Пока я держу тебя в мыслях

Коридор был наводнён стерильным светом, запахом хлорки и усталых голосов. Голд шёл быстро — почти хищно — трость отбивала раздражённый ритм по полу, заставляя людей оглядываться. Белль еле поспевала, удерживая сумку на плече и взглядом то и дело выискивая знакомые лица. Они свернули за третий поворот, и уже там — в самом конце прохода — увидели Генри. Он сидел на жёстком пластиковом кресле, слишком большом для подростка, сгорбленный, прижав локти к коленям и бессмысленно вращая в руках браслет от палаты. Под глазами у него залегли тени, а волосы взъерошил не сон, а паника. Белль замедлила шаг. — Генри… — тихо позвала она. Он поднял голову, словно очнулся. Впервые за всю дорогу Голд позволил себе остановиться. Всего на секунду. — Мистер Голд? — голос Генри дрогнул. — Они сказали, мама спит. И что… и что пока нельзя. Последнее слово прозвучало так, будто это был приговор. Белль сразу опустилась на корточки перед ним, положила ладонь на его колено, мягко, без лишних слов. — Она в безопасности сейчас, хорошо? Врачи рядом. Генри кивнул, но взгляд не стал спокойнее. Он снова посмотрел на дверь палаты, будто надеялся, что она сама откроется. — Мы ждали вас, — выдохнул он. — Они спрашивали, кто здесь семья. Я… я не знал, что сказать. Скулы Голда дрогнули. — Теперь не придётся выбирать, — сказал он коротко и шагнул к двери. Белль осторожно взяла Генри за руку: — Давай посидим здесь. Он кивнул и упрямо встал — не сбегать, а быть рядом. Он сел обратно, Белль рядом, и они остались в коридоре — тихая двойная стража. Дежурная медсестра увидела Голда и сразу пошла навстречу, поднимая ладонь. — Сэр, в палату сейчас нельзя. Пациентка спит, и— — Я отец. — Голд произнёс это ровно и без единой паузы. Он даже не моргнул. Сестра подняла взгляд. И в этот короткий миг на её лице отразилось всё: сомнение, понимание, нежелание связываться и желание сохранить работу. — …конечно, сэр, — ответила она почти шёпотом и отступила в сторону, указав на дверь. Даже без магии он был силой, с которой лучше не спорить. Он открыл дверь и исчез внутри, оставив трость у косяка, будто она только мешала. Дверь мягко закрылась, приглушив звуки аппаратов. Белль выдохнула. Генри опустил голову и снова стал больше ребёнком, чем подростком. — Он не злится на меня, да? — тихо спросил он. — Нет, Генри, — Белль улыбнулась очень мягко. — Он злится только на тех, кто причиняет вред. Генри задумался. — Значит… на жизнь? Белль не ответила сразу — потому что он оказался слишком прав для своих лет. Он и правда злится на жизнь. И заходит в палату именно поэтому. Комната была притушена — только лампа над монитором мерцала бледным светом. Эмма лежала на боку, дыхание ровное, но слишком поверхностное, будто её тело всё ещё не доверяло миру. Голд подошёл к кровати и медленно сел на край стула, не сразу трогая её. Он изучал её состояние так, как изучают заклинание перед применением: внимательно, с тревогой, которую он прятал всю жизнь. Когда он всё-таки протянул руку, он сделал это очень медленно — так, словно боялся её спугнуть. Его пальцы коснулись её ладони, и только тогда она чуть дрогнула и едва заметно открыла глаза. — Вы… — голос был слабым, сиплым. — Уже здесь. Голд сжал её пальцы чуть крепче. — Я обещал сберечь, — тихо, почти виновато произнёс он. — И снова не сберёг… Он не поднимал взгляда — как будто этот стыд был слишком личным, чтобы делить его открыто. Эмма напряглась, но не от боли — от смысла. — Нилу обещали?.. — спросила она так же тихо. Вопрос был без упрёка, просто факт. Он медленно поднял глаза. На секунду Эмме показалось, что она впервые увидела в них не холодные рассчёты и не колючий сарказм, а настоящую вину. — Да, — ответил он честно. Она выдохнула, и угол её губ дрогнул в упрямой, немного усталой улыбке. — Сберегли, — сказала она и слегка отжала его пальцы. — Я в норме… правда. На слове «правда» голос её сорвался, и она чуть поморщилась, но не отпустила его руку. Голд наклонился вперёд, не повышая голоса: — Ваша «норма» включает потерю сознания, кровь и скорую помощь. Поверьте, дорогуша, это не мой стандарт сохранности. Эмма тихо хмыкнула. Даже сейчас, даже после боли — умудрилась ответить по-Эммовски: — Ну, я же Свон. У нас всё через жопу, мистер Голд. Это семейная черта. — Это черта нашего семейства, — поправил он так спокойно, будто просто констатировал погоду. Она замерла. На этот раз молчание длилось долго — почти до того момента, как монитор над головой мягко пикнул, будто напомнив, что мир всё ещё движется. Эмма отвернулась к потолку: — Генри это услышал? — Генри услышал слишком много, — тихо ответил Голд. — Но он в коридоре. Белль с ним. Она закрыла глаза и прошептала: — Хорошо… На этот раз она уже не отпускала его руку. — Голд… — Эмма чуть повернула голову к нему, голос оставался сиплым. — Генри всё слышал? — Не всё, к счастью, — сухо ответил он. — Но достаточно, чтобы начать задавать вопросы. А мы оба знаем… вопросы у этого мальчишки никогда не заканчиваются. Лёгкая улыбка пробежала по её губам. — Ага. Это тоже семейная черта. Он посмотрел на её руку, потом чуть ниже — на живот, под одеялом. И, как обычно, начал с главного: — Генри знал раньше, чем я? — Да, — коротко. Без попытки оправдаться. — Он узнал первым. Голд кивнул — он даже не выглядел удивлённым. — Тогда он точно Кэссиди, — отозвался он с лёгкой усмешкой. — У этого семейства врождённая тяга к тайнам. Эмма фыркнула, но чуть напряглась. Он уловил это и мягко уточнил, уже прямо: — Значит… вы теперь не Свон? Она замолчала. Потом едва слышно, чуть виновато: — По документам — Кэссиди. Он выдохнул — но не гнев, не раздражение. Что-то близкое к облегчению, почти тихой гордости за Нила. — Он этого хотел, Эмма. Больше, чем чего-либо. Ей пришлось сморгнуть. Слёзы были слишком близко. — Я знаю. Пауза. Тишина. Монитор размеренно пикал, будто ничего не произошло. И только потом Румпель, аккуратно, почти хирургически: — Сколько? Эмма моргнула: — Четвёртый месяц. Он снова перевёл взгляд на живот — уже не с осторожностью, а с осознаванием. С математикой, эмоцией и… да, лёгким шоком. — Один? Она качнула головой. — Двое. Теперь уже Голд недооценил свои актёрские навыки — его лицо на секунду буквально потеряло весь контроль. — Двое? — повторил он, но уже тише, как будто звук мог потревожить детей. — Мм-м, — вот теперь Эмма почти улыбнулась. — Ну, Нил хотел разбудить меня поцелуем истинной любви… но, знаешь… никто ему не сказал, что такие вещи иногда приводят к детям. — Иногда? — Голд поднял брови. — Дорогуша, в вашем случае они привели сразу к двоим. Она тихо засмеялась — болезненно, но искренне. Смех чуть перешёл в хрип, но она всё равно не отпустила его руку. Он сделал то, что не делал никогда. Никакого спросила-не-спросила — просто осторожно положил ладонь ей на живот поверх одеяла. Эмма чуть втянула воздух, но не отстранилась. Наоборот — положила свою ладонь поверх его. — Можно, — прошептала. — Они… они нормально реагируют на прикосновения. Она вдруг посерьёзнела: — Всего этого не должно было быть. Нью-Йорк, свадьба, дети… всё слишком быстро, и… Она не договорила, Голд мягко завершил за неё: — И слишком правильно. Она моргнула. Это не то, что она ожидала. — Они не ошибка, Эмма, — сказал он уже почти шёпотом. — Ничего, что связано с моим сыном, не могло быть ошибкой. В этот момент дверь тихо отворилась, и в палату вошёл молодой врач в белом халате. Он нес папку с бумагами и выглядел так, будто привык к тому, что пациенты — просто статистика, а не люди с историей. — Мистер… — начал он, но остановился на полуслове, когда Голд резко повернул голову. — Это не «мистер». — Голд сделал шаг вперёд, его движения стали точными, хищными. — Я отец. И я должен знать всё. Всё, что касается неё и этих… маленьких созданий, — добавил он, чуть сжав кулак, — или пусть вам будет ясно: не смейте скрывать ни слова. Врач замер, ощущая, как взгляд Голда сверлит насквозь. Он быстро прикрыл папку, как будто та могла бы защитить его. — Э… хорошо, мистер… Голд. Я… я дам полный отчёт, карты, результаты… Всё. — Он заговорил почти шёпотом, стараясь не дрогнуть. — Прекрасно, — ответил Голд, но тон уже не был угрозой — это была сталь, холодная и неизбежная. — И, к слову, закрывайте за собой дверь. Врач поспешно подчинился, чуть дрожа, и вышел. Дверь хлопнула. Эмма, которая всё это время держала его руку, тихо вздохнула. — Итак, — сказала она с лёгкой улыбкой, — сегодня я твоя дочь или всё ещё… эксперимент с семейной динамикой? Голд прищурился, глядя на неё. — На данный момент — дочь, — ответил он, и в его голосе, между строгостью и мягкой гордостью, угадывалась почти смущённая забота. — И если кто-то решит это оспорить — он узнает цену моей злости. Эмма не удержалась, тихо рассмеялась. — Ну, тогда мне повезло, — пробормотала она. — Семейная жизнь с твоей защитой… это точно будет интересно. Голд слегка наклонился к ней, не отводя взгляда, и почти шёпотом добавил: — Интересно — это мягко сказано, дорогуша. И в этот момент, казалось, палата наполнилась не только лекарственными запахами и биением монитора, а ещё и чем-то тёплым, почти домашним — тем, что Голд мог создавать только рядом с ней. — Ага, — она чуть присела под одеялом, глаза её блестели. — И всё же, мистер Голд, мне кажется, вы слегка ревнуете. Он отшевелился, будто её слова слегка задели, но тут же вернул себе привычную суровость: — Ревность — это неправильное слово. Я бы назвал это… предупреждением. Предупреждением для всех, кто осмелится даже подумать, что может причинить тебе вред. — Ага, — улыбнулась она, слегка задевая его взгляд глазами, — предупреждение… или шантаж? Голд сделал шаг ближе, почти наклонился, чтобы заговорить шёпотом, и Эмма ощутила, как он всерьёз следит за каждым её движением: — Дорогуша, шантаж — это слово для слабых. Я просто делаю то, что должен. Я — твой отец. И это значит: я знаю всё, что нужно знать, и буду вмешиваться, когда потребуется. — Ну что ж, папочка, — мягко усмехнулась она, слегка коснувшись его руки. — Я думаю, что с этим титулом я смогу жить. Голд хмыкнул, и на мгновение между ними воцарилась тишина, полная невысказанного доверия. Он не отпускал её руку, но теперь взгляд его был мягким, почти человеческим: — Тогда хорошо. Думаю, должен пройти некий час, и может тогда ты сможешь стать не просто обязанностью… Но, я буду рядом. Всегда. Эмма позволила себе тихо улыбнуться и закрыть глаза, впервые за долгое время чувствуя, что рядом с ней — кто-то, кто сможет защитить её, не требуя ничего взамен, кроме доверия. *** (прошло пару часов) Белль тихо вошла в палату, улыбаясь Эмме: — Генри уже взял для тебя сменную одежду, — сказала она, доставая аккуратно спортивный костюм и кроссовки. — Румпель, побудь пока с Генри… Врач сказал, что лучше переодеться в чистое. Эмма кивнула, ещё ощущая слабость в теле. Оно болело после всего пережитого, каждая мышца отзывалась на движение, была — только усталость, и та, которая с трудом позволяла даже сесть. Белль помогла ей аккуратно снять халат и облачиться в удобный костюм. Эмма смиренно позволяла, чтобы каждая деталь одежды ложилась правильно, не доставляя лишней боли. — Спасибо, Белль, — прошептала она, когда последний замок застёгнулся. — Не за что, я рада помочь, — мягко ответила Белль, поправляя капюшон и волосы. — Теперь садимся в машину, заедем за твоими вещами в квартиру, а оттуда уже прямо в Сторибрук. Эмма медленно поднялась, поддерживаемая Белль, и они вместе направились к выходу. Генри уже стоял у машины с сумкой, готовый помочь. По дороге в квартиру тишина была спокойная — но в этой тишине чувствовалась лёгкая предвкушаемая тревога перед тем, что ждало впереди. Эмма устроилась за рулём жёлтого жука, а за ними следом ехали машины Голда и Бель. Дорога прошла без происшествий, но каждая улица, каждый знакомый уголок напоминали Эмме о Реджине — о тех моментах, что остались где-то в прошлом, о чувствах, что всё ещё тлели внутри. Когда они остановились у дома, Эмма и Генри вышли из машины. В воздухе пахло прохладой вечера, а огни фонарей мягко рассеивали сумрак. Всё вокруг словно возвращало её к первой встрече с Реджиной, к тому самому дню, когда их пути впервые пересеклись. Генри первым нажал на звонок. Дверь открылась, и Реджина застыла на пороге — не ожидала их появления, глаза широко раскрыты. Её губы начали шевелиться, но ещё не успели произнести ни слова, как Генри ринулся к ней, обнимая крепко и без раздумий. — Генри… — выдохнула Реджина, обнимая сына, — ты так вырос… А Эмма осталась немного в стороне, тихо, почти шёпотом произнося: — Моя Джина… *** Вот и конец 2 главы, мне нравится писать, вспоминаю как это делается. Я надеюсь, что вам понравилось. Понимаю, что кто-то с первой главы ожидал увидеть Реджину…интересно нравится ли вам и какое ваше мнение и впечатление. Мне правда это важно знать. Спасибо.