Пока я держу тебя в мыслях

Кафе «У бабушки» в этот вечер было слишком тесным для такого количества людей. Столы сдвигали, табуреты ставили между стульев, официантка путалась в заказах, а над всем этим витал запах корицы и жареного миндаля — сладкий и тёплый, но почему-то давящий. Все пришли ради Нила. Кому-то казалось, что это «поддержать», кому-то — «сделать вид, что мы семья», кому-то — просто «так принято». Эмме же казалось, что никто не понимает, как именно она держится. И что её держит вообще. Её посадили ближе к окну: «чтобы воздух». Но окно было закрыто, а воздух — тяжёлый. Голоса резали уши, смех — раздражал, а каждая вежливая попытка спросить «как ты?» ощущалась как попытка вытащить клещами мысли, которые она ещё не успела уложить. Чарминги сидели напротив. И это было хуже всего. Они смотрели мягко, слишком мягко. Так мягко, что от этого хотелось либо провалиться под стол, либо закричать. Девид попытался не шуметь, не махать руками, не трясти коленом — но от этого казался только напряженнее. Генри выглядел взрослым, почти взрослым, почти самостоятельным, но его глаза выдавали ребёнка, который хочет помочь, а не знает куда деться. Мэри Маргарет постоянно хотела дотронуться до Эммы — к плечу, к руке, к локтю — но останавливалась в последний момент, будто боялась, что прикосновение сломает. И всё-таки они собирались говорить. Потому что так было правильно. Потому что так делают семьи. Потому что иначе они не умели. Эмме хотелось исчезнуть. Она понимала, что если сейчас кто-то задаст тот самый вопрос, она сорвётся. Или замкнётся. Или уйдёт. Даже она сама не знала, какой вариант хуже. Девид первым вздохнул — слишком долго, слишком громко. Генри поймал взгляд Эммы. Мэри Маргарет сделала микроскопическое движение плечом, словно подталкивая к разговору. И вот — тишина вокруг столика. Гул кафе остался где-то на фоне, как декорация, как город за окном. Мэри Маргарет первой нарушила тишину, слишком тихо для шумного кафе: — Мы не будем давить… — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла усталой. — Просто… мы волнуемся, Эмма. Дэвид кивнул, переплёл пальцы на столе — признак, что он собирается говорить серьёзно: — Ты выглядишь… так, будто несёшь мир на плечах. Один мир уже достаточно тяжёлый. Он взглянул на неё вдумчиво, но без обвинения — скорее с попыткой протянуть руку через расстояние, которое он не понимал. Мэри Маргарет добавила, чуть тише: — И мы знаем, что ты не хочешь, чтобы кто-то решал за тебя. Но мы же… твоя семья. Нам важно быть рядом. Хотя бы просто рядом. Они оба замолчали. Не спрашивали прямо. Но ждали ответа. — Вы злитесь, я знаю… ведь я не поехала к вам первым делом… — она уловила вдали взгляд Реджины, и улыбнулась будто прочла её мысли «Сочувствую… нравоучение от Снежки - хуже любого проклятия» Мэри Маргарет быстро покачала головой, но слишком резко — значит, попала в точку: — Мы не злимся…— короткая пауза, поправка в голосе — ну… может чуть-чуть. Но не из-за того что ты не поехала к нам. А из-за того, что ты вообще никого не подпустила. Дэвид выдохнул, глядя на кружку кофе, будто пытался найти в ней нужные слова: — Ты имеешь право идти куда хочешь, Эмма. Но когда ты исчезаешь — мы не можем помочь. И… это больно. Мы просто хотим знать, что ты в безопасности. Мэри Маргарет мягче: — Мы ведь не против того, чтобы ты выбирала других людей. Мы просто… не хотим быть последними, кто узнает о важном. Реджина вдалеке подняла взгляд ровно в тот момент, когда Эмма на неё посмотрела. Та, не услышав диалог, но прекрасно считав подтекст, изогнула бровь и сделала маленький хищный жест губами: «Живи». Снежка проследила за её взглядом, и глаза её чуть сузились: — Реджина… тоже знала раньше нас? И вот тут уже отчетливо слышалось не злость, а укол ревности в самом болезненном смысле: не за власть, а за близость. — Смотря о чём речь… Я была вчера у нее, просто отвезла Генри. Они так давно не виделись. Мэри Маргарет слегка прикусила губу, словно эта версия объясняла, но не успокаивала: — И всё? Вы не говорили… о… — она неопределённо повела рукой, будто в воздухе можно было ухватить слово “всё это”. Дэвид вмешался спокойнее, но прямолинейнее: — Просто странно, что ты поехала к ней первой. Не к нам. Не домой. Тут кто-то на другом конце кафе рассмеялся — слишком громко для траура. Реджина стрельнула туда взглядом, и смех мгновенно стих. Она вернулась глазами к Эмме, оценивая как хирург. Снежка продолжила мягко давить, как всегда: — Мы не осуждаем. Мы просто пытаемся понять, где мы в твоей жизни. Сказано тихо, но слишком честно, поэтому больно. И теперь уже отвечает Голд, который как раз ставил перед Эммой стакан воды — неизвестно, слышал он разговор издалека или просто пришёл вовремя по внутреннему радару: — Возможно, миссис Нолан, не стоит искать вопросы там, где есть лишь логистика. Он сел рядом с Эммой — достаточно близко, чтобы чарминги заметили, достаточно спокойно, чтобы оспорить было трудно. — Генри был у своей матери. Мисс Свон — у своего сына. Всё крайне просто. Снежка мигом напряглась, но сделала вид что это ей безразлично. Дэвид глянул на Голда так, как мужчины смотрят на других мужчин, когда понимают что проигрывают… — Вы тут болтайте, ладно? А мне правда нужно отдохнуть… тяжелый день… Завтра продолжим… наверное — Эмма старалась быстро сбежать из этого дурдома. Эмма поднялась из-за стола так быстро, будто ей нужна была именно эта траектория — прочь. Голд чуть сдвинулся, давая ей пройти. Снежка посмотрела вслед с тревогой, Дэвид — с беспомощным «мы всё опять не так сделали», но никто не остановил. Даже Реджина, которая только приподняла бровь и уже что-то планировала. На улице было холоднее, чем ожидалось. Тот тип холода, который пробирается под пальто и заставляет нервную систему проснуться. Эмма вдохнула — глубоко, почти болезненно, и пошла вдоль главной улицы. Город жил трауром странно: кто-то шептался, кто-то делал вид что всё нормально, лампочки над витринами казались слишком яркими, а воздух слишком честным. Она свернула к порту. Там почти не было людей. Пирс пах морской водой, водорослями, солью и чем-то железным. Доски скрипели, когда она прошла по ним и села на край, свесив ноги. Море было почти чёрным — гладким, тихим и тяжелым, как мысли, от которых она ушла, но которые всё равно пришли с ней. Эмма посмотрела вниз — на отражения огней, на зыбь, на то, что всегда казалось ей спасением. Здесь было легче дышать. Легче быть одной. Легче ничего не объяснять. Её пальцы машинально коснулись живота — не как жест осознания, а как жест рефлекса. Там была новая реальность, о которой пока знал только один человек — и это был не тот, кого она любила. И только когда пирс стал слишком тихим, Эмма поняла, что за спиной уже есть шаги. Аккуратные, уверенные. Каблуки, да. Только тише, чем у многих. Потому что Реджина умела приходить, не разрушая пространство. — Ты могла бы сбегать куда угодно, — произнесла она спокойно. — Но, конечно, ты пришла к океану. Эмма не повернулась сразу. Только усмехнулась, коротко, без веселья: — Океан хотя бы не задаёт вопросов. Реджина подошла ближе, но дистанцию держала. Она стояла, скрестив руки, будто защищая себя, но одновременно оценивая Эмму — уже не как соперницу Голда, а как свою потерю. — А я могу не задавать, — сказала она тихо. — Но это будет сложнее. — Задавай, я не против… мне нравится твой голос — она жестом пригласила сесть рядом, немного улыбаясь Реджина моргнула — очень медленно, будто это признание выбило у неё пару заранее подготовленных фраз. Она не сразу подчинилась жесту, но всё-таки подошла ближе и аккуратно присела рядом на пирс, держась ровно, как будто если чуть наклонится — признает слишком многое. — Хорошо, — сказала она так, будто это соглашение имело вес. — Тогда я начну. Она наклонила голову, чуть повернувшись к Эмме. — Почему ты ушла от всех? Именно сегодня. Не после… не позже… А сейчас. — пауза, но без обвинения. — От меня, от твоих родителей… от Генри. — Выносить нравоучение, это не моё… ты ведь знаешь — она положила голову на плечо Реджины, переплетая их пальцы — Я сбегала от шума, давления… не от тебя… Я знала, что ты найдешь меня… надеялась Реджина замерла секунд на пять — и это для неё уже почти признание. Плечо под Эмминой головой напряглось, но она не убрала его. Пальцы, которые Эмма переплела с её пальцами, Реджина не разжала — только слегка сжала в ответ, будто проверяя, не сон ли это. — Конечно ты сбежала, — тихо, но не осуждая. — Ты ненавидишь, когда на тебя смотрят, ждут реакции, ждут правильных слов… ты никогда не была хорошей ученицей… Она выдохнула, глядя на воду. — Я… не против быть тем, кто тебя находит. Она медленно повернула голову к Эмме, взгляд тёмный и слишком честный: — Только скажи, Эмма… была ли во всей этой толпе хоть одна причина… по которой ты не хотела, чтобы я нашла тебя? — Твой взгляд, вот эта изогнутая бровь спасала меня в той толпе… этот ли ответ ты хотела услышать, я не знаю Реджина тихо фыркнула — почти смех, почти вздох, как у человека, который не ожидал честности, но и не умеет с ней справляться. — Ну… — она чуть приподняла подбородок, — хотя бы что-то конкретное. Обычно ты уходишь от ответов куда изящнее. Пальцы в её руке чуть дрогнули — не чтобы вырваться, а наоборот, будто Реджина пыталась убедиться, что этот контакт ещё существует. — И всё же… — она медленно повернулась к Эмме полностью, взгляд уже болезненно внимательный, — ты сбежала. Не только от них. Не только от их ожиданий. Не только от этого цирка. Её голос стал ниже, мягче, но и опасней: — От меня ты ушла тоже, Эмма. И я хочу понять — почему. Пауза. Не требовательная — редкая, выстраданная, почти уязвимая. — Я даю тебе шанс сказать правду, прежде чем я начну делать выводы сама. А ты знаешь, что мои выводы редко кому нравятся. — Джина… я… я разрушаю всё к чему прикасаюсь… все кого я люблю… они… их больше нет. И я не допущу, чтобы с тобой что-то произошло… Мне страшно, вот и всё. На слове «Джина…» у неё внутренне дрогнуло. Это всегда было её слабостью — она ненавидела, когда её так называли, но только Эмме позволяла. И только от Эммы это звучало не как вызов, а как правда. А вот дальше — когда Эмма начала говорить про разрушение, страх и потери — у Реджины на лице не мелькнуло ни раздражения, ни сарказма. Только выжидание. Почти бережное. Как будто ей наконец дали доступ к той части Эммы, куда другой никто не допускался. Эмма тем временем чувствовала, что слова выходят слишком быстро, слишком честно, и уже поздно их пожевать обратно. Внутри поднималась знакомая волна — вязкая, липкая вина, которая жила где‑то под грудиной с подростковости: Нил мёртв… Грэм мёртв… все, кто тянулись к ней — исчезали. И если жизнь научила чему‑то, так это тому, что привязанности — это роскошь для тех, у кого нет проклятий и неудач в крови. Грудь стянуло — не физически, эмоционально, но она всё равно автоматически положила ладонь туда, где привычно уже жила новая тайна. И всё же она дочитала фразу до конца, дрогнувшими, но спокойными глазами: — Мне страшно… вот и всё. Несколько секунд Реджина молчала. И это молчание не было обвиняющим — оно было как хирургический взгляд: изучающий, просчитывающий, раздражающе внимательный. Потом она медленно, почти осторожно разжала пальцы, которыми Эмма держала её руку, но не чтобы уйти — а чтобы развернуть их ладони и вновь переплести пальцы, но уже крепче. — Ты не разрушила меня, Эмма. — Она наклонилась ближе, голос стал ниже и твёрже: — И давай перестанем делать вид, что умирание — это удел только тех, кого ты любила. Я хоранила мёртвых куда чаще, чем ты. И если я после этого ещё стою на каблуках и спорю с Голдом на парковке — думаю, ты тоже справишься. Потом — почти шёпотом, потому что выдавать слабость публично она ненавидела: — Я не нуждаюсь в том, чтобы ты меня спасала, Эмма. Мне нужна ты. Живая. Их губы нежно слились в сладостном поцелуе, не обращая внимание ни на что. Эмма чувствовала, как весь мир вокруг растворяется. Сердце билось слишком быстро, но не от страха — от долгожданного облегчения, от того, что кто-то наконец знает её всю, без прикрас и защит. Реджина отвечала на поцелуй с той же требовательной страстью, с которой всегда брала жизнь в свои руки: каждая её ладонь, каждое движение говорили, что она здесь и сейчас, и что никакая прошлое не способно разрушить это мгновение. Эмма чуть отстранилась, дыхание сбивалось, и только тёплые пальцы Реджины, сжимающие её руку, напоминали: «Ты не одна». — Ты… ты не отпустишь меня? — прошептала Эмма, будто проверяя реальность. Реджина улыбнулась, но не ответила словами. Её взгляд говорил всё: «Никогда. И это — навсегда». В этот момент, под мягким светом луны, все страхи, все потери казались далекими тенями. Оставалась только они — две души, которые знали, что могут потерять многое, но не друг друга. — Пойдем домой, ты слишком бледная в последнее время — Говорила Реджина с той самой нежностью в голосе. Эмма кивнула, ощущая, как тепло её пальцев переплетается с руками Реджины. Каждое её слово, каждый жест давали ощущение защищённости, которой давно не испытывала. — Да… давай, — тихо согласилась она, стараясь скрыть дрожь в голосе, но неудачно. Внутри всё ещё бурлило: страх, волнение, радость… и тоска по всему, что потеряно. Они медленно двинулись по пустынной набережной, шаги Эммы стали увереннее, когда она прижалась к Реджине. Лёгкий ветер трепал волосы, а свет луны мягко падал на их силуэты, будто подчеркивая хрупкость момента и в то же время его вечность. — Ты всегда найдешь меня, — пробормотала Эмма почти себе, и Реджина только сжала её руку сильнее, отвечая на молчаливое обещание. — Генри сегодня у Девида и Мэри Маргарет остался… поэтому, ты не против, если ко мне пойдем? У меня есть вкусное вино — с лёгкой улыбкой сказала Эмма Реджина взглянула на Эмму, оценивая и слова, и настроение. Её бровь едва приподнялась, и в уголках губ появилась лёгкая, почти невнятная улыбка. — Вино, говоришь… — тихо, чуть ехидно протянула она. — Ладно, но только если по дороге не будешь говорить о похоронах. Хватит сегодня грусти. Эмма слегка рассмеялась, чувствуя, как напряжение внутри постепенно спадает. Шаг за шагом они шли вместе, молчание между ними было комфортным, почти привычным, но наполненным электричеством, которое они оба чувствовали. — Отлично, — прошептала Эмма, и в этом шепоте было столько доверия, сколько она редко кому показывала. *** глава 7 будет hot! Мамочка сорвалась немного 😏🤭