Пока я держу тебя в мыслях

Дверь мягко щёлкнула замком за их спинами. Дом был тихим — таким тихим, что слышно было их дыхание и каблуки Реджины по полу. Эмма не дала ей пройти и двух шагов — остановила за локоть, медленно снимая пальто. Она не спешила. Власть в её движениях жила в паузах. Пальто лёгким шелестом упало на кресло, а пальцы Эммы уже скользили к вороту блузки. Одна пуговица. Щелчок. Ткань разошлась, открывая чуть больше — кружево на чёрном белье, тонкое, элитное, сдержанно-вульгарное, как сама Реджина. Эмма наклонилась ближе — почти дотрагиваясь губами до открытой кожи, но не касаясь. — Так мне нравится больше, — тихо, почти лениво. Затем взгляд скользнул ниже, к белью: — им просто мало места в этой рубашке. Она ушла к барной стойке, достала вино, открыла бутылку уверенным движением, как будто это было продолжением той же игры власти. Вино зашипело воздухом. Два бокала. Две женщины. Слишком много недосказанности в одном помещении. Эмма подала бокал и, облокотившись на стойку, как будто ничего не началось, спросила: — Ну что, Мадам Миллс… за что пьём? Эмма тихо рассмеялась, низко и почти беззвучно, будто знала что именно в этом тоне скрыт её ключ к Реджине. Она приблизилась — медленно, уверенно, так как подходят только те, кто заранее уверен в результате — и подняла бокал. — За то, что ты вспомнила, кто первая пыталась меня приручить, — сказала она, касаясь краем стекла губ. Реджина прищурилась, подбородок вздёрнут, плечи расправлены — королева даже без короны. — Я не пыталась. Я почти справилась, Свон. — Почти, — перебила Эмма. В глазах — азарт, голод, и что-то от хищника, который возвращается к своей добыче только потому, что ему нравится процесс охоты, а не результат. Она делает глоток. Красное вино скользит по стенкам бокала, как кровь по коже — густо, красиво, драматично. Эмма ставит бокал на стол и чуть наклоняется. — Знаешь… некоторые вещи слишком интересно доводить до конца. У Реджины напряглась линия челюсти, пальцы слегка сжали ножку бокала. Она не отводит взгляд — никогда не отводит — это было бы поражением. — Ты изменилась, — сказала она наконец, голосом, в котором сквозило и утверждение, и оценка, и скрытая тоска. Эмма шагнула ближе. Дистанция между ними уменьшилась до смешного — до той, на которой воздух уже не просто воздух, а давление, жар и неизбежность. — Или вернулась к тому, кем была, — ответила она ровно, — просто никто не выдержал, чтобы это увидеть до конца. Реджина невольно втянула воздух. Тот самый тугой узел внизу живота — выдал больше, чем она собиралась показывать. — За возвращение моей Свон, — произнесла она медленно, — вот такой я её помню… Эмма улыбнулась — не мягко, а с хищным удовлетворением человека, который услышал признание, хотя ему не собирались ничего признавать. — Тогда выпей за неё, — сказала она, — и постарайся не забывать, что я не люблю, когда меня недооценивают. Эмма медленно провела пальцем по ножке бокала Реджины и, будто случайно, подлила вина. Речь плавная, уверенная — даже её паузы были рассчитаны. — Пей. Хочешь того или нет — сегодня мы будем честными. Реджина усмехнулась, хотя в смехе было больше выжидания, чем веселья. — Ты думаешь, вино меня разговорит? — Я думаю, вино поможет тебе перестать командовать всем вокруг, — Эмма наклонила голову, взгляд снизу вверх, опасно теплый, — хотя в этом, признаюсь, есть своё обаяние. Реджина чуть приподняла подбородок. — Я не коман… Эмма перебила, не грубо — хуже: с мягкой уверенностью человека, который больше не просит разрешения. — Командуешь. Всегда командуешь. Даже сейчас пытаешься. Она делает глоток из своего бокала — символический, капля, почти театрально, даже не смочив горло. Потом снова пододвинула бокал Реджины ближе к её руке. — А мне любопытно, что будет, если ты хотя бы на вечер перестанешь держаться за трон. Реджина дернулась внутренне — не от слов, от того, что Эмма попала точно. Она взяла бокал, сделала глоток. Чуть больше чем обычно — гордость не позволила остановиться. — Ты не имеешь понятия, Свон, что будет, — сказала она, и голос сорвался ниже, чем она хотела. Эмма шагнула ближе. Она была уже почти вплотную — достаточно, чтобы тепло её тела ощущалось через блузку Реджины, чтобы воздух стал густым. — Вот и проверим, — прошептала она, и пальцы легко тронули ворот блузки, разглаживая ткань, где чуть раньше была расстёгнутая пуговица. Хищная пауза. Потом ещё одна пуговица — медленно, так, как это делают люди, которым нравится следить за реакцией. — Так мне нравится больше. Она не улыбнулась — это было слишком быстрой концовкой. Вместо этого Эмма провела кончиком пальца по краю виднеющегося кружевного белья, будто оценивая: — Или им там… мало места? Это был удар. Элегантный, точный и с намерением. Реджина сделала глоток снова — уже нужный Эмме. Вино обожгло горло, и тугой узел внизу живота стал сильнее. — Эмма… — Не называй меня так, — перебила Свон, тихо, почти ласково, но с угрозой, — когда ты так смотришь. Это звучит как капитуляция. Реджина выдохнула — коротко, контролируя дыхание, но не эмоцию. — Что ты делаешь? Эмма наклонилась к её уху, так близко, что волосы Реджины чуть дрогнули от её дыхания. — Забираю тебе контроль. Медленно… и красиво. Она отстранилась ровно на два сантиметра — достаточно, чтобы снова смотреть в глаза сверху вниз. — Твоя очередь, Мадам Мэр. Пей. И протянула бокал снова. Реджина провела пальцем по краю бокала, будто собираясь сказать что-то остроумное, что-то, что вернёт ей центр стола, как всегда. Но слова запутались в тепло вина и в присутствии. — Ты не заберёшь контроль, Свон. Я… Эмма не дала закончить. Она наклонилась, отняла половину воздуха между ними и, не касаясь губ, сказала тихо: — Уже забрала. Пауза — R rated. Но психологически. Реджина прищурилась, скорее на себя, чем на Эмму: — Тебе нравится думать, что ты… — Не думать, — перебила Эмма и забрала бокал из её пальцев, — а знать. Она отпила сама, не сводя взгляда, и вернула бокал обратно — почти приказом, но вежливым. — Пей. И это слово не было просьбой. Оно было кнопкой. Реджина сделала глоток — крупнее, чем нужно, как человек который пытается доказать, что делает выбор сам. Эмма всё видела. — Вот так, — тихо, не злобно, но с теплом победы. — Ты прекрасно умеешь подчиняться, когда никто не смотрит. У Реджины дрогнули пальцы. Она положила бокал на стол и резко выпрямилась. — Я не подчиняюсь, — голос упал ниже, стал темнее, — я позволяю… ровно столько, сколько хочу. Эмма наклонилась ближе. Её губы едва коснулись уголка рта Реджины, но не поцелуем — а издевательски точной дразнилкой. — Тогда докажи, что ты хочешь. Воздух ударил в солнечное сплетение. Реджина втянула дыхание сквозь зубы. Это был первый сбой. Маленький. Но Эмма его услышала. — Если ты думаешь, что я… — Думаю? — снова перебила Свон. — Нет, Реджина. Я наблюдаю. Она провела пальцами по линии воротничка, двигаясь вниз вдоль расстёгнутых пуговиц, не торопясь. — И вижу, что ты уже в моей игре. Реджина рывком схватила её за запястье, пытаясь вернуть контроль. — Осторожно, Свон. Я очень плохо проигрываю. Эмма наклонилась так, что их лбы почти соприкоснулись. — Так не проигрывай. Она освободила руку — не силой, а мягким рывком, который внезапно оказался быстрее. — Забери его. Эти слова ударили сильнее чем поцелуй. Реджине захотелось одновременно оттолкнуть и броситься навстречу. Мускулы живота дрогнули, жар поднимался выше груди. — Ты играешь опасно… — Я играю честно, — перебила Эмма вновь, — А вот ты пьёшь, чтобы не признать, как сильно хочешь меня. Реджина открыла рот, чтобы возразить — и снова осталась ни с чем. — Генри сегодня у чармингов, — Эмма провела пальцами по её подбородку, поднимая взгляд, — ты здесь… со мной… потому что хотела быть здесь. Не случайно. Не вынужденно. Выбор, Реджина. И ты его уже сделала. Она забрала бокал из её руки и поставила на стол со щелчком, что прозвучал как точка. — Теперь говори правду. Реджина вдохнула. — Я… Эмма: — Громче. Тишина жгла. — Я хочу… — наконец. Эмма улыбнулась уголком губ — наконец-то. — Вот и всё, что мне нужно было услышать. Она провела большим пальцем по краю губ Реджины и почти шёпотом добавила: — Теперь иди. Реджина моргнула: — Куда? Эмма наклонилась к её шее, чуть коснувшись дыханием — только дыханием, ничего больше, и прошептала: — Туда, где ты перестаёшь быть мэром. Это было приглашение. Это было приказом. Это было ловушкой. И Реджина пошла. Реджина сделала шаг — и Эмма мгновенно сократила расстояние. Дом перестал быть домом — стал ареной. Пальцы Эммы вцепились в лацканы пиджака, рывок — и спина Реджины ударилась о стену рядом с кухней. Звук сухой, звонкий, не болезненный — возбуждающе реальный. Реджина попыталась вернуть инициативу, но Эмма перехватила её запястья и прижала над головой. Сила без демонстрации — просто факт. — Вот она, — Эмма прошептала почти в губы, дыхание горячее, дрожью по шее, — твоя правда. Реджина встретила взгляд, темный, колкий, как нож: — Отпусти. — Скажи «пожалуйста», — ровно. — Никогда. Эмма усмехнулась. И тогда перехватила иначе: запястья — одной рукой, а другой провела от ключицы вниз. Достаточно медленно, чтобы свести с ума. — Тогда останешься здесь, — шёпотом, низко, — и посмотришь, как я играю. Реджина дёрнулась, попыталась перехватить — бедром, плечом, даже попыталась разворотом уйти, но Эмма поймала и прижала плотнее. Силы хватило. Уверенности — больше. — Ты… — у Реджины дрогнул голос. — Ты слишком… — Поздно выбирать прилагательное, мэр Милс. Эмма отпустила её запястья резко — не отступая ни на сантиметр. Реджина сразу перешла в атаку — схватила Эмму за затылок, потянула на поцелуй, жестко, как укусы, как метки. Но Эмма снова взяла власть: перехватила её подбородок и отстранила на долю секунды. — Терпение. Слово ударило сильнее, чем поцелуй. И потом — позволила. Губы collided. Не нежно, не трепетом — голодом. Зубы, дыхание, звук низкий, влажный, настоящий. Пальцы Эммы впились в талию Реджины, спускаясь к бедрам, прижимая к стене так тесно, что воздух приходилось красть. Реджина прерывисто рассмеялась в её рот — дерзко, на нервах: — Тебе нравится думать, что ты… Эмма перерезала её фразу поцелуем — жестким, требовательным — и одновременно накинула ногу Реджины себе на бедро, заставив её потерять баланс. — Думаю? — Эмма с хрипом на выдохе, — я делаю. Реджина выдохнула, почти стоном, почти ругательством. Но всё равно попыталась вернуть контроль — схватила Эмму за рубашку, потянула вниз, к себе, к шее, к коже. — Свон… — Не смей… — Эмма прикусила её нижнюю губу, вытягивая звук, — …даже пытаться командовать. Реджина рванула обратно — укус в шею, метка, настоящая. Кровь не пошла, но след будет завтра. Эмма застонала низко и опасно — и наконец потеряла терпение. Она развернула Реджину, прижимая к стене грудью, руки вверх над головой. Запястья оказались снова в плену её пальцев — только теперь без сопротивления. — Так лучше, — почти рычание. Реджина дышала рвано, горячо, гордо: — Я ненавижу… когда ты… — Лжёшь? — Эмма прижалась к её спине животом и бедрами, — Правильно. Ненавидь. Она провела языком вдоль линии шеи, чуть кусая, оставляя влажные метки. Потом зубами по плечу. Потом пальцами — вниз, к поясу. У Реджины дрогнули колени. И вот тут — наконец — контроль начал уходить. Полностью, безоговорочно. Колени Реджины дрожали предательски, и она ненавидела это больше всего. Ненавидела, потому что это не слабость — это желание. Желание, которое она пыталась держать под ключом годами. Эмма скользнула руками вниз по бокам Реджины — медленно, как будто изучая топографию её тела, пока не добралась до ремня. Пальцы легко справились с застежкой, и звук металла ударил в тишину кухни, как выстрел. У Реджины сорвался тихий, хриплый звук, что-то между стоном и ругательством: — Чёрт… — Не говори, — Эмма прошептала ей в ухо. — Дыши. Она сдвинула брюки вниз по бёдрам, ровно настолько, чтобы открыть кожу и чёрное бельё. Гладкая ткань, тонкая, контрастная к её собственной наготе. Эмма провела ногтями по бедру, оставляя красные дорожки. Реджина выгнула спину, сама прижимаясь сильнее — и только потом поняла, что сделала это. Эмма улыбнулась — голодно, победно. — Вот так, мэр Милс, — низко, — наконец-то честно. Эмма повернула её лицом к себе — грубо, но без жестокости — и толкнула на кухонный стол. Не удар, не бросок — удерживание. Тело Реджины легло на деревянную поверхность, ладони разлетелись, цепляясь за край. Стол скрипнул. Эмма подошла ближе, прижимая бедрами к бедрам, и позволила себе секунду тишины — секунду, где она просто смотрела. Смотрела, как поднимается грудная клетка, как дрожат пальцы, как учащённое дыхание бьёт по воздуху. А потом накрыла её рот поцелуем — не аккуратным, не милым — а владельческим. Рот к роту, зубы к губам, язык — требовательный, не про просьбу, а про признание территории. У Реджины вырвался стон — уже открыт, без борьбы. Эмма поймала его зубами и прикусила нижнюю губу так, что та дрогнула. Руки Реджины попытались вернуть себе власть: она запустила пальцы в волосы Эммы и потянула вниз, требуя, наказывая, пробуя сломать. — Думаешь… — она сорвала дыхание, — что ты контролируешь… Эмма не дала ей закончить. Она стянула ремень с Реджининых брюк, обмотала его вокруг запястий и — не завязала, нет — зажала, удерживая кожей и ладонью. — Я не думаю, — почти шёпотом, но с такой сталью, что по позвоночнику прошлось электричество. — Я умею. И дернула за ремень ровно настолько, чтобы выпрямить её руки над головой, заставляя прогнуться грудью и животом. Воздух вышибло. Эмма поцеловала от ключицы вниз — по шее, по линии груди, не торопясь, оставляя влажные дорожки и укусы, что взойдут синяком к утру. Реджина выгнулась, открывая доступ сама — и это был чистый акт капитуляции, даже если она сама не поняла, что выдала. — Чёрт… — прошептала она, почти без голоса. — Свон… — Громче, — Эмма провела языком вдоль её ребер, оставив след. — Свон… — чуть громче, но неустойчиво. Эмма подняла голову, посмотрела прямо в глаза, держа ремень. — Не моё имя. Пауза — короткая, смертельная. Реджина сглотнула, глаза темные, зрачки расширены. — Эмма. В этот момент воздух между ними стал горячее кожи. Эмма отпустила ремень только затем, чтобы руки Реджины упали на стол, а сама вдавила бедра между её ног, прижимая, заставляя чувствовать каждый миллиметр давления. Стук колен о край стола. Стон в зубах Эммы. Ногти Реджины врезаются в её лопатки, оставляя длинные красные царапины. И Реджина наконец перестала играть в власть. Она захотела. Её голос сорвался, низко, хрипло: — Не останавливайся. Стол под ними едва выдерживал темп. Ритм задавала Эмма, но Реджина — билась под этим ритмом так, будто тело само вспомнило, как должно быть. Никаких манер, никакого ледяного контроля — только кожа, только дыхание, только жажда. Очередной поцелуй — безумно влажный, слишком глубокий, слишком отчаянный, зубы стукнулись о зубы — ни одна из них не извинилась. Пальцы Эммы скользнули вдоль живота, под резинку белья — и в этот момент Реджина изогнулась так резко, что волосы ударили по плечам. Её пришлось удержать — рука Эммы легла на позвоночник, вдавив вниз, почти заставляя выпрашивать движение. — Так вот ты какая, — прошептала Эмма ей прямо в шею, дразня дыханием. — Когда перестаёшь притворяться. Ответ вышел без голоса — только резкий выдох и укус в плечо Эммы, оставив след. — Тихо… — Эмма поймала её за затылок и оторвала от кожи. — Дыши. Я тебя слышу. На невысказанные слова она не дала времени — ритм стал быстрее, глубже, точнее. Руки Реджины соскользнули со стола, пальцы искали опору — не нашли — и в итоге нашли только Эмму. Пальцы впились в бок и бёдра так, что ногти пошли полосами. — Эмма… — голос сорвался, и это имя уже не было вызовом, не было протестом — было мольбой. Эмма подняла её подбородок, заставила смотреть в глаза: — Вот так. На меня. И в этот миг всё стало слишком: слишком близко, слишком горячо, слишком честно. Тела двигались синхронно — будто всегда умели. Дыхание рвалось из груди. Грудь к груди, живот к животу, пот скользил по ключицам. И когда Реджина попыталась закрыть глаза — Эмма схватила её за волосы и прошипела: — Не смей. Глаза распахнулись — чёрные, влажные, расплавленные. И там — там и случилось. Первая дрожь прошла по ногам Реджины, выстрелила в мышцы живота, выгнула спину дугой. Стон сорвался резко, почти болезненно. Тело Эммы отозвалось. Бёдра дернулись, дыхание сорвалось на шипение — и волна схлопнула их в один и тот же миг. Тепло, дрожь, шум крови в ушах, и мир стал белым, как вспышка магии. Стол перестал быть опорой — ими стала друг для друга. Они рухнули не вниз, а вместе, сцепленные бедрами, руками, дыханием. Тишина после этого всегда слишком громкая. Слишком настоящая. Реджина первой попыталась вдохнуть ровно — не вышло. Эмма прижалась лбом к её груди, ловя дыхание. Ни одна не отпустила. И это было самым страшным. Быстрые шаги в душ, на верх по лестнице, кто за кем… кто кого… Вода стучала по плитке, горячая и тяжёлая, смывая остатки ночи и капли пота. Эмма зашла первой, Реджина следом, и крошечное пространство душевой стало их собственным миром — горячим, влажным, с запахом кожи и мыла. Эмма прижала ладони к стенам, оставляя Реджину между ними, почти как в ловушке, и глухо прошептала: — Ты готова? Реджина ответила не словами, а действием: руки скользнули по плечам Эммы, смыкаясь с её грудью, впиваясь пальцами, будто проверяя, что это реальность. — Ммм… — выдохнула Эмма, отзываясь всем телом. — Не думала, что кто-то сможет меня догнать… — Кто сказал, что я догоняю? — тихо ответила Реджина, ловко оттесняя воду и приближаясь, чтобы губы Эммы коснулись её шеи. Капли стекали по спинам, смешиваясь с их дыханием и стоном — горячее тело к горячему телу. Эмма скользнула руками по спине Реджины, вжимаясь всем телом, а Реджина отвечала тем же, держа Эмму так, будто могла потерять её при малейшем движении. — Я знаю, что ты пытаешься контролировать… — прошептала Реджина, взгляд темный, почти властный. — Но здесь, сейчас, ты моя. — Не… только твоя? — Эмма ухмыльнулась, почти шепотом, но в глазах — вызов. — Я могу быть тем, кто контролирует. И снова, вода и пары, их руки и дыхание — жесты становятся всё более дерзкими, провокационными, играют в доминирование и сопротивление, каждый вздох — вызов, каждый поцелуй — требование. Реджина пыталась перехватить инициативу, но Эмма успевала отвечать, забирая слова и воздух, заставляя Реджину терять контроль. Их тела скользили, вплетались, капли воды превращались в электрический ток по коже. — Ты… слишком… — Реджина выдохнула, но Эмма только ухмыльнулась, губы снова к губам. — Жадная… — И тебе стоит быть осторожной… — Эмма провела ногтями вдоль плеча Реджины, оставляя легкие красные полосы. — Я не прощу легкой победы. Каждое движение, каждый жест — грязная, чувственная игра, которая накаляется с каждой секундой, превращая душевую в их маленький мир, где правила — только их. Вода лилась, смывая все преграды, но не напряжение, не желание. Эмма впилась взглядом в Реджину, в каждом движении читалась жажда, голод по касаниям. Руки скользили по влажной коже, оставляя красные полосы от ногтей, лёгкие укусы на шее, плечах — знаки, что это их пространство, их правила. Реджина пыталась оттянуть инициативу на себя, но Эмма ловко перехватывала каждый жест, забирая дыхание, слова, контроль. Их тела прижимались друг к другу, скользя по плитке, капли воды смешивались с каплями пота. — Я могла бы остановиться… — прошептала Реджина, но в глазах играла та самая властная искра, которая не позволяла ей отступить. — Да? — улыбнулась Эмма, губы к губам Реджины, язык тихо скользнул по губам, отзываясь всем телом. — Попробуй. Реджина сжала руки на её спине, чуть прижала к стене, но Эмма ответила резким толчком бедра, отбирая инициативу. Губы, дыхание, руки — каждый сантиметр тела был игрой власти, каждое движение — борьба и притяжение одновременно. — Ты играешь… слишком грязно, — выдохнула Реджина, пытаясь восстановить контроль. — И тебе нравится… — Эмма ответила шёпотом, пальцы оставляли красные метки, лёгкие укусы, почти шрамы, которые никто не увидит, кроме них. Их тела слились в едином порыве, дыхание сбивалось, капли стекали по спинам, шея Реджины покрывалась следами от губ Эммы, но та едва дышала, все мысли ушли, осталась только жара, азарт и власть. — Признаешь поражение? — Реджина с трудом выдохнула, дрожа от напряжения и желания. — Ни за что… — Эмма ухмыльнулась, резко перевернув их, чтобы быть сверху, но при этом оставляя место для сопротивления. — Я люблю, когда ты сопротивляешься. Площадка стала их ареной, где нет правил, только игра, только жажда, голод, страсть и власть. И с каждой секундой они всё больше теряли границы, но оставались на лезвии ножа, в том самом моменте, когда можно было продолжать или вовремя остановиться. Утро принесло мягкий свет, который пробивался через шторы, играя на коже. Тело ещё ощущало жар и остатки страсти прошлой ночи, дыхание Реджины рядом, руки, слегка обвившие Эмму, тепло и спокойствие, которых они оба ждали. Никакого стыда, только удовлетворение и счастье — наконец-то позволили себе быть собой. Постель хранила запахи, остатки воды и пота, их дыхание было размеренным, но каждое движение напоминало о вчерашнем, о том, что они наконец дали волю своим эмоциям. Эмма перевернулась лицом к Реджине, глаза блестели, губы чуть приподняты в улыбке, пальцы играли с её волосами. — Доброе утро… — тихо прошептала Эмма. — Эмма… сколько мы вчера выпили? — она открыла лениво глаза и только сильнее обняла Эмму — Честно? Почти ничего… — Эмма прищурилась, дразня её взглядом. — Но ты выглядишь так, будто весь бокал уже твой 😏 Она слегка повернулась, чтобы встретиться глазами с Реджиной, игриво касаясь её плеча. — Кажется, мне понравилось быть в твоей клетке… и знаешь что? Я бы повторила. — Джина, я говорила насколько ты красивая? — она с задорной улыбкой на лице нежно поцеловала свою «мадам мэр» — Эмма… — Реджина зажмурилась на мгновение, едва сдерживая улыбку, — ты знаешь, как сильно можешь вывести меня из себя… — её голос дрожал от лёгкого смеха и желания одновременно. Она обвила Эмму руками, притянув ближе, и тихо прошептала: — Но, черт возьми, мне это нравится… слишком сильно. — Как хорошо, что нам не нужно никуда спешить и я могу снова наслаждаться своей «мадам мэр» — Эмма… — Реджина слегка прикусила губу, прижимаясь к ней, — ты совсем безбашенная, знаешь? И это сводит меня с ума… — её пальцы скользнули по руке Эммы, почти играючи, проверяя, где та даст слабину. — Мне кажется, или кто-то вчера кричал «не останавливайся, Эмма!» — её улыбка была похожа на Чеширского кота — один ноль! Я веду — Хм… — Реджина хмыкнула, прижимаясь ближе, — кажется, я проглядела момент, когда игра становилась слишком интересной… один ноль? Ну, тогда приготовься, «мисс Свон», скоро будет ничья… — А ты разве умеешь? — О, разве я не умею, «мисс Свон»? — её глаза блестели озорством, а пальцы скользнули по руке Эммы, будто проверяя реакцию. — Просто иногда мне нравится давать шанс противнику почувствовать иллюзию контроля… — Пока только слышу пустые слова мадам мэр — Пустые слова, говоришь? — Реджина приподняла бровь, скользнув взглядом по Эмме. — А я вот чувствую каждое твоё движение, каждое дыхание… И это совсем не пусто. Сквозь влажный воздух спальни раздался резкий скрип двери — звук, который мгновенно перервал их лёгкую безмятежность. В тишине послышался тяжёлый, уверенный шаг, который моментально выдал хозяина этих ног. — Голд?! — выдохнула Эмма, перепугавшись, но не успела отойти, как он ответил спокойным, но твёрдым голосом: — Это именно я, дорогая. Ты уже встала? Она мгновенно подтянула халат, закрываясь, и резко, через сжатые зубы, шепнула Реджине: — Не высовывайся! Реджина лишь кивнула, чуть улыбнувшись в знак поддержки, а Эмма быстро спустилась по лестнице, чувствуя, как сердце ещё стучит от неожиданности.