Пока я держу тебя в мыслях

Когда машина остановилась у кладбища, Эмма на секунду задержала руку на дверной ручке, будто проверяя не дрожат ли пальцы. Пахло мокрыми соснами, свежей землёй и чем-то ещё — тем, что всегда сопровождает похороны: чужой скорбью, зажатой под воротниками чёрных пальто. Генри вышел первым, оглянувшись на неё — не спрашивая, готова ли. Эта забота была новой, непривычной формой молчаливого согласия: мы входим туда вместе. Лишь когда они подошли ближе к скоплению людей, Эмма заметила знакомые силуэты. Мэри Маргарет и Дэвид стояли чуть поодаль, принимая соболезнования. И именно в момент, когда взгляд Мэри случайно метнулся в сторону Генри и зацепился за Эмму, мир вокруг будто на секунду замер. — Ох… — только и смогла выдохнуть Мэри Маргарет. Не осуждение, не шок — скорее смесь удивления и тихой боли. Но без упрёка. Она не поднимала голос, не приближалась — здесь было не место для ссор и выяснений. Дэвид заметил позднее, но мгновенно собрался. Его подбородок дрогнул — и снова ровная спина, ровный взгляд. Королевские рефлексы даже в grieving mode. К их чести — они не подошли с обвинениями, не потребовали объяснений, не спросили «как ты могла». На похоронах не было места этому и они прекрасно это понимали. Но глаза сказали достаточно: мы видим, мы поняли, мы будем говорить позже. Генри слегка наклонился к Эмме и почти неслышно: — Вдох. Выдох. Всё по такту. — будто она была музыкантом, вышедшим на сцену. Эмма кивнула. У неё не было сил улыба́ться, но было достаточно сил стоять. Они заняли место в третьем ряду. Не в первом — там сидели те, кто громче всех рыдал при жизни и похоронах. Не в последнем — оттуда обычно смотрят посторонние. Третья полоса — всегда место для своих, но со сложными историями. Молитвы звучали глухо, ветер таскал пряди волос, земля под ногами была слишком влажной, как часто бывает тогда, когда люди предпочитают говорить о вечности, а природа — о грязи на ботинках. Когда настал момент прощания, люди словно перестали быть множеством. Они рассеялись в один длинный коридор тишины, и только шаги Эммы — медленные, ровные, почти неслышные — отсчитывали время. Она шла последней. Так было правильно. Так было честно. Со стороны она выглядела собранно: ни дрожащего подбородка, ни растерянных вздохов. Та, кто всегда держит фронт, даже если внутри — воронка. Но как только гроб оказался перед ней, стойкость треснула невидимой трещиной. Под ногами всё исчезло — даже не рухнуло, а растворилось, будто она стояла на доске, которая внезапно перестала быть реальной. Она опустилась чуть ниже, медленно, уважительно, и протянула руку. Её пальцы встретили холод кожи — не пугающий, а неправильный. Тот холод, который никогда не бывает при жизни. Эмма взяла его ладонь так, будто это был последний договор, который нужно подписать без слов. Пальцы замерли, большой палец провёл по костяшкам — жест, который когда-то был привычным, почти ленивым. Теперь — прощальным. Она наклонилась и её губы коснулись его. Лёгко. Не как страсть и не как долг — как отчаяние, переодетое под благородство. Где-то глубоко внутри мелькнуло ожидание. Почти детское, почти из сказки. Ожидание, что мир, который так часто ломался, на этот раз уступит. Что сейчас — каким-то чудом, каким-то забытым контрактом вселенной — сработает поцелуй истинной любви, и он вдохнёт, вернёт руку, скажет её имя. Но мир остался равнодушен. Молчание ничего не отдало назад. Эмма не заплакала. Она просто выпрямилась. И где-то в самой тихой точке сердца признала то, что и так знала: её губы… её выбор… её правда — давно принадлежали другой. Голд в этот день был холодным. Не ледяным в смысле злости — а именно холодным, как сталь, которую куют без эмоций. Ни одного лишнего слова, ни одного взгляда, который можно было бы прочесть. Все, кто хоть немного знал мистера Голда, понимали: сегодня к нему лучше не подходить. Даже Белль держалась на расстоянии — как человек, который знает, что к ране прикасаются только тогда, когда могут её вынести. Когда Эмма чуть задержалась у гроба, он дождался. Не торопил, не звал — просто ждал, пока она сама завершит, что должна была завершить. Он подошёл почти бесшумно. Никакого вторжения, никакого «давай, пора». Только тихий шаг и приглушённый голос у самого уха: — Достаточно, дорогая… — тихо. Не мягко — бережно. Разница значима. Он взял её за руку, другой рукой легким, но уверенным движением обнял за плечи. Жест без показной поддержки, без театральной заботы. Скорее — передача силы, если она её возьмёт. И он аккуратно, не торопясь, отвёл её от гроба. Не вытолкнул. Не увёл. А именно — забрал. Как человека, которого нужно было вытащить из места, где можно застрять, если задержаться секундой дольше. Он дал ей возможность отпустить Нила. И дал всем вокруг понять: надрыв закончен, идти дальше — теперь его задача. Чарминги заметили это почти сразу. Сначала — взглядами. Снежка выдохнула носом так тихо, что даже она сама вряд ли осознала этот звук; Дэвид напряг челюсть так, что линия скулы стала чётче. Не возмущение. Не ревность. Скорее — болезненное осознание: не они сейчас — опора их дочери. И это задевало. Не потому что у них был на это «законный родительский статус». А потому что они как родители всегда верили — что если случится что-то по-настоящему трудное, она придёт к ним. Окажется нужной им. Обопрётся. Но это оказался не их момент. Процесс пошёл — закрыли крышку. Звук глухой, финальный, тот самый, который всегда слышится громче, чем церемония, речи и музыка. Когда гроб начали опускать, Голд вновь оказался рядом с Эммой. Он не спрашивал — можно ли. Просто оказался там, где в нормальных мирах должен быть кто-то самый близкий. Он встал чуть позади, обнял её так, чтобы дать ей возможность буквально облокотиться на себя. Никакой показной заботы — боевая, функциональная нежность. Та, которая выдерживает удар, если человек рядом больше не может. Его руки лежали на её животе. Не случайно и не специально — просто туда упал точный жест поддержки. Но Голд наклонил голову ниже и едва слышно прошептал — так, что услышала только она: — Теперь у тебя есть за что бороться, дорогая… Слова упали мягко, но в них был смысл, который ломал воздух: намёк на тех двоих, кого знал только он. На двоих, ради которых Эмме приходилось держаться жёстче, чем хотелось бы. Со стороны это выглядело почти интимно. Кто-то мог предположить — пара. Кто-то — тайный роман. Кто-то — что он утешает её как мужчину утешают женщину, с которой что-то было. Белль держалась чуть в стороне. Не из-за ревности — из-за уважения к боли. Но для тех, кто не знал её так хорошо, расстояние между супругами читалось иначе. И особенно это читалось для чармингов. Снежка не сводила глаз с рук Голда на животе Эммы. У Дэвида взгляд был более военный — оценивающий, холодный, без выводов, но с вопросами. И главное — они оба видели, что Эмма не отстраняется. А иногда самое болезненное — не то, что ты не поддерживаешь. А то, что твою поддержку уже не ждут. Эмма держалась. Упрямо, по-свонски. Но токсикоз — коварная штука. Он не учитывает ни силу характера, ни важность момента. На бледной коже проступили тени, под глазами — синевато-серые полутоны, губы стали сухими, и время от времени ей приходилось чуть глубже дышать, чтобы не выдавать, что мир слегка кренится. Реджина в это время была рядом с Генри. Она обнимала его так, как могла обнимать только она — не размазываясь и не обещая лишнего, просто забирая часть его боли на себя. Её ладонь иногда двигалась по его спине — редкие, минимальные, но точные движения, которые всегда странно работали на ребёнка: стабилизировали. Взгляды же — это была другая история. Иногда, когда Генри прятал лицо в её плече, она позволяла себе поднять глаза на Голда и Эмму. В этих взглядах была смесь: обида за прошлое, ревность за настоящее, и раздражение за то, что кто-то другой встал туда, где, возможно, когда-то она сама могла стоять. Самое коварное в этом — Эмма не видела. Она была слишком занята тем, чтобы не потерять контроль над собственным телом. Зато Голд видел. Голд видел всё. И если уж кто-то мог превратить похороны в тихое поле для холодной дуэли, так это он. Он поймал её взгляд — аккуратно, почти добродушно. Но в этом добродушии читался вызов, тот самый, который взрослые люди обычно не озвучивают вслух: «Ты слишком поздно, дорогая». Реджина не моргнула. Она умела держать линии фронта лучше многих королей. Но он позволил себе маленькую, почти незаметную, но такую эффективную улыбку — ровно в тот момент, когда его руки вновь легли на плечи Эммы, будто укрепляя её, будто удерживая её центр. Преимущество было взято. Она это поняла. Он это понял. Даже Белль, стоящая чуть в стороне, поняла — потому что закрыла глаза на пару секунд, будто давая миру шанс перестать быть таким очевидным. И если бы не Генри, возможно, Реджина уже подошла бы. Но ребёнок нуждался в ней, а она не была той, кто бросает ребёнка ради дуэли с Голдом. Чарминги видели только поверхность: — их дочь с Голдом, — Реджина с мальчиком, — и расстояния между всеми, которые слишком многое говорили. Парковка опустела быстрее, чем ожидалось. Люди всегда стараются быстрее уйти от мест, где смерть ещё ощущается в воздухе. Эмма, не торопясь, но и не шатаясь, направилась вместе с Голдом к его машине. Голд шёл на полшага позади — так, как идут люди, которым доверяют вести. Он открыл переднюю дверь и помог ей присесть, придерживая за локоть, и уже собирался закрывать дверцу, когда на расстоянии трёх метров раздались уверенные каблуки. Каблуки Реджины умели заявлять о присутствии раньше, чем она сама. Она остановилась возле машины — будто случайно, но видно было: цель была строгая и точная. — Мистер Голд, — холодно. — Мне нужно поговорить с Эммой. — С каких это пор Эмма вдруг стала предметом вашей… игры, Мисс Милс? — его голос был ровным, но глаза холодно сверкали. — Я решаю, кто к ней подходит и кто с ней разговаривает. Не нравится — держитесь в стороне. — Я не знаю какой магией вы околдовали её, но явно под вашим влиянием, она отворачивается от всех родных — Магия тут ни при чём, Мисс Милс, — его губы изогнулись в лёгкой, почти ехидной усмешке. — Просто иногда нужно понимать, что я тот, кто определяет правила игры. И Эмма… — он слегка наклонился, взгляд пронзительный, — она сама выбрала, с кем быть рядом. — Вы делаете ошибку ступая со мной во вражду! Рано или поздно она увидит в вас чудовище… Голд тихо хмыкнул — не громко, но с таким оттенком, что стало ясно: он слышал подобные угрозы уже сотни раз, и ни одна не произвела впечатления. Он медленно выпрямился, глянул на неё сверху вниз — не по росту, а по статусу, который он сам себе приписал. — О, Мисс Милс… — протянул он почти мягко. — Чудовище? Это слово вы произносите так, будто вам не знакомо собственное отражение. Он сделал шаг ближе — ровно на ту дистанцию, которая заставляет людей инстинктивно напрячься. — Проблема не в том, что она может увидеть во мне чудовище, — его голос стал ниже, мягче, но от этого только опаснее, — а в том, что вы боитесь… что она давно увидела чудовище в вас. И всё равно выбирала не вас. Он слегка наклонил голову, словно изучая тень эмоции в её глазах. — Вот что вас гложет, верно? Не я. И даже не Нил. А простой факт: Эмма ушла… ещё до Нью‑Йорка. — От… от куда вы знаете? Вас не касается, что между мной и Эммой. — она сократила дистанцию на столько, что уже чувствовала его дыхание на своей коже. — Хотя думаю Снежка с Прекрасным, ни одного из нас не одобрили бы. Голд едва заметно улыбнулся, уголки губ дернулись вверх, словно он наслаждался каждой секундой её протеста. — О, Мисс Милс… — произнёс он медленно, почти шепотом, — мне глубоко плевать на одобрение Прекрасных и их королевских союзов. И поверьте, я хорошо понимаю, кто здесь выбирает, а кто всего лишь… наблюдает. Он сделал шаг ближе, и теперь между ними едва оставался воздух. Его глаза, холодные и пронзительные, скользнули по её лицу. — А вы, боюсь, до сих пор думаете, что Эмма может быть вашей тайной. Слишком наивно, не находите? Эмма выглянула из машины, стукнув по ней смогла обратить на себя внимание и закатила глаза от очередной стычки. — Закройтесь оба, ваши перепалки даже конец света не остановит! — фыркнула, открывая дверь машины Голд слегка отступил, но не отводил взгляда, всё ещё держа её в прицеле своими глазами. — Ха, мило… — тихо, но с ядом в голосе, — маленькая госпожа Кэссиди напоминает нам, кто здесь рулит… на словах, по крайней мере. Он сделал шаг в сторону машины, прислонившись к двери, и добавил с ехидной усмешкой: — Но поверьте, слов мало, когда дело доходит до действий. — Реджина, поговорим вечером, ладно? — она тихо и очень нежно произнесла будто извинялась перед ней. Машина поехала в направлении лавки Голда, оставив Реджину наблюдать. — Каково черта сейчас было? Что между вами за конфликт — с возмущением поинтересовалась Эмма Голд слегка улыбнулся, но в его взгляде проскользнула сталь. — Ах, возмущение, госпожа Кэссиди… Это очень мило. — Он оглянулся в зеркало на Реджину, словно проверяя, уловила ли она всю игру. — Между ней и мной? Скажем так, Джина любит играть на грани… Я всего лишь показываю, что она не единственная, кто умеет манипулировать. Он повернулся обратно к Эмме, немного опершись на сиденье рядом: — А тебе, моя дорогая, лучше наслаждаться поездкой и не втягиваться в эту битву… — Ладно… я не влажу в ваши споры… и спасибо — она решила перевести тему, на более важную и глубокую для нее в данный период. То как он поддерживал её, банально не давая упасть, покоряло сердце — это было для меня важно Голд кивнул, не отводя взгляда с дороги, но его рука мягко коснулась её запястья, словно тихий якорь: — Это моя работа, дорогуша… держать тебя на плаву, когда мир пытается утопить. Он произнёс это спокойно, почти тихо, но в словах чувствовалась твёрдость и решимость, которую Эмма ощущала всем телом. Каждое его движение, каждый взгляд говорили о том, что он рядом, что можно опереться и не бояться падения. — И знаешь… — он сделал короткую паузу, слегка улыбнувшись уголком губ, — никто не заставит меня позволить тебе упасть. Он не сразу ответил. Для Голда паузы всегда были выбором, никогда — растерянностью. Он медленно выдохнул, будто взвешивая вариант: солгать, уклониться или — впервые за долгое время — сказать прямо. — Потому что, Эмма… — его голос стал тише, но не мягче, — в этом мире крайне мало людей, которые держатся, даже когда им есть на что упасть. Он посмотрел на неё коротким взглядом из‑под ресниц, затем вернул внимание на дорогу. — Ты из таких. Упрямая до идиотизма, слишком гордая, чтобы просить помощи, и достаточно дура… — уголок его губ дрогнул, — чтобы спасать тех, кто этого вовсе не заслуживает. Он на секунду убрал руку с руля, чтобы поправить манжет рубашки — жест, который выдал нерв. — Таких людей я не оставляю. Не сейчас. Не больше. Молчание повисло, плотное, но уже не колючее. Машина свернула к центру города, и Голд добавил тише, почти буднично: — А если уж быть совсем откровенным… ты единственная из этого проклятого городка, кто когда‑то спас меня. И не магией. Он снова улыбнулся своей фирменной — почти незаметной, опасно‑искренней улыбкой. — И, раз уж мы говорим честно… я не привык терять то, что считаю своим. Он сказал это без притяжения, без намёка на собственничество — просто факт, как будто объявил погоду. Но от этих слов у Эммы внутри что‑то болезненно дёрнулось. — Кажется за мной будет не один должок… чтобы расплатиться с тобой — она впервые улыбнулась за последние пару часов Голд даже не повернул головы — но она увидела, как у него чуть‑чуть поднялась бровь. Для него это был эквивалент полноценной реакции. — О‑о, мисс Свон, — его голос стал мягче, но в нём оставался металл, — вы, как всегда, не там делаете акцент. Он притормозил у перекрёстка, позволив светофору отбрасывать красный отсвет на приборную панель, и только тогда посмотрел на неё. — Должки — это если бы я делал это ради выгоды. — короткая пауза. — А я не делаю. Он снова вернул взгляд на дорогу, но голос… голос стал личнее: — Мне кажется, вы путаете заботу с расчётом. Пара секунд тишины. И затем, уже почти лениво, но с точностью: — Хотя… если уж вы собираетесь расплачиваться, Эмма… — уголок губ дрогнул, — прошу заметить: я предпочитаю расчёт не материальный. Она закатила глаза — слишком быстро, слишком бурно — и именно это и выдало, что его слова попали. — Как думаете…беременность нужно от всех скрывать? Голд медленно перевёл взгляд на неё, глаза стали чуть холоднее, но не от злости — от оценивающей осторожности. — Скрывать… — он протянул слово, будто взвешивая каждый вариант, — это вопрос не для меня, а для вас, Эмма. Но учитывая… обстоятельства… да, пока лучше держать это при себе. Он слегка наклонился, так, что её плечо коснулось его, и тихо добавил: — Никому не нужна лишняя паника. И, поверьте, это не игра. Скрыть можно — но сделать это правильно… требует дисциплины. Он вернулся взглядом на дорогу, но тон оставался личным: — Мне же не придётся ловить последствия ваших ошибок, верно? — Верно… что вы думаете на счет Реджины? Голд слегка сжал руку на её плече, будто проверяя, насколько она серьёзна. — Реджина… — произнёс он медленно, каждый слог был как точка наблюдения, — сильная, умная… и опасная, если её недооценивать. Она никогда не позволит себе быть на вторых ролях, Эмма. Никогда. Он посмотрел на неё из-под бровей, чуть ухмыльнувшись: — Но это не значит, что вам стоит паниковать. Вы… вы умеете держать оборону. Пока умеете. Он снова вернул взгляд на дорогу, но тон остался напряжённым, едва сдержанным. — Главное — не поддаваться эмоциям. Даже когда сердце кричит.