Пока я держу тебя в мыслях

Утро в доме было тихим, почти нереальным. Свет скользил по полу, мягко отражаясь на стенах, и казалось, что весь мир затаился, чтобы не потревожить покой. Эмма всё ещё была окутана остатками сна, но в воздухе уже чувствовалась тяжесть предстоящего дня. Голд тихо вошёл в комнату. Он двигался без спешки, словно боясь нарушить fragile границы сна, осторожно положив руку на плечо Эммы. Его голос был низким, мягким, почти шёпотом: — Пора вставать, дорогуша… день будет тяжелым. Он не давил, не торопил, просто стоял рядом, наблюдая, как она медленно моргает и пытается расправить плечи, как будто пробует вернуть контроль над телом после бессонной ночи. Эмма едва пошевелилась, а он позволил ей сделать несколько медленных вдохов, его присутствие казалось одновременно защитой и тихим напоминанием о реальности: мир за пределами этих стен не остановится, даже если ей хочется спрятаться от всего. Голд аккуратно поднял одеяло и помог ей сесть, избегая резких движений. Ни одного упрёка, ни одного раздражённого взгляда — только внимание, которое было необычно мягким для человека, привыкшего контролировать всё вокруг. — Нужно подготовиться… — продолжил он спокойно. — Я буду рядом, Эмма. И в этой фразе, мягкой и твёрдой одновременно, скрывалась вся его сущность: забота, власть, защита… и та искра неизменного контроля, что всегда оставалась с ним, даже когда он был мягок. — Эмма, я слыхал о том, что тебя сложно разбудить…но не думал, что на столько. — его уголки губ приподнялись в подобии улыбки. Присев на край кровати, он мило убрал волосы с её лица. — Ты точно мой папочка? А то говоришь, как любовник… извини — она немного, да нет, сильно начала смеяться. — прости… просто это смешно правда — Ну уж извини, что кто-то в этом доме умеет проявлять заботу, — фыркнул Голд, но глаза его мягко блеснули, не скрывая иронии. Он помог ей поправить подушки, давая время отдышаться, а затем, чуть приподняв подбородок, добавил более серьёзно: — И да, на всякий случай уточняю — я точно твой отец. Любовников тебе и без меня судьба подбрасывает… как мы все видим. Эмма снова прыснула — уже тише, но заразительно. На долю секунды комната перестала быть местом боли. — Прости… просто… правда смешно. Этот голос, это лицо — ну сто процентов драматический герой, который сейчас скажет: «дорогая, я здесь ради тебя». — Я никогда не скажу «дорогая», — Голд поднял палец, будто подписывал контракт. — Это слишком приторно. Я бы сказал… — он на секунду задумался и театрально понизил голос: — «ну что ж, давай переживём это с наименьшими потерями». Эмма закатила глаза: — Видишь? Сразу лучше. Он кивнул и, чуть смягчившись, снова стал тем Голдом, который умеет быть опасно нежным: — Я пытаюсь сделать это утро хотя бы немного терпимым. Горе имеет мерзкую привычку ломать людей, Эмма. Я не позволю ему сломать тебя. Её улыбка погасла, но не исчезла полностью — просто стала другой, тише, глубже. — Спасибо… — прошептала она. — Правда. Голд аккуратно поднялся: — У тебя есть десять минут. Потом я принесу чай. Без кофе — врач велел. Он направился к двери, но не успел сделать и трёх шагов, как Эмма тихо бросила: — Эй… Голд? Он обернулся. — Ты и правда хороший папа… может немного пугающий… но хороший. Он не ответил — просто кивнул. И только дверь закрылась, как на его лице мелькнуло что-то похожее на гордость… и облегчение. Голд вошёл снова спустя пару минут — тихо, чтобы не нарушить ту странную тишину, что любит утро перед тяжёлым днём. Он остановился у порога и невольно задержал взгляд. Сегодня собрать образ было просто. Чёрные брюки в аккуратной складке, пиджак свободного кроя, который заменял кофту и скрывал лишнее внимание к телу, волосы перехвачены в высокий хвост. Без косметики — кожа бледнее обычного, но взгляд чище. А кольцо… кольцо уже не на пальце. Оно теперь на тонкой цепочке, в виде кулона, и падало на ключицу, как память, которую больше не спрячешь в карман. — Эмма… — выдохнул он, не скрывая, что вид её впечатлил. — Очень… уместно. Она посмотрела в зеркало, чуть поправив хвост: — Я не знаю, что считается уместным на похороны мужа… но это лучшее, что у меня есть. — Это лучшее, что может быть, — Голд сказал это без пафоса, как факт. — И не переживай… никто будет оценивать не твой образ. Эмма усмехнулась уголком губ, поглядев на цепочку: — Знаешь, это странно… когда снимаешь кольцо, будто… — она замолчала, подбирая слово, — будто не отменяешь любовь, а просто переводишь её… в другую форму. — Любовь… — Голд на секунду опустил глаза. — Да. Её сложно отменить. Гораздо проще — перенести. Эмма вдохнула глубже: — Голд… — Что? — он посмотрел на неё внимательнее. — Спасибо… что не давишь. Я… сейчас не выдержу ещё одну войну. Он чуть приподнял бровь: — Войны ещё успеют. К несчастью, они редко уходят по расписанию. Но сегодня… — он мягко жестом пригласил к выходу, — сегодня мы занимаемся памятью. И тем, чтобы ты прошла через это на своих ногах. Она кивнула. На своих ногах — да. Даже если внутри всё шаталось, как карточный домик. Голд налил себе кофе — крепкий, чёрный, обжигающий — и даже не притронулся к булочкам, что стояли на тарелке. Эмма грустно ковыряла омлет вилкой, словно проверяя, жив он или нет. — Я бы сказал, что это не завтрак, а скорее ритуал присутствия, — пробормотал он, наблюдая за тем, как её вилка делает третий круг по тарелке. Она ничего не ответила — просто вцепилась в кружку, будто в спасательный круг. — Итак, — Голд откинулся на спинку стула, голос стал почти будничным, но мягким, — как прошёл ужин с Реджиной? Он задавал вопрос так, будто уже знал ответ. И, судя по тому, как чуть дёрнулся его уголок губ, знал он даже больше, чем следовало. Эмма не вздрогнула — только выдохнула через нос, как человек, который пытался всю ночь не думать об этом, а теперь вынужден. — Нормально… — протянула она, хотя это слово звучало так натянуто, что даже стул в комнате решил постыдиться. — Мы ели. Мы говорили. Генри рассказывал за Нью-Йорк… Голд кивнул, потягивая кофе. — Она выглядела… спокойно, — добавила Эмма. — Слишком спокойно. — Спокойно для Реджины — это либо хорошо, либо подозрительно, — заметил он. — Я бы ставил на второе. Она фыркнула, почти улыбнулась, но без света в глазах. — Ты знал? — вдруг спросила она тихо. — Про… нас. Он поставил кружку, выровнял её пальцами, будто размышляя, как лучше ответить. — Дорогая, я не просто знал, — он сделал паузу, — я бы удивился, если бы вы не были вместе. Эмма подняла на него глаза. — Ты… не против? — Нил был взрослым мужчиной и делал свои выборы, — Голд вздохнул. — А моё дело — не мешать людям быть счастливыми. Даже если иногда они сами саботируют это лучше любого противника. Она уткнулась взглядом в тарелку. — Значит… — она чуть замялась, — выглядело это вчера не слишком… — Не слишком? — он усмехнулся. — Эмма, ты забыла, кто я. Я вижу не глаза, а то, что стоит за ними. И её реакция была вполне… красноречивой. Эмма замерла, вцепившись в вилку сильнее, чем позволяла физика. — Ты думаешь, она всё ещё…? Голд не ответил сразу. Он дал тишине сделать свою работу. — Я думаю, — произнёс он наконец, — что некоторые люди любят только раз. И очень долго. А иногда — навсегда. Он сделал глоток кофе, как будто не сказал ничего значительного, и добавил: — И если ты ещё не поняла, о ком я сейчас, значит, ты сегодня слишком сонная. — Как тебе удаётся? Держаться, меня держать… еще и советы давать… насколько ты закрыт от всех? Почему я так не могу? Ты например видишь меня, как прочитанную книгу, это не честно! Голд нахмурился, но не от раздражения — скорее от того, что вопрос попал туда, куда редко кто добирался. — Потому что я старый, — ответил он сухо и откусил кусочек булочки так, будто это была непреложная истина. Эмма закатила глаза. — Да ну тебя. Он лишь вздохнул, поставил кружку, переплёл пальцы перед собой — старый жест, который всегда означал, что он сейчас будет говорить без фокусов и масок. — Это… не умение. Это защита, — признался он. — Я держусь, потому что если позволю себе развалиться — от меня останутся только ошмётки магии и плохих решений. И да, я закрыт. — Он чуть улыбнулся уголком. — Иначе давно бы сошёл с ума. Эмма опустила глаза на свои руки, на которых всё ещё дрожали пальцы. — А ты думаешь, я не держу себя? — спросила она тихо. — Ты держишься, — мягко признал он. — Но ты держишься… сердцем. А я — головой. И это разные способы выживания. Она фыркнула: — Но тебе проще. — Ни на секунду, дорогая. — Голд покачал головой. — Просто я привык к боли. Ты — нет. Эмма хотела возразить, но он поднял палец: — Подожди. Что до чтения книг… — он чуть наклонился вперёд. — Ты громкая. Ты никогда не умела прятать то, что чувствуешь. Да, теперь ты пытаешься — и неплохо. Но я знал тебя ещё до Нью-Йорка. Знал в Нетландии. Знал, когда ты кричала на судьбу, на меня, на мать. Ты прозрачна не потому, что слабая… а потому, что живая. Эмма замерла. Даже есть перестала. — А это нечестно? — Голд приподнял бровь. — Возможно. Но знай: ты читаешь других тоже. Просто ты не признаёшься себе в этом. — Например? Он усмехнулся. — Например, Реджина вчера могла лбом расколоть столешницу, чтобы не смотреть на твоё кольцо. И ты это видела. Эмма вдохнула слишком резко. — И ничего не сказала, — продолжил он с лёгкой гордостью. — А это уже прогресс. Он снова взял кружку. — Так что не прибедняйся. Ты не слабая. Ты просто ещё не научилась выбирать, кого открывать, а кого — оставить в тумане. Он встал, поправил жилет и бросил через плечо: — Одевайся. Если мы опоздаем на похороны, Нил будет очень недоволен. — Стой! Ты сказал буквально час назад, когда я шутила про любовника, что никогда не назовёшь меня «дорогая» мол это слишком приторно. Как это понимать? Ты буквально только что, так меня назвал! Голд уже почти вышел из кухни, но остановился, будто ударился о твои слова. Медленно обернулся. Очень медленно — как человек, который выбирает, что именно из правды тебе выдать. Он приподнял бровь: — Я так сказал? Эмма кивнула уверенно: — Ты так сказал. Он вздохнул, приблизился обратно, опёрся ладонью о стол и посмотрел на неё сверху вниз — взглядом, который обычно означал, что он собирается препарировать ситуацию. — Да, это звучало достаточно глупо. Даже по моим меркам. Она скрестила руки: — Ага. — Эмма, — начал он, выбирая слова, — если ты ещё не заметила… — он указал на её тарелку — …ты шутишь, когда нервничаешь. И я… — он ткнул себя в грудь — …говорю очевидные глупости, когда боюсь. Она моргнула. — Ты… боишься? — Разумеется, — сухо ответил он. — Я собираюсь провести своего сына в последний путь. Это не день, на который я имел расписание. Он поджал губы, взгляд стал тяжелее, но не жестоким. — И если в такие дни я случайно называю тебя «дорогая» — можешь считать это не ошибкой, а… — он сделал паузу — …привычкой. Эмма прищурилась: — Привычкой? — Да. — Голд посмотрел ей прямо в глаза. — Ты всегда была дорогой. Просто мы оба ужасно долго притворялись, что это не так. Он отступил к двери, взял трость — жест снова собранный, точный, будто включил обратно броню. — И да, прежде чем ты спросишь: я всё равно не буду называть тебя так публично. Это слишком приторно. Он криво усмехнулся. — И ты достаточно умна, чтобы понимать, когда мужчина нарушает свои собственные правила. Перед тем как выйти, он добавил уже почти тихо: — Одевайся. У нас мало времени. — Стой! Последний раз прошу, помоги надеть пальто? — она спросила будто извиняясь, что ей приходится просить о такой мелочи Голд остановился в дверях так резко, будто кто-то нажал на паузу. Обернулся — и в его лице на мгновение исчезла вся эта привычная броня: контроль, хлёсткость, колкость. Осталась только усталость и что-то почти… человеческое. Он вернулся к ней, не произнеся ни слова. Поставил трость к стене, взял пальто с кресла и аккуратно развернул — как будто это не пальто, а что-то куда более хрупкое. — Эмма, — сказал он тихо, застёгивая ей первую пуговицу, — ты просишь не о мелочи. Она нахмурила брови: — Это всего лишь пальто. — Это доверие, — поправил он. — А это… редкая валюта. Он не торопился. Его пальцы работали точно и бережно, но без жалости. Касания были тёплыми, почти домашними — и именно поэтому от них внутри всё сжималось сильнее, чем от тысячи объятий. — Знаешь, — продолжил он, поправляя воротник, — большинство людей не просят о помощи. Они либо требуют, либо ломаются. Ты — одна из немногих, кто умеет… — он чуть задумался — …просить, оставаясь собой. Эмма улыбнулась криво: — Это сейчас комплимент? Или философия на завтрак? — Оба варианта работают, — спокойно заметил он, помогая ей просунуть руки в рукава. — Но если мальчик спросит — это был комплимент. Он застегнул последнюю пуговицу, посмотрел на неё на секунду слишком долго — как будто проверял, выдержит ли она сегодняшний день — и только после этого отступил на шаг, снова став Голдом, а не отцом, не человеком. — Готова? Эмма вдохнула глубоко, как перед прыжком в холодную воду. — Нет. Но поехали. *** Как вам такой Голд? Лично я теряю рассудок от него… Мне очень хочется раскрыть и показать немного иную его сторону, которую так редко показывали в сериале.