Пока я держу тебя в мыслях

Дорога в Нью-Йорк была тихой. Голд то и дело бросал на Эмму короткие оценивающие взгляды — не тревожные, но внимательные. Эмма смотрела в окно: огни трассы, редкие машины, отражение её лица в стекле… и ни единой эмоции, только ровное дыхание. Когда городские огни стали плотнее, а навигатор объявил о въезде в Манхэттен, Эмма наконец потянулась к телефону. Её пальцы немного замедлились над клавиатурой — не от сомнений, а от желания сказать правильно. Она не собиралась упрекать, драматизировать или обвинять. Ни к чему. Всё уже было понятно. Она набрала коротко, тепло, даже мягко — так, как умела только с ней: Эмма → Реджина «Как Генри? Он в порядке? Я уехала на время, нужно разобраться кое с чем в Нью-Йорке. Спасибо за вчера… и за утро. Надеюсь, ты правда счастлива. Не пропадай.» Она перечитала сообщение пару раз — не добавляя, не исправляя. И отправила. Телефон остался без вибрации — режим «не беспокоить» стоял ещё со вчерашнего вечера. Голд мельком заметил в зеркале, как она убрала телефон в карман куртки. — Закончилa дела? — спокойно спросил он. — Одно из самых сложных, — ответила Эмма. Через двадцать минут они поднялись в её квартиру. Эмма открыла дверь ключом, который успел слегка облезть на кольце от частого использования. Внутри пахло лавандой и кофе — запахи, которые пропитались в стены за тот год, что она тут жила. — Дом? — уточнил Голд. — Дом, — кивнула она, снимая ботинки и проходя внутрь. — И склад незаконченных дел. Она прошла на кухню, включила свет — мягкий тёплый, не режущий глаза. На холодильнике висели магнитики откуда-попало, рисунки Генри, список покупок и маленькая фотография… она перевернула её, не глядя. — Ты хочешь отдохнуть сегодня или работать? — спросил Голд, присматриваясь к ней внимательнее. Эмма открыла шкаф и достала две кружки. — Работа подождёт до утра. Сегодня… — она вдохнула — …мне нужно просто вспомнить, что я живая. Голд кивнул. Без морали, без вопросов. Просто принял. Эмма включила чайник и тихо добавила: — И завтра уже будет работа. — Я так и понял, — сказал Голд. Впервые за весь день в её голосе появилась лёгкая тень теплоты: — Конечно понял. Ты же Голд. Чайник свистнул, и ночь в Нью-Йорке сменила Сторибрук окончательно. Эмма повела Голда по квартире, показывая комнаты как будто они были страницами дневника, которые она давно никому не открывала. — Тут… гостевая. Вы тут будете спать — коротко, почти буднично. — Это Генри — она открыла дверь детской. На стене висели фото Генри на лошадях в Сторибруке, рисунки, смешная поделка дракона из картона. — Он любил город. Ему было тут… легко. Голд задержался на одном фото: Генри пытался залезть на плечи Нила, а Эмма смеялась рядом, пытаясь удержать мороженое в стаканчике. Сцена была такая простая, что от неё могло стать больно. Дальше по коридору висели рамки — семья, поездки, жизнь без магии, без войн, без проклятий. Там был Нил с Эммой и Генри на пляже, Нил с камерой в руках, Генри на фоне Статуи Свободы. А потом — фотография, на которой был только Голд. Чёрное пальто, трость, каменное выражение лица. Почти величественный, почти угрожающий. В рамке была подпись Нила: «Мой отец.» Голд замер перед снимком. Глаза его чуть сузились — не от раздражения, а от чего-то вроде растерянного узнавания. Сколько лет он не видел себя глазами собственного сына. — Это… — начал он тихо. — Кабинет Нила, — закончила за него Эмма и открыла дверь. Внутри была аккуратная, почти библиотечная тишина. Бумаги, заметки на стенах, несколько карт, чертежи, книги — много книг. Окно завешано тяжёлыми шторами. И на столе — та самая фотография Голда, но уже другая: более старая, ещё до проклятия. Молодой, живой, с мягким взглядом. Почти никто такого Голда не видел. Эмма прошла к столу и провела рукой по чистой поверхности. — Здесь мы работали, — сказала она. — Над вашим подарком. Она повернулась к нему, чуть приподняв подбородок. — Можете достать ваш кинжал. Он нам понадобится сейчас. Голд не задавал вопросов — это было необычно для него, но вполне логично в этой квартире. Он достал кинжал из внутреннего кармана. На миг металл блеснул в тусклом свете лампы. — Надеюсь, — заметил он, — ваш сюрприз не заключается в том, чтобы меня этим же кинжалом и заколоть. Эмма усмехнулась: — Если бы хотела убить вас — выбрала бы способ попроще. Голд хмыкнул: — Это звучит неожиданно честно. — Я вообще честная, когда дело касается магии, — она выглянула в коридор, проверяя, закрыта ли дверь. — А теперь — присаживайтесь. Начнём. И впервые с момента въезда в Нью-Йорк в воздухе появилась магия. Но не угроза — а работа. План. Нить, которую тянули двое, а начинал один — Нил. И теперь — им предстояло закончить. Эмма аккуратно разложила на столе всё, что привезла: ампулы с мутными растворами, стеклянные колбы, стальную миску, тёмный порошок в мешочке, толстую книгу с жёстким коричневым переплётом. Всё это выглядело не как алхимия волшебников Сторибрука — а как магия, с которой сталкивался Нил в мирах между мирами. Она заговорила, пока руки работали: — Нил долго думал… как он может вам помочь. — голоса у неё не дрожал, он был рабочий, сухой, почти медицинский. — Он понимал одну простую вещь: вы от магии не откажетесь. И… не сможете. Голд напряг подбородок. Это сравнение никто не любил. Но он не вмешивался. — Магия — не просто сила, Голд. Для вас — это система выживания, смысл, часть личности, привычка и… зависимость. — она посмотрела на него лишь на долю секунды. — А кинжал — это одновременно и ваша свобода, и ваша тюрьма. Вы держите его, но если он окажется у кого-то другого… — она щёлкнула пальцами. — Вы становитесь рабом. По факту. Голд отвернул взгляд. Правда он ненавидел сильнее лжи. Эмма открыла мешочек и высыпала на стол тонкие тёмные кристаллы. — Нил не хотел, чтобы вы умерли. И не хотел, чтобы вы служили кому-то. И тем более — чтобы вас… использовали. Так что он нашёл выход. — И какой же? — спросил Голд тихо, не издевательски. Скорее — устало. Эмма подняла взгляд: — Кинжал должен стать частью вас. Она не дала ему времени на реакцию — перевела разговор обратно в действие. Наливала жидкость из одной колбы в другую, что-то взбалтывала, порошок рассыпала на дно чаши. Туман лёгкой серой дымки пополз по столу. — Будет немного неприятно. Это — вы выпьете, — она протянула ему небольшую колбу, в которой жидкость была густая и темноватая, будто переливала тень. — А вот этим… — она подняла вторую колбу — я полью кинжал. Голд смотрел с подозрением, но кинжал держал крепко в ладони. И это многое говорило само по себе. — Если это яд… — произнёс он без эмоции. — Голд, если бы я хотела вас отравить — я бы выбрала что-то без запаха, — она фыркнула. — Пей. Он взвесил взглядом колбу ещё секунду… и выпил. Ему было бы смешно, если бы не стало неприятно сразу же — жидкость была горькой, холодной и будто стекала по пищеводу как ртуть. Эмма тем временем капнула вторую жидкость на лезвие кинжала. Капля зашипела. Лезвие засветилось тонкой полосой золотистого света. Она открыла книгу. Страница была покрыта рунами, не похожими ни на сказочные, ни на фэйри, ни на регинские. Это были грани между мирами. Эмма начала читать. Язык был жесткий, местами слишком громкий, будто не хотел помещаться в воздух комнаты. Слова ударяли по предметам, столу, стеклу, самому Голду. Его пальцы сжались на рукояти кинжала — и вдруг кинжал начал дрожать. Дрожал металл. Дрожала магия. Казалось, воздух вибрирует как провод под током. Металл начал трескаться — не ломаться, а распадаться на мельчайшие, пылевые частицы, как золото, раздутое ветром. Золотая пыль поднялась и рванулась к коже Голда. Он задыхался, согнулся, вцепился пальцами в стол, когда части кинжала входили под кожу, под ткани, глубже, до самой магии, до самого существования. И потом — тишина. Только его тяжёлое дыхание. Эмма закрыла книгу и спустя секунду сказала тихо: — Сделано. Голд медленно выпрямился. В глазах вспыхнул огонь, похожий на старый бешеный блеск Румпельштильцхена. Но теперь без намордника. Без цепи. — Кинжал? — прошептал он. — У вас внутри, — ответила Эмма. — Теперь вы и сила — одно целое. Никто не сможет приказать вам. Никто не сможет вас остановить. Никто не сможет вас использовать. Голд посмотрел на свои руки. Они слегка светились золотым в прожилках вен. И свет исчезал, как будто впитывался. — Нил… — сказал он и голос сорвался на хрип. — Он знал, что это опасно. Это делает меня… — Неконтролируемым? Да. — Эмма не отвела взгляда. — И это его подарок вам. Свобода. Тяжёлая, но честная. Она вздохнула и добавила: — Ну а дальше… дальше посмотрим, что вы сделаете с жизнью, когда никто не держит вас за повод. И вот это уже было страшнее любого проклятия.