Пока я держу тебя в мыслях

Реджина открыла дверь прежде, чем я успела сделать шаг. Её взгляд был мягким, но внимательным, будто она уже знала, что я приду с чем-то большим, чем просто визит. — Заходи, Эмма, — сказала она тихо. — Ужин уже почти готов. Я кивнула, ощущая странное напряжение в плечах. — Спасибо… — голос получился прохладным, ровным, хотя внутри всё кипело. — Генри хотел бы остаться у себя в комнате, если не возражаешь. Реджина кивнула, не задавая лишних вопросов. Мы шли по дому, и я заметила, как каждая деталь — рисунки на стене, фотографии на полках — напоминала мне прошлое, и не только моё. Сердце ёкнуло, когда я случайно поймала взгляд Реджины: лёгкая улыбка, почти непроизвольная, и что-то внутри меня дрогнуло. Мы разошлись: она к кухне, я к комнате Генри. Никаких прикосновений, никаких слов, которые могли бы разрушить хрупкий барьер между нами. Я сидела на краю кровати, руки сжаты в кулаки, и пыталась собраться. Боль утраты Нила давила на грудь, словно тяжёлая тень, но даже сквозь неё пробивалась мысль о том, как странно, как неловко и одновременно приятно видеть Реджину здесь, в этом доме, живую и спокойную. Прошлое всплыло в один миг: моменты Нетландии, короткие взгляды, шутки, когда всё ещё было только между нами. И в тот же момент я вспомнила, как её смех когда-то заставлял моё сердце ёкать, и сейчас, несмотря на горечь и усталость, я ощутила ту же дрожь, ту же неожиданную слабость внутри. Мы устроились за столом, Генри сразу же оживился, как только увидел еду. Он начал болтать без передышки, не обращая внимания на напряжённость в воздухе: — Мам, ты не поверишь, какой у нас был год в Нью-Йорке! — заговорил он почти сразу. — Я каждый день видел что-то новое! Мы ездили на море. Пляж был огромный, и там был песочный замок, почти как у тебя на фотографии, только больше! Я сидела, слушая его поток слов, улыбка пыталась пробиться сквозь усталость и боль. Его глаза блестели, наполненные воспоминаниями, которые я разделила с ним, но которые для Реджины оставались чужими. Я видела в её улыбке тоску… боль, что она была не рядом.  — И ещё, мам, — продолжал он, — мы ходили в парк, я катался на велосипеде без рук, ну ты знаешь, как я всегда боюсь упасть, но там было весело, правда! Я кивала, пытаясь вовлечься в рассказ, но внутри меня всё сжималось. Всё это время Генри был счастлив в Нью-Йорке со мной, а здесь, в Сторибруке, Реджина будто наблюдала за нами со стороны, не вмешиваясь, но присутствие её улыбки, тихое, чуть заметное, делало моё сердце лёгким и одновременно тревожным. — А ещё, мам… — Генри сделал паузу, улыбка стала шире, — у меня теперь будет — он хихикнул, сделав паузу, но как только увидел мой взгляд вспомнил, что об этом никто не должен узнать. И сразу замолчал.  — Что у тебя будет Генри? — мило поинтересовалась Реджина.  — Эм…скутер!… папа, обещал купить на день рождение…хоть Ма и была против.  — Стой, папа это?… Нил? — нужно было видеть выражение лица Реджины, я совсем забыла, что она не в курсе абсолютно всего. Но как хорошо, что у меня есть сын, который кажется весь в свою бабушку, ведь рот у него не затыкается.  — Ты ведь не в курсе. Как только мы приехали в Нью-Йорк, где-то через неделю приехал к нам папа. Хотя, я не помню как он к нам попал.  — Генри, я думаю, тебе уже пора ложиться спать, ведь завтра…тяжелый день, я так понимаю. Спокойной ночи родной — Реджина обняла Генри так искренне и трепетно. Как только Генри пропал из поле зрения, её взгляд был только на мне… — Я скучала по твоей лазанье, ничего вкуснее не ела — пыталась как-то заполнить эту тишину.  Её взгляд оставался ровным, но я чувствовала, как она старается уловить что-то между строк, что-то, что я, возможно, хотела скрыть. Лёгкая улыбка скользнула по её губам, и это была та улыбка, что когда-то могла растопить любую ледяную стену внутри меня. — Лазанья удалась? — осторожно поинтересовалась она, словно проверяя, не попытаюсь ли я разгорячить прошлое. — Да… — я выдохнула, пытаясь сделать голос ровным. — Как всегда. Ты… ты умеешь готовить. Она чуть наклонилась, рассматривая меня, и я заметила, как её пальцы непроизвольно сжались на краю стола. Маленький жест, который выдал её эмоции больше, чем слова. — Эмма… — начала она, потом резко замолчала, словно слова не решались вырваться наружу. — Я… рада, что ты пришла. Я кивнула, чувствуя странный узел в груди. Ещё вчера это была только мысль, а сейчас мы сидим за одним столом, и между нами висела неловкая тишина, каждый наш вдох был почти слышимым. — Джина… — тихо начала я, пытаясь начать разговор, но голос срывался. — Нью-Йорк… это… сложно. Там… много всего произошло. Она кивнула, но лицо оставалось спокойным, непроницаемым, как будто пыталась понять, где грань, за которую не стоит заходить. — Я понимаю, — ответила она коротко, ровно, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Хотя… я знаю только, что вижу сейчас. Я улыбнулась слабой улыбкой, пытаясь скрепить этот мост между нами, но внутри всё ещё горело: воспоминания о прошлом, о Нетландии, о взглядах, что никогда не произносятся словами. И даже сейчас, когда Генри ушёл в свою комнату, мы сидели как на лезвии ножа — осторожно, настороженно, и вместе с тем так близко, как никогда. — Джина… — снова тихо начала я, но на этот раз глаза её не отводились. — Ты всегда была… знаешь… моё зеркало, даже когда я не понимала этого. Она немного напряглась, чуть наклонилась к столу, словно пытаясь рассмотреть меня насквозь, но всё ещё без прикосновений, без слов, что могут нарушить хрупкую равновесие. — Эмма… — наконец сказала она, осторожно, почти шёпотом. — Ты… ты изменилась. И… это видно. Я кивнула, но внутри сердце ёкнуло: она видела меня, но не всю меня. А я понимала, что эта граница, этот ледяной барьер, который мы строили годами, сейчас висел на волоске. Реджина аккуратно положила прибор на тарелку, не отводя взгляд от меня. — Эмма… ты ешь мало. Ты уверена, что не слишком устала? — Всё на высшем уровне, как всегда… просто у меня нет аппетита…сейчас столько всего происходит, я не успеваю даже моргать — Я знаю, что только ей могу открыться, что рядом с ней могу снова не строить из себя «Мисс Свон». Реджина слегка нахмурилась, но голос её оставался ровным, спокойным: — Тогда, может, просто побудь здесь, с нами, хоть немного. Не нужно притворяться. Она убрала вилку, скрестив руки на столе, и в её взгляде промелькнула лёгкая тревога, как будто она пыталась понять, насколько глубоко всё это коснулось меня. — Тебе всё это тяжело… правда тяжело, — тихо добавила она, почти шёпотом, будто боялась, что я могу разозлиться на такую заботу. — Джина… когда всё пошло не так? Реджина слегка откинулась на спинку стула, словно пытаясь подобрать слова, но голос её всё равно был ровным, осторожным: — Не знаю… может, ещё тогда, когда мы перестали говорить друг с другом по-настоящему. Когда начали прятать свои мысли за улыбками и «всё в порядке». Она провела пальцем по краю тарелки, не отводя взгляда, но в её глазах мелькнула искорка того самого старого тепла, что когда-то заставляло моё сердце ёкать. — А ты… — её голос замер на секунду, — ты никогда не пыталась рассказать мне правду? Даже немного? — Ну сейчас моя правда в том, что мне нужно завтра похоронить своего мужа… и я чертовски боюсь… страшно взглянуть на него…  Реджина впервые за вечер перестала держать осанку королевы — её плечи заметно поникли, но только на миг. Она сглотнула, будто этот ответ ударил прямо туда, куда она не хотела позволять никому попадать. — Эмма… — сказала она тихо. Не жалостливо, не мягко, а честно. — Никто не должен видеть такое в одиночку. Никто. Она встала, будто хотела подойти, но остановилась у стола — расстояние между нами было уже привычным барьером, и она не рискнула его пересечь. — И… да, — голос дрогнул едва заметно, — я не знала. Про свадьбу. Про… мужа. — последнее слово она произнесла почти шёпотом, будто проверяя, не режет ли оно воздух. Взгляд опустился на мои руки — на кольцо, которое я до сих пор не решилась снять. — Ты поехала дальше, — продолжила она чуть напряжённее. — И я не была там, чтобы… чтобы хотя бы знать. Пауза. Она выдохнула, и в этом выдохе было столько всего: горечь, вина, упрямство, тоска, злость на саму себя. — Я рада, что он сделал тебя счастливой. Хоть немного. Хоть ненадолго. — Я знаю… — тихо прошептала я себе под нос, ощущая, как старые привычки медленно тянутся обратно, будто невидимые нити связывают меня с ней, даже когда я пытаюсь держаться на расстоянии. Обычно я нарушала эти барьеры между нами, даже в Нетландии. За ней были слова, за мной действия. Сердце стучало быстрее, и я чуть понизила взгляд, чтобы не выдать того, что чувствую. Но внутри что-то дрожало, что-то мягкое и опасное одновременно. И теперь… я хочу, чтобы она знала, что я всё ещё помню, что всё ещё вижу её. Даже если нам нельзя. Даже если мы должны держать дистанцию… Я знаю, что уже через минуту могу пожалеть о случившемся, но меня было не остановить. Мои шаги были уверены, как и мотивы. Я сокращала дистанцию между ними всё больше и больше, когда поняла, что почти касаюсь её носа.  — Эмма… — её голос был тихим, почти взволнованным, будто она пыталась понять, что я собираюсь сделать, но при этом не могла отвести взгляд. Я замерла на мгновение, чувствуя, как внутри меня всё напряжено, как будто каждая клетка кричит: «Стой!» — но тело не слушалось. — Джина… — но слова застряли где-то между дыханием и сердцем, её взгляд сжался в смеси удивления и тревоги. Я улыбнулась чуть уголками губ, но это была улыбка тихой уверенности, не наглости. И медленно наклонилась ближе, почти касаясь её носа… Лёгкий толчок и мои руки уже была на её талии, а вкус мягких губ которые пахли вишней заполнили мой разум. Я не ждала ответа, не смела надеяться… Она вздрогнула, будто сама не понимала, разрешает ли себе это мгновение, но не отстранилась. Её руки сжались на моих плечах чуть сильнее, и я почувствовала этот тихий шёпот согласия без слов. — Эмма… — почти пробормотала она, дыша мне в лицо. — Я… я давно хотела это. Её глаза широко раскрылись, в них играли смесь удивления, тревоги и… чего-то тёплого, что делало этот момент невозможным и одновременно необходимым. Я застыла на пороге, когда её руки чуть дернули меня к себе — не обнять, не коснуться полностью, а проверить, кто я, что я, насколько я изменилась. Внутри всё ёкнуло. Мы уже были вместе, мы знали друг друга, но сейчас между нами стояло пространство, которое нельзя было нарушать. И я знала, что одна неверная попытка — и всё рухнет. — Эмма… — Реджина смотрела прямо в мои глаза, властно, требовательно. — Почему ты позволила себе уйти так далеко? Я чуть наклонила голову, стараясь удержать дыхание ровным, чтобы она не уловила всё, что я скрываю. Мой живот был хрупкой тайной, о которой нельзя было сказать ни слова. — Ты же знаешь… — выдохнула я, едва слышно. — Я сделала то, что должно было быть. Чтобы ты могла быть с… — я замолчала, и слова застряли в горле. — …с Робином. Её взгляд на секунду потемнел, и я ощутила ту же властную силу, которая когда-то захватывала всё вокруг. Она не тронула меня, но её присутствие буквально требовало внимания, требовало правды. — Я не спрашиваю о Робине, — произнесла она холодно, но в её голосе звучала нота контроля. — Я спрашиваю, почему ты не позволила нам быть… теми, кто мы могли бы быть. Я сжала кулаки, почувствовав, как плечи напрягаются. Можно было бы просто сбежать, скрыться, но мой взгляд встретился с её взглядом — властным, уверенным, и я поняла, что этого не выйдет. — Я не могу сказать тебе всего, Джина, — тихо проговорила я, каждый звук осторожен, каждый шаг выверен. — Сейчас слишком много… слишком большая опасность. Она кивнула, и в этом кивке была не сдача, а ожидание. Власть и требовательность, но одновременно доверие — странное сочетание, которое одновременно пугало и манило. — Значит, мы на лезвии ножа, — пробормотала она почти шёпотом, но так, чтобы я услышала. — Я не собираюсь ждать, Эмма. Ты должна двигаться, иначе я сделаю это за тебя. Я с трудом сдержала дыхание. Каждое слово, каждый взгляд, каждое движение Реджины напоминало о прошлом, о том, что мы потеряли, и о том, что ещё возможно. И в этот момент я знала: мне нельзя позволять себе полностью расслабиться. Ни к ней, ни к себе. — Нам правда есть о чем поговорить… только прошу, не забывай кто сделал этот выбор тогда… Я никогда не отказывалась от тебя, и не откажусь сейчас… только вот… — Сейчас момент был упущен, поэтому я отошла на кухню налить себе воды, сейчас мне было необходимо пространство. Я ощущала давление… — Я знаю, — сказала она ровно, холодно, но с огнём под кожей. — Ты позволила мне уйти к Робину… почему? Слова задели глубже, чем я ожидала. Я почувствовала, как грудь сжимается, а ладони потянулись к животу — небольшой, аккуратно скрытый под свободной блузкой, но уже явно существующий. — Это… не так просто объяснить, — попыталась я мягко, но она не ослабляла взгляда. — Я не могла тогда… мы оба знали, что это неправильно. — Неправильно? — её тон резко изменился, едва слышно дрожа, — а разве я не заслуживала знать? Или разве ты думала, что я не почувствую, что оставлена? Я вдохнула глубоко, ощущая лёгкое напряжение в животе. Каждый её взгляд был вызовом, каждым словом она испытывала меня. Я хотела сделать шаг, но понимала: она всегда ведёт игру, а я — лишь пешка. — Джина… — выдохнула я, — тогда мы были вынуждены… ты знаешь, обстоятельства. Она приблизилась на шаг, но не касалась, не делала первого шага, который бы разрушил барьер. Её требовательность висела в воздухе, почти физической тяжестью. — Я не спрашиваю о прошлом, Эмма. Я хочу понять сейчас… — и в её голосе проглядывал не просто контроль, а желание, которое она никогда не признает. Я отступила на шаг, чувствуя давление, одновременно опасное и манящее. Я знала, что на четвёртом месяце моего положения живот ещё едва заметен, и Реджина не должна была это видеть. Но энергия между нами была такой, что любая попытка скрыть что-либо была бессмысленной. — Мне нужно… пространство, — едва слышно сказала я, отставляя стакан с водой на край столешницы. — Чтобы понять, что могу… дышать и не потерять рассудок. Её взгляд не отводился, и в нём пульсировала та самая сила, которую я всегда боялась и в то же время желала. — Пространство не остановит нас, Эмма, — холодно, но с огнём сказала она, — и ты знаешь это. — Мне кажется, это неправильно… — сказала я, голос тихий, почти шепот. — Нил… он умер… а я в этот момент обсуждаю отношения с тобой, целую тебя… зная, что твой выбор снова будет не в мою пользу… всё слишком очевидно, Реджина… Она молчала, наблюдая за мной, словно пыталась понять, что движет мной сейчас. Её взгляд был острым, требовательным, и в нём проглядывала та сила, которой я всегда боялась и одновременно желала. — Очевидно… да, — наконец ответила она, ровно, без дрожи в голосе. — Но ты не должна говорить это мне как оправдание. Ты… просто пытаешься справиться со всем, что произошло. Я кивнула, чувствуя в груди тяжесть, смесь горечи и усталости. Каждый вдох давался с трудом. — Я знаю, — прошептала я, — но… не могу не думать, что снова потеряю тебя… Она шагнула ближе, не касаясь меня, а только своей тенью напоминая о себе. — Эмма… — тихо сказала она, — я не собираюсь делать шаг, если ты сама не готова. Но знай, играешь ли ты сама, или всё вокруг тебя… я замечаю всё. Я опустила взгляд. Словно её слова подталкивали меня, но останавливали одновременно. Хочется быть ближе, хочется довериться, но тяжесть утраты, боль Нила и страх перед её решением — держали меня на грани. — Я просто… не могу позволить себе забыть, — пробормотала я. — Ещё слишком свежо… Она слегка кивнула, и в этом кивке была целая вселенная требований, упрёков и одновременно… понимания. — Чувствуя, как тошнота подступает к горлу, я едва различаю: это стресс или токсикоз… но одно ясно точно — мне нужно срочно выйти на свежий воздух… или хотя бы в уборную. — Я слишком устала, чтобы сейчас что-то решать, — добавила я, стараясь сохранять спокойствие, хотя голос дрожал. — Спасибо за ужин. Реджина кивнула, ровно, без лишних слов, но взгляд её оставался требовательным, как всегда, словно она следила за каждым моим движением. — Понимаю, — сказала она коротко. — Отдохни. Я повернулась и быстро направилась к выходу, ощущая тяжесть в груди и одновременно странное облегчение: хотя бы маленький шаг к тому, чтобы прийти в себя. Каждое её движение, каждая деталь дома напоминали о прошлом, о том, что мы были… и о том, что ещё можем стать.