходила до глаз. В них была насмешка, усталость, сталь и что-то ещё то, что остаётся в городе, который видел слишком много, чтобы удивляться, но недостаточно, чтобы перестать злиться. Его руки были ухоженными, но на костяшках угадывались старые шрамы, белые полоски, которые не скрыть никаким кремом. Дорогие часы блестели на запястье, но манжеты рубашки были слегка потёрты, и это противоречие в нём казалось не случайным, а сутью. Он был городом, который одновременно продаёт мечту и разбивает её. Городом, где небоскрёбы уходят в облака, а внизу, в подворотнях, всё та же грязь, что и сто лет назад. —Это… твоя сила души? — спросил Советский Рейх, оглядывая застывший мир. Нью-Йорк скользнул взглядом по его лицу, и в этом взгляде было что-то оценивающее, изучающее. Как будто он решал, стоит ли вообще тратить время на разговор. —А ты не знал? — голос звучал почти равнодушно, но в равнодушии этом чувствовалась привычка — не тратить силы на тех, кто не поймёт. — Ладно, не важно. Он легко, почти небрежно, оттолкнул человека, что замахивался на страну. Тот скользнул по земле, не меняя позы, и замер у стены. —Пошли. Выведу тебя из этого ада. Советский Рейх опустил взгляд. Внутри что-то сжалось, стыд? Бессилие? Он должен был справиться сам. Должен был… —Простите… Я должен был сам… Я… —Милый — Нью-Йорк перебил его, и в этом «милый» было столько снисходительности, сколько бывает только у тех, кто знает себе цену и не сомневается в своём праве судить, — не переживай. Я знаю о твоей ситуации. И поверь, если бы ты влез в конфликт, сделал бы только хуже. Он щёлкнул пальцами, и звук этот в мёртвой тишине прозвучал неестественно громко. Потом полез в карман, достал пачку сигарет, щелчок зажигалки и сизый дымок потянулся вверх, в серое небо. —Куришь? —Нет… Я не люблю. —Ну и молодец. — Он выпустил дым в сторону, и тот застыл в воздухе причудливым завитком. Нью-Йорк двинулся вперёд, не оборачиваясь, и Советский Рейх, сам не заметив как, пошёл следом. Они шли сквозь застывшую толпу, и СР смотрел по сторонам, пытаясь привыкнуть к этому зрелищу. Здесь были все, чёрные, белые, смуглые. Кто-то в дорогих костюмах, кто-то в рваных джинсах, кто-то с плакатами, кто-то с камерами. Их объединяла только цель. Или ненависть. Или то и другое вместе, в этом мире они часто шли рука об руку. Страшно представить, как США справляется со своими людьми. Видимо, поэтому мир и дал странам и городам возможность менять облик, чтобы оставаться незамеченными, когда это необходимо. Советский Рейх снова посмотрел на Нью-Йорка. Он успел повидаться с этим городом много раз ещё в прошлом и тот всегда знал больше, чем любой из официальных стран. Знал то, о чём они молчали. Знал то, что происходило в его стенах, даже когда об этом не писали газеты. И это… поражало. Сейчас, в человеческом облике, Нью-Йорк оставался самим собой. Высокий, с резкими чертами лица, которые казались выточенными из камня, но вдруг оживали в полуулыбке, превращаясь во что-то почти живое. Его глаза, серо-голубые, с лёгкой желтизной вокруг зрачков, как у того, кто слишком долго смотрел на огни ночного города, смотрели на мир с той смесью высокомерия и усталости, что приходит только с возрастом. Или с опытом. Волосы, тёмные, с преждевременной сединой на висках, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Он был красив, той опасной, неправильной красотой, которая притягивает и отталкивает одновременно. Как сам город. Нью-Йорк остановился. Повернулся. Оглядел Советского Рейха снизу вверх, неторопливо, оценивающе, как рассматривают что-то, что может пригодиться, а может и нет. —Если тебе понадобится помощь… — Он шагнул ближе, сунул руку в карман, и через секунду в пальцах СР оказалась визитка, плотная, дорогая, с тиснёным названием города и номером телефона, написанным слишком крупно, будто для того, кто плохо видит. — Пиши. Или звони. Советский Рейх сжал карточку, не глядя. —Мне не нужна помощь. — Слова вырвались сами, жёстче, чем он хотел. Оборона. Последняя. Нью-Йорк усмехнулся краем губ и в этой усмешке было что-то понимающее. Почти сочувствующее. Но не жалостливое. Город не умел жалеть. —Я не про психологию — он выпустил дым в сторону, и тот, не встретив сопротивления воздуха, поплыл в серость медленно, почти лениво. — И не про то, чтобы от людей тебя отвязать. Я про политику. Про будущее. Когда у тебя не останется других вариантов. СР опустил взгляд на визитку. —Я передам её кураторам, они… —Не смей. — Голос Нью-Йорка стал тише, но в этой тишине вдруг проступило что-то опасное. Не угроза, а предупреждение. — Я дал визитку тебе. Не им. Так что и пользоваться ей будешь ты. Советский Рейх поднял глаза. Встретил взгляд города, холодный, цепкий, не терпящий возражений. И кивнул. — Ладно. Нью-Йорк отвернулся первым. И пошёл дальше. Они прошли ещё немного, сквозь серую мглу, сквозь застывшие фигуры, сквозь тишину, которая давила на уши, заставляя слышать собственное сердцебиение слишком громко. Потом Нью-Йорк остановился перед невидимой преградой, воздух здесь казался плотнее, и СР почувствовал, как тонкая мембрана сопротивляется, когда город шагнул сквозь неё. Та сотряслась, едва заметно, как поверхность воды от упавшей капли. Советский Рейх выдохнул и шагнул следом. Мир взорвался звуками. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться, и он на мгновение ослеп, оглушённый, растерянный. Гул толпы, крики полицейских, вой сирен, хлопки, выстрелы? Нет, уже не выстрелы. Всё смешалось в единый поток, и только через несколько секунд он смог различить отдельные звуки. Он огляделся. Серое поле силы души города оказалось не таким уж большим, оно охватывало только толпу протестующих и пространство вокруг. В остальном мир жил своей жизнью: полицейские машины подъезжали к оцеплению, репортёры выхватывали кадрами хаос, люди на периферии суетились, не понимая, что происходит. Кто-то схватил его за плечо. —Поменяйте облик. На человеческий — голос был сухим, деловитым. Женщина в форме ФБР смотрела на него без выражения. — И смените одежду. Чтобы скрыться от людей. Советский Рейх кивнул, шагнул к машине, скользнул на заднее сиденье. Внутри уже лежала сумка, простая, чёрная, без опознавательных знаков. Он открыл её, вытащил первое, что попалось под руку. Футболка. Джинсы. Кепка. Солнечные очки. Он переоделся быстро, механически, не глядя в зеркало. Не хотел видеть своё отражение. Не хотел знать, кто сейчас на него смотрит. Когда дверь открылась, из машины вышел Рейс. Просто Рейс. Парень в футболке с надписью «Любовь всему Нью-Йорку», кто-то из агентов, видимо, решил, что так будет забавно. Или просто не думал об этом. Джинсы, кепка низко на лоб, очки, закрывающие половину лица. Никто не узнает. Никто не посмотрит дважды. Женщина из ФБР кивнула Нью-Йорку, и тот, одним движением сбросив окурок в урну, щёлкнул пальцами. Серый купол рухнул. Мир дёрнулся, как плёнка в проекторе, и застывшие люди разом осели на землю, кто-то упал на колени, кто-то схватился за голову, кто-то, потеряв равновесие, рухнул лицом в асфальт. Остановка времени не проходила бесследно для смертных. Временная потеря координации, тошнота, провалы в памяти, плата за то, что они рискнули поднять руку на страну, пусть даже и неофициальную.(уже официальную, но не совсем.) Полиция бросилась вперёд, защёлкивая наручники на запястьях тех, кто ещё не успел прийти в себя. Кто-то рванул в бега, кто-то в новую атаку, и хаос закрутился с новой силой. Рейс смотрел на это со стороны. На полицейских, что заламывали руки протестующим. На репортёров, что ловили каждый кадр. На тех, кто лежал на асфальте, не в силах подняться. Он перевёл взгляд на Нью-Йорка. Город стоял в стороне, прислонившись к стене здания, и смотрел на происходящее с отстранённым любопытством. Пальцы его скользили по экрану телефона, и через секунду он поднял его, наводя камеру на толпу. Щёлк. Ещё раз. Усмехнулся чему-то своему. И это… было странно. Ново. Хотя Рейс никогда не мог привыкнуть к поступкам этого города. Он был непредсказуемым. Как и сам Нью-Йорк. Когда толпу наконец рассредоточили, люди подошли к машине. Остина вытащили наружу, он всё ещё был без сознания, голова запрокинулась, на лице застыла гримаса боли. Водителя… водителя вытащили следом, и Рейс сразу понял, слишком бледное лицо, слишком неестественная поза, руки, сложенные на груди, как у покойника. Мёртв. Пуля попала в шею. Крови было много, она успела залить сиденье, пока никто не заметил, пока все были заняты протестами. И теперь она казалась чёрной на утреннем свету. Рейс смотрел на тело. Водитель был просто человеком. Просто тем, кто делал свою работу. Кто вёз их туда, куда сказали. И теперь он лежал на асфальте, и кто-то накрыл его лицо курткой, потому что смотреть на это было неправильно. Внутри что-то зашевелилось. Там, где должна была быть душа, где остались только отголоски, вдруг вспыхнуло, глухо, тяжело, больно. Вина. Он мог спасти этого человека. Мог уберечь Остина. Мог… Щелбан по лбу заставил его вздрогнуть. Нью-Йорк стоял рядом, опустив руку, и смотрел на него спокойно. Без насмешки. Без сочувствия. Просто смотрел. —Не вини себя — голос города был ровным, будничным, словно они обсуждали погоду. — Когда ты станешь страной, на твоей территории будут убивать и умирать. Много. И ты что, каждого будешь оплакивать? —Но это другое… Я… —Это просто дело случая. — Нью-Йорк сунул руки в карманы. — Случайность. Обстоятельства. Судьба. Понимаешь, о чём я, мелкий? Этот человек всё равно бы умер. Не сегодня, так завтра. Попал бы в аварию. Инфаркт. Пуля в другом месте. Всё возможно. Рейс открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Слова не шли. Может, потому что он знал, Нью-Йорк прав. Может, потому что не хотел в этом признаваться. Может, потому что внутри было слишком пусто, чтобы спорить. Он так и не понял, какую мысль хотел донести до него город. И спорить не стал. Просто кивнул. * * * Советский Рейх медленно моргнул. Раз. Другой. Когда он только успел оказаться в машине Нью-Йорка? Остина увезли в больницу, ещё до того. Водитель остался лежать на асфальте, накрытый чужой курткой. И в этой суматохе, пока ФБР разбиралось с протестующими, пока репортёры снимали хаос, пока кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то пытался бежать, вести Советского Рейха было некому. А Нью-Йорк просто взял его за плечо, открыл дверь своей машины, чёрный «Линкольн», блестящий, как зеркало, и сказал: «Садись, мелкий. Прокатимся». И СР сел. Потому что не знал, что ещё делать. Сейчас музыка играла в салоне, какая-то быстрая, с басами, от которых вибрировало в груди. Нью-Йорк постукивал пальцами по рулю в такт, иногда прихлопывал ладонью, подпевая: —"I'm walking on sunshine, whoa-oh!" Советский Рейх покосился на него. Город выглядел расслабленным, как человек, который только что сделал доброе дело и теперь наслаждается заслуженным отдыхом. Одна рука на руле, другая лежит на подлокотнике, пальцы отбивают ритм. Солнечные очки снова на носу, он снял их, когда садился в машину, а потом, выезжая на шоссе, надел обратно, словно хотел отгородиться от мира хотя бы так. Советский Рейх оглядел себя. Футболка с дурацкой надписью, джинсы, кепка, очки. Всё чужое, не его. И как-то было… некомфортно. Слишком легко. Слишком свободно. Обычно в машине всегда стояла тишина. Иногда, телефонные разговоры в деловом тоне. Гул двигателя. И редко, глубоким вечером, из радио могла играть какая-нибудь тихая, классическая мелодия. Бетховен. Чайковский. Что-то, что не мешало думать. Или не думать. Здесь же было шумно. Живо. Слишком. И куда они вообще едут? СР выглянул в окно. Дорога вела обратно к штаб-квартире ООН, он узнал эти улицы, эти здания, этот маршрут. Но ему-то нужно было совсем в другую сторону. В здание, где его ждали документы, расписание, Йориков с его бесконечными «правильно», «нужно», «ты должен». Хотя, может быть, в штаб-квартире его подберёт другая машина. Или кто-то из людей Йорикова уже ждёт. Он устал кататься туда сюда. Хотя... Всё равно. Какая разница, что он чувствует? Раз так надо, значит, надо. Он сжал руки в замок, положил на колени и уставился в окно, стараясь не думать ни о чём. Музыка стихла,песня закончилась, и на пару секунд в салоне повисла тишина. А потом на экранчике справа от руля загорелась иконка звонка. Нью-Йорк скользнул по ней пальцем, даже не глядя, и голос Йорикова заполнил салон, уставший, раздражённый, с той металлической ноткой, от которой у Советского Рейха всегда напрягались плечи. —О, сэр Йориков! — голос Нью-Йорка был приторно-сладким, как сироп на блинчиках в дешёвой закусочной. — Рад, что вы наконец ответили! А то даже мои сообщения не читаете. Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое… наглое. СР покосился на него. Город улыбался. —У меня было совещание — голос Йорикова прозвучал, очень резко. — Что случилось? Я ничего не понял из твоих размытых снимков. Советский Рейх напрягся. Так вот кому предназначались те фотографии, что Нью-Йорк снимал на телефон, стоя у стены и усмехаясь. Он снимал для Йорикова. Знал, что старик будет смотреть. Знал, что тот будет беситься. —Окей, коротко — Нью-Йорк говорил грубовато, рублено, как отчитываются перед начальством, которому плевать на детали. — "Чёрные" напали на машину. Одного убили, второй без сознания. Ваш идеально вылизанный до "pussy" проект едет со мной в одной машине. Советский Рейх дёрнулся. Слово «pussy» прозвучало как пощёчина и не столько из-за самого слова, сколько из-за того, как легко, как обыденно Нью-Йорк его произнёс. Город даже не обернулся. Просто вёл машину, чуть наклонив голову к плечу, и улыбался той самой улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что вы сейчас чувствуете, и мне плевать». И почему он сказал, что напали чёрные? Он расист? Или Йориков расист? Возможно. СР не хотел в это вникать. Не сейчас. Хотя внутри что-то шевельнулось, протест, желание сказать, что так нельзя. Но он промолчал. Как всегда. —Тц. — Йориков помолчал секунду. — Кто помер-то? Слишком спокойно. Слишком ровно. Как будто спрашивал, какой марки была разбитая машина. Нью-Йорк обернулся к СР, сдвигая очки на лоб. В глазах его мелькнуло что-то, вопрос? Ирония? —Эй, Советский, как этого звали? Мужика, который с вами ехал? СР сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. —Бакли. — сказал он. И отвернулся к окну, чтобы не видеть лица города. —А! !Бакли — Нью-Йорк хлопнул ладонью по рулю. — Вот так, короче. Что скажете, сэр? —Из-за этой ситуации всё отходит от плана — голос Йорикова стал тише, но от этого не менее опасным. — Идеальный день рушится, как карточный домик. Чёрт! Он выругался, резко, зло, а потом кашлянул, взял себя в руки. Советский Рейх знал этот кашель. Йориков всегда кашлял, когда злился, но пытался это скрыть. Как будто проявление эмоций было слабостью. —Нью-Йорк — старик заговорил спокойнее, деловитее, — будь душенькой, отвези Советского Рейха в твой "Серый Дом". Там я выделю ему другого водителя. —Ага — Нью-Йорк хмыкнул, и в этом хмыканье было столько пренебрежения, что СР невольно обернулся. — Бегу и падаю. Я не таксист, сэр. Я еду в штаб-квартиру ООН. Туда и отправляйте своих людей. А у меня, знаете ли, куча работы. Он достал сигарету, сунул в зубы, и, резко выкрутив руль, направил машину в другой ряд. СР не удержался, ударился щекой о стекло, больно, и прикусил губу, чтобы не вскрикнуть. —Нью-Йорк! — голос Йорикова стал злым, по-настоящему злым, таким, от которого у Советского Рейха всегда холодело внутри. — Ты… —Ла-ла! — Нью-Йорк нажал на экран, сбрасывая вызов, и музыка снова ворвалась в салон: —"Don't stop me now, I'm having such a good time!" Город откинулся на спинку сиденья, закурил, приоткрыв окно, и продолжил покачиваться в такт, как ни в чём не бывало. Советский Рейх смотрел на него, не моргая. Как… Как он может? Как он может так спокойно, так нагло, так по-хамски разговаривать с Йориковым? Ладно простые гражданские, ладно полицейские, ладно даже какие-нибудь мелкие чиновники. Но Йориков! Человек, который стоял у истоков «Проекта Янус». Человек, который десятилетиями держал в руках нити, связывающие секретные лаборатории, правительственные кабинеты и самые тёмные тайны американской политики. Человек, перед которым дрожали кураторы помладше, а страны предпочитали лишний раз не перечить, потому что Йориков умел делать больно, не поднимая голоса. И Нью-Йорк просто… бросил трубку. Как надоевшего телемаркетолога. Город заметил его взгляд. Усмехнулся. Убавил музыку, так, чтобы она оставалась фоном, не мешая разговору. —Хочешь об этом поговорить? — спросил он, выпуская дым в приоткрытое окно. —Да нет… Я не… — Советский Рейх нахмурился, отворачиваясь. Внутри него нет души. Йориков вынул её, упаковал, спрятал. Но есть кое-что более важное. Сердце. И воспоминания. Те, что остались в нём, несмотря на лишение всего ценного. — Как ты можешь… Так… ТАК говорить с господином Йориковым? Нью-Йорк посмотрел на него. Секунду, молча, оценивающе. Потом снял очки, бросил на торпеду, и СР увидел его глаза целиком. Было в них что-то другое. Усталость? Злость? Или то, что называют «видали мы таких». —Ой, да пошёл он нахер — сказал Нью-Йорк спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Этому старику жить осталось максимум года два. Наследников нет. Преемников он себе назначил, каких-то сосунков, которые максимум, что сделают, это отсосут президенту под столом, пока секретарша будет говорить тому об очередном экономическом кризисе в Иране и кучке нефти, что нашлась в Ираке. Или типа того. Но думаю, ты короче понял. Советский Рейх молчал. Слова застревали в горле, потому что он не знал, как на это реагировать. Йориков умирает? Он никогда не думал об этом. Старик казался вечным, как боль, как страх, как стены лаборатории, где прошло его детство. —Но… — начал он и замолчал. —Что «но»? — Нью-Йорк повернул на другую улицу, и небоскрёбы расступились, открывая вид на Ист-Ривер. Солнце отражалось от воды, и блики плясали на лице города, делая его черты то моложе, то старше. — Ты хочешь сказать: «Но он же важная шишка»? «Но он же может тебя уничтожить»? «Но он же связан с такими людьми, что ты даже не представляешь»? СР молчал. Потому что это именно то, что он хотел сказать. —Слушай сюда, мелкий. — Нью-Йорк убавил музыку ещё, почти до шёпота, и теперь в салоне слышался только рокот двигателя да шелест шин по асфальту. — Ты знаешь, сколько мне лет? —200... 50? — неуверенно предположил Советский Рейх. Хотя он знал прекрасно, что ответ верный, но от атмосферы засомневался. —Ага. И за эти 250 лет я видел, как здесь всё менялось. Люди приходили и уходили. Политики клялись на Библии, что будут служить народу, а через месяц подписывали документы, которые этот самый народ в нищету загоняли. Президенты, которых обожали, становились теми, кого проклинали. И наоборот. А я всё стоял. Небоскрёбы росли, трущобы оставались, улицы переименовывали, а я нет. Он замолчал, докуривая сигарету, и затушил её в пепельнице, встроенную в подлокотник. —Йориков? — Нью-Йорк хмыкнул. — Йориков это песчинка. Да, умный, да, опасный, да, у него связи, деньги, власть. Но он человек. А я город. Я видел, как умирали люди поважнее него. И знаешь что? "Город" пережил их всех. И этого переживёт. Советский Рейх слушал, и внутри него, там, где должна была быть душа, что-то шевелилось. Не боль. Не страх. Что-то другое. Смутное, неясное, похожее на… надежду? Нет. Слишком громкое слово. —Но ты же… ты подчиняешься людям — тихо сказал он. — Ты делаешь то, что они говорят. У тебя есть мэр, есть законы, есть… —Есть что? — Нью-Йорк обернулся к нему, и в глазах его вдруг вспыхнуло что-то острое, как лезвие. — Есть правила? А ты думаешь, я их соблюдаю? СР замолчал. —Я делаю вид — сказал Нью-Йорк медленно, чеканя каждое слово. — Я играю в их игру, потому что так проще. Но ты спроси любого чиновника в этом городе, они знают, что если я решу, что их закон говно, этот закон работать не будет. Мусор не вывезут. Свет отключат в нужных районах. Метро встанет. И никто, слышишь, никто не сможет доказать, что это я. Потому что город - это не мэр и не полиция. Город - это люди. А люди… они чувствуют, когда их город говорит им «нет». Он вырулил на набережную, сбавил скорость, и машина теперь ехала медленно, почти неспешно, как будто у них было всё время мира. —Ты думаешь, страны, играют огромную роль? — продолжил Нью-Йорк, и в голосе его появилась та самая нотка, усталая, насмешливая, повидавшая. — Да они такие же марионетки, как и политики. Просто нитки подлиннее. Россия делает вид, что слушает своих олигархов? Пожалуйста. США разыгрывает демократию? Прекрасно. Германия мнётся перед ЕС? О, это отдельный разговор. Но в конце концов, кто принимает решения? Люди. Всегда люди. Или те, кто за ними стоит. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, жест усталого человека, который слишком много раз объяснял одно и то же. —А знаешь, почему? Советский Рейх покачал головой. —Потому что страны боятся. — Нью-Йорк посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то почти сочувственное. — Они боятся, что люди отвернутся. Боятся, что перестанут верить. А без веры они, никто. Пустые оболочки. Красивые куклы, у которых нет души. СР вздрогнул. Слова «нет души» ударили больнее, чем он ожидал. —Поэтому они молчат — продолжал город, не замечая или делая вид, что не замечает. — Поэтому они кивают, когда какой-нибудь политик несёт чушь. Поэтому они улыбаются на камеры, а ночью не могут спать, потому что знают, их народ умирает, их культуру затаптывают, их язык забывают. Но они молчат. Потому что если скажут правду, их назовут предателями. Если пойдут против системы, их объявят врагами. И люди поверят. Люди всегда верят тем, кто громче кричит. И ведь прикол! Страны не могут существовать без людей! А люди могут. Вот, так да?) Он замолчал. В салоне снова стало тихо, только музыка, едва слышная, да шум колёс. —А вы… — голос Советского Рейха прозвучал тише, чем он хотел. — Вы, города? Вы не боитесь? Нью-Йорк усмехнулся. Но усмешка вышла кривой, почти грустной. —Боимся — сказал он просто. — Конечно, боимся. Мы это люди, которые в нас живут. Мы их дыхание, их шаги, их улыбки и слёзы. Если люди уйдут, мы умрём. Не сразу, но умрём. Превратимся в декорации. В парки аттракционов для туристов. В музеи под открытым небом. Мы ведь тоже от стран не далеко ушли. — Он помолчал, глядя на воду. — Но разница между нами и вами в том, что мы помним. Мы помним, кем были до того, как нас приручили. Мы помним, что город - это не чиновники и не законы. Город - это жизнь. Шумная, грязная, жестокая, но жизнь. А страны… — он покачал головой. — Страны стали слишком красивыми. Слишком правильными. Слишком… официальными. Вы забыли, что такое быть настоящими. Советский Рейх сжал руки на коленях. —А дети? — спросил он. — Неофициальные союзы? Мы… мы тоже забыли? Нью-Йорк посмотрел на него. Долго. Внимательно. И вдруг улыбнулся, по-настоящему, впервые за всё время. Не насмешливо, не снисходительно. А так, как смотрят на что-то, что даёт надежду. —Вы единственные, кто ещё может что-то изменить — сказал он тихо. — Вы не зашорены протоколами. Вы не боитесь говорить правду, потому что вам уже нечего терять. Вы, то самое будущее, которое может вытащить страны из этого болота. Если, конечно, не сломаетесь раньше времени. Советский Рейх отвернулся к окну. Слова Нью-Йорка отдавались внутри чем-то тяжёлым, вязким, непонятным. Он не понимал. Не понимал, как можно не бояться Йорикова. Не понимал, как можно говорить такое о политиках, о странах, о самой системе, в которой они все живут. Не понимал, почему Нью-Йорк говорит с ним, с ним! Пустым, сломанным, ничтожным, как с равным. —Я не понимаю — признался он глухо. —Знаю — Нью-Йорк пожал плечами, и в этом жесте не было осуждения. — И не должен. Пока что. —Но ты сказал… —Я сказал то, что должен был сказать. — Город снова нацепил очки, пряча глаза. — А поймёшь ты это или нет, дело твоё. Но когда время придёт, ты вспомнишь этот разговор. И, может быть, тогда всё встанет на свои места. Он снова убавил музыку, совсем чуть-чуть, чтобы она была фоном, не мешая думать. —Только — добавил он, и голос его стал вдруг серьёзным, почти жёстким, — не жди слишком долго, мелкий. Время - это та ещё сука. Оно любит подкрадываться, когда ты меньше всего готов. И если будешь ждать, пока станет «правильно» или «безопасно», опоздаешь. А потом будешь стоять над своей разбитой душой и думать: «А что, если бы я тогда…» Он не договорил. Вместо этого щёлкнул пальцами, и музыка стала громче, та самая, что играла до звонка. —"Don't stop me now, I'm having such a good time!" Нью-Йорк застучал по рулю, подпевая, и Советский Рейх смотрел на него, чувствуя, как внутри, там, где была пустота, медленно, очень медленно, что-то начинает шевелиться. Не душа. Ещё нет. Но что-то, что когда-то могло бы ею стать. Машина ехала по набережной, и солнце отражалось от воды, и небоскрёбы Нью-Йорка стояли на страже, как всегда, как сто лет назад, как будут стоять ещё через сто, если люди не передумают в них верить. А впереди, у штаб-квартиры ООН, их уже ждали. С расписанием, с бумагами, с бесконечными «правильно» и «нужно». Но сейчас, в эту минуту, пока город пел, а вода сверкала, а мир казался чуть больше, чем клетка, в которой его держали, сейчас можно было просто дышать. * * * Машина остановилась на парковке. Двигатель заглох, и тишина, на секунду повисшая в салоне, показалась Советскому Рейху почти оглушающей после громкой музыки и басов, от которых вибрировало в груди. Он ожидал увидеть другую машину. Людей. Кого-то, кто возьмёт его под крыло, укажет, куда идти, что делать. Но на парковке было пусто. Точнее, машины были. Несколько чёрных седанов с затемнёнными стёклами, пара внедорожников, что-то европейское, скучное, правильное. Но это были машины стран. А значит, их владельцы уже внутри. В штаб-квартире. Там, где ему не место. Где ему никогда не будет места. Советский Рейх посмотрел на Нью-Йорка. Город уже вышел из машины, захлопнул дверцу, и теперь, присвистывая какой-то незамысловатый мотивчик, направлялся к зданию. Даже не обернулся. Даже не сказал ни слова. Знал, что СР пойдёт за ним. Или не пойдёт, ему, в общем-то, было всё равно. А СР должен был остаться. Ждать машину. Как и было… «договорено». Хотя договорённости эти больше походили на приказ, переданный через третьи руки. Он помедлил секунду. Посмотрел на здание ООН, серое, монументальное, с флагами, что вяло полоскались на ветру. Посмотрел на спину Нью-Йорка, который уже подходил к стеклянным дверям. И пошёл за ним. Внутри здания их встретил кондиционер, прохладный, равнодушный, выжимающий из воздуха всё живое. Нью-Йорк простонал от удовольствия, запрокинув голову, и СР на секунду показалось, что сейчас город начнёт обниматься с вентиляционной решёткой. Но Нью-Йорк ограничился тем, что, проходя мимо стойки ресепшена, ловким движением стянул из вазочки горсть жевательных конфет в разноцветных обёртках. Закинул в рот сразу три, зажмурился от удовольствия и зашагал дальше, громко хрустя. Советский Рейх не повторил за ним. Конфеты ему были не нужны. Как и сигареты. Как и многое другое, что делало жизнь… ну, жизнью. Они прошли по коридору, длинному, с высокими потолками, с картинами на стенах, с коврами, приглушающими шаги. Нью-Йорк уверенно, как у себя дома, свернул к лифтам, нажал кнопку, и когда двери открылись, вошёл внутрь, придерживая створку рукой. Даже не взглянул на СР. Просто ждал. И СР зашёл. Потому что не знал, что ещё делать. Лифт пополз вверх. Город стоял, прислонившись к зеркальной стене, и листал телефон, большим пальцем смахивал уведомления, иногда задерживался на каком-нибудь сообщении, хмыкал и шёл дальше. Другой рукой поправлял волосы, приводя себя в порядок после уличной суеты. Всё это было так обыденно, так по-человечески, что СР на секунду забыл, где он и кто рядом с ним. Лифт остановился на знакомом этаже. Здесь, помимо нескольких кабинетов стран, находился главный зал ООН. Тот самый, где вчера… Где его показали миру. Где он впервые за долгие годы увидел столько лиц, столько эмоций, шок, страх, ненависть. И где Германия смотрел на него так, будто видел призрака. Советский Рейх почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он покосился на Нью-Йорка, но тот был всё так же спокоен. Засунул телефон в карман, поправил воротник рубашки, дёрнул плечом, и, когда двери лифта разъехались, спокойно вышел в коридор. СР пошёл за ним. В который раз рассматривая картины на стенах, какие-то абстракции, которые он не понимал, но запоминал механически, потому что так велели. Вмятины на ковре от чьих-то тяжёлых шагов. Изгибы штор на окнах, пропускающие ровно столько света, сколько нужно, чтобы коридор казался уютным, но не расслабляющим. Он не понимал, каков дальнейший план. Ему ничего не сказали. По логике, по той хрупкой системе правил, которой его научили, он должен был оставаться на улице. Ждать машину. Не отсвечивать. Не привлекать внимания. Быть незаметным. Но Нью-Йорк ничего не объяснял. Он просто шёл вперёд, как будто знал что-то, чего не знал СР. Как будто вёл его за собой. Что, чёрт возьми, происходит? Советский Рейх уже хотел развернуться, найти какой-нибудь стул в углу, сесть и просто… подождать. Не думать. Не чувствовать. Просто быть. Но город уже дошёл до двери в главный зал. Легко постучал два раза костяшками и, не дожидаясь ответа, толкнул створку. —Гуд монинг, бонжур, коничива, салют, привет, хеллоу и так далее — Нью-Йорк широко улыбнулся и помахал рукой, как старый знакомый, которого здесь все ждали. — Я заберу своего милого босса? В зале было не так много стран. Всего 15, не больше. Неофициальная встреча, судя по расслабленным позам, по тому, что многие были без пиджаков, с расстёгнутыми воротниками. ООН на месте не было. Только страны, устроившиеся за длинным столом, и тихий гул голосов, который на секунду стих, когда в дверях появился город. США поднялся первым. Сидел он в середине стола, рядом с Россией, тот устало потёр глаза, когда Америка шепнул ему что-то на ухо, и кивнул, возвращаясь к разговору с кем-то из европейцев. О чём они говорили? СР уловил обрывок, «евро», «стабильность», «к концу квартала», но дверь уже закрывалась, отрезая звуки. —Нью-Йорк — США поправил лёгкий костюм, одёрнул лацкан, и только потом его взгляд упал на Советского Рейха. Брови чуть приподнялись. — А ты… чего здесь? —Я… — начал СР, но договорить не успел. —Да там, его водила сдох, — Нью-Йорк отмахнулся, как от назойливой мухи. — Пускай мелкий подождёт нового. А я к тебе по работе. Давай я быстро закончу и пойду дальше проходить Diablo 4, обжираясь вредными чипсами, и бла-бла-бла. США выдохнул, не то чтобы рассерженно, скорее с тем особым терпением, которое вырабатывается годами дружбы с человеком, который считает себя центром вселенной и не собирается в этом вопросе уступать. —Вау. — Америка достал телефон, проведя пальцем по экрану. — Да ты прямо-таки рвёшься домой. —ОЧЕНЬ — подтвердил Нью-Йорк, и в этом слове было столько искренности, что СР невольно дёрнул уголком губ. Хотя, возможно, ему просто показалось. Город сделал несколько движений пальцем по своему телефону, и через секунду у США завибрировала трубка. Америка глянул на экран, кивнул, пряча устройство обратно в карман. —Короче — Нью-Йорк сунул руки в карманы брюк, слегка покачиваясь на пятках, — я информацию разослал. Его будут искать. Все силы приложены на это. Советский Рейх уловил, как Америка на мгновение напрягся. Взгляд метнулся в сторону, туда, где за дверью остались другие страны. Проверить, не слышал ли кто. Потом на СР. Оценивающе. СР понял. И отошёл к окну. Не потому, что ему было страшно. Или потому, что он хотел сделать вид, что ему всё равно. Просто… так было проще. Для всех. Он прижался лбом к прохладному стеклу, глядя на город, который раскинулся внизу, и позволил голосам за спиной слиться в неразборчивый гул. Не слушал. Но не мог не слышать. —Как вы вообще умудрились его просрать? — голос Нью-Йорка был недовольным, почти обиженным, как у человека, который доверил другу дорогую вещь, а тот её потерял. — Вашингтон там ёбу дал? Увижу его обсмею и выставлю в твиттер. —Вашингтон не виноват — голос США был тише, спокойнее, но в нём чувствовалась усталость. — Так… получилось. —Ну-ну. Коротко. Ёмко. С таким количеством скепсиса в голосе, что даже Советский Рейх, не видя лица города, представил его закатившиеся глаза. Шорох одежды. Лёгкий хлопок, Нью-Йорк, видимо, хлопнул себя по карманам, проверяя, всё ли на месте. И снова его голос, уже громче, обращённый к СР: —До встречи, мелкий. Советский Рейх обернулся. Нью-Йорк стоял в дверях, уже готовый уйти, и смотрел на него с той странной смесью насмешки и… чего-то ещё. Не жалости. Скорее, признания. Как на равного, который пока ещё не знает, что он равный. —Надеюсь, в следующий раз И не ты, и не кто-нибудь другой не сдохнет! И он исчез в коридоре. Быстрые шаги по ковру, лёгкий свист, хлопок двери лифта и тишина. Советский Рейх смотрел на пустой коридор ещё несколько секунд, потом перевёл взгляд на США. Их взгляды встретились. Напряжение повисло в воздухе, густое, почти осязаемое. СР знал, для чего его создали. Знал, что всё его существование, вся его политика, экономика, сама его суть, всё это работает на благо Соединённых Штатов. Он был инструментом. Активом. Вещью, которую можно использовать, а можно выбросить, если перестанет приносить пользу. И он знал, что США ничего об этом не знал. Люди из Белого дома сказали Америке только одно: не мешай. Не задавай вопросов. Делай вид, что ничего не происходит. И он страна, которая привыкла быть главной, которая привыкла знать всё о всех, он подчинился. Молча. Стиснув зубы. Потому что даже у США есть те, перед кем приходится склонять голову. Взгляд Америки стал чуть мягче. Он покачал головой, как бы говоря себе: «Не стоит злиться на парня». Сделал шаг вперёд. —Советский Рейх. СР выпрямился. Рефлекс. Холодная серьёзность, как маска, сама собой легла на лицо. —Спасибо, что вчера спас моего сына и его друзей от… неприятной компании, — голос США был вежливым, тёплым даже. Улыбка натянулась на губах, не фальшивая, но какая-то… официальная. — Не хочу даже думать, что было бы, если бы не ты. Советский Рейх выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ не казался ни слишком поспешным, ни слишком медленным. —Не стоит. СШРФ сильный мальчик. Я уверен, они бы с друзьями и без моей помощи выкрутились. Голос прозвучал ровно, сухо, без единой эмоции. Как по щелчку пальца. Он сам не понял, когда это произошло, как маска снова стала лицом, а лицо маской. Внутри, там, где минуту назад что-то шевелилось, снова стала пустота. Или не пустота. Что-то другое. Что-то, что он не умел называть. США смотрел на него. На этого парня в дурацкой футболке с надписью «Любовь всему Нью-Йорку», на его серьёзное лицо, на взгляд, который пытался быть взрослым, но выглядел… смешно. По-детски. Как у щенка, который насупил брови, чтобы казаться опасным. Америка отвернулся, прикрывая рот кулаком, кашлянул. Когда он снова посмотрел на СР, улыбка стала чуть спокойнее. Искреннее, может быть. —Хочешь зайти и посидеть с нами? — кивнул он в сторону двери в зал. — Пока ждём твоих… водителей. Советский Рейх задумался. Там, за дверью, был Россия. Там был Германия. Там были другие. Другие страны. Взрослые. Официальные. Те, для кого он был ошибкой, которую лучше не замечать. Йорикова рядом нет. Добираться от «серого дома» Нью-Йорка сюда будут ещё долго, пробки, полицейские кордоны, суета. Он мог бы зайти. Мог бы подойти к Германии. Сказать что-то. Всё, что не сказал тогда, в Берлине. Всё, что копилось десятилетиями. Словно серая рука из воздуха сжала его горло. Невидимая, но такая реальная, что он почти закашлялся. Рука сжала рот, сжала тело, не давая двинуться с места. Нельзя. Ему запретили. Советский Рейх завертел головой, отгоняя наваждение. Глубокий вдох. Ещё один. —Пожалуй, откажусь. —Если это из-за внешнего вида — США кивнул на его футболку, — не переживай. Тут половина из нас одета кое-как. Это не официальное собрание, скорее бонусная встреча, чтобы закрыть некоторые вопросы. —Всё равно нет. — СР опустил взгляд. — Я… Просто не хочу. Не могу. Последние два слова прозвучали тише. И в них было больше правды, чем во всём, что он сказал за сегодня. США замолчал. Смотрел на него, и в голове у Америки вертелось сразу сто мыслей. Это действительно сын Рейха? Третий Рейх так и не признался, что у него был второй сын. Чёрт. Опять он думает об этом немце. Где он может быть? Куда удрал? Как теперь жить, зная, что такой кошмар гуляет по улицам? Он снова посмотрел на Советского Рейха. Вчера, когда тот впервые зашёл в зал ООН, Америка вздрогнул. Взгляд, голос, движения, всё напоминало ему о двух врагах, которых он ненавидел и боялся одновременно. О Рейхе. О СССР. А сейчас перед ним стоял совсем другой парень. Растерянный. Сломленный. В дурацкой футболке. Неужели одежда и взгляд так меняют человека? Или дело в другом? —Тогда… что планируешь делать? — спросил США, не желая отпускать, но не зная, как удержать. Прямо, как и Россия. —Пойду на первый этаж. Буду ждать людей. Советский Рейх поднял голову. В его глазах снова появилась та самая холодная отстранённость, выученная годами, вбитая в кровь. Так надо. Так правильно. Со странами нужно быть серьёзным. Холодным. Не показывать слабости. Но он уже понял сегодня одну вещь. Города смотрели на него иначе. Дети смотрели иначе. Люди, как Клаус, смотрели иначе. А страны… страны видели только то, что лежало на поверхности. То, что им позволяли видеть. Страной быть… страшно. Эта мысль пришла не сегодня. Она жила в нём давно, но сегодня, после разговора с Нью-Йорком, после его слов о марионетках и страхе, она ударила с новой силой. — Я… пойду, если это всё. Он развернулся и пошёл по коридору. Быстро. Тихо. Так, как его учили, не привлекать внимания, не мешать, не существовать, пока не позовут. США не сказал ничего. Стоял в дверях, смотрел, как Советский Рейх заходит в лифт, как двери смыкаются за ним, как цифры на табло начинают свой отсчёт вниз. Потом вернулся в зал. Сел на своё место. Не стал рассказывать, кто был в коридоре. Разговор уже ушёл в другую сторону, экономика, санкции, очередной кризис, о котором нужно договориться до того, как новости разлетятся по миру. Америка слушал вполуха. И думал о немце, который сбежал из-под носа. И о парне в футболке, который спас его сына. И о том, что мир, кажется, становится сложнее с каждым днём. Советский Рейх спустился на первый этаж. Стульев в холле было много, мягкие кресла для делегаций, жёсткие стулья для персонала, диваны для тех, кто ждёт. Он выбрал тот, что стоял у окна. Сел. Кепку положил на колени, очки, сверху. За окном Нью-Йорк жил своей жизнью. Машины, люди, светофоры, рекламные щиты, обещающие счастье за тридцать девять девяносто девять. Город, который видел всё и которому было плевать. Город, который сегодня остановил ради него время. Город, который сказал ему: «Вы — будущее». Советский Рейх смотрел на улицу и чувствовал внутри пустоту. Нет, не пустоту. Беспорядок. Сотни мыслей, которые не складывались в одну, десятки чувств, которые не имели названий. Он думал о Клаусе, где он, что с ним, удалось ли ему скрыться от отца. Думал о Германии, о том, что они так и не поговорили. Думал о Нью-Йорке, о его словах, о его насмешливой улыбке, о том, как он бросил трубку Йорикова, даже не моргнув. Думал о себе. День начинался пусто, серо, по расписанию. А сейчас в нём было столько всего, что голова шла кругом. Противоречия, вопросы, страхи, надежды, всё смешалось в один тяжёлый ком, который давил на грудь. Он сидел в холле штаб-квартиры ООН, в дурацкой футболке и смотрел, как за окном угасает день. Люди спешили по своим делам, не зная, что рядом с ними, в трёх метрах за стеклом, сидит живое воплощение самой страшной ошибки двадцатого века. И этот живой ошибка вдруг подумал: а что, если Нью-Йорк прав? Что, если дети те, кого не должно было существовать, действительно могут изменить то, что взрослые сломали? А потом серая рука снова сжала его горло, и он перестал думать. Просто сидел. Ждал. Был послушным. Правильным.