Пока я держу тебя в мыслях

Шесть месяцев пролетели почти незаметно. Нью-Йорк шумел под окнами, а в квартире на Мэдисон-авеню жизнь текла совсем иным ритмом — тише, теплее, домашнее. На кухне всегда пахло чем-то ванильным. В гостиной стояли открытые коробки — то с детскими вещами, то с книгами, то с бесконечными документами Голда. А в спальне медленно росло чудо — или, точнее, два. Эмма держала руку на животе так часто, что это стало новым жестом спокойствия. Она говорила малышам подсознательно — когда готовила, когда читала, когда сидела на подоконнике и смотрела вниз на город. А они отвечали — легкими толчками, как будто стучали: мы тут, мы слышим, не переживай. Голд вырос в этом доме по-своему. Из человека, который жил схемами, угрозами и магией, он стал тем, кто учился ранним завтракам, покупкам в супермаркете и… тому странному чувству, когда тебе есть что терять. Иногда он останавливался в дверном проёме, смотря, как Эмма смеётся над чем-то в телефоне, и в груди поднималось непонятное — опасно-близкое к счастью. Генри приезжал почти каждый месяц. В первые минуты он пытался выглядеть взрослым, но потом всё равно бросался обниматься. Они гуляли по Бруклину, ели мороженое зимой, фотографировались как туристы и вечером возвращались домой, где Голд — кто бы мог подумать — терпеливо объяснял ему, как работает корпоративное право и почему Нью-Йорк держится на договорах и амбициях. А когда Генри уезжал обратно в Сторибрук, Голд ехал с ним на пару дней — «для дел», хотя все знали, что это не только дела. Это было тихое перемирие между двумя городами, двумя жизнями и двумя женщинами. Тем временем малыши росли. Первая икота внутри живота, первый толчок под ребро, первое «ого, их двое и они крепкие!» — всё это отмечали карандашом на календаре, который Эмма повесила на холодильник рядом с детскими УЗИ-фото. К восьмому месяцу Эмма уже едва могла завязать кроссовки сама, а Голд не позволял ей делать ровно ничего, что могло выглядеть «слишком тяжелым». Он ругался на пакеты, на лестницы, на скользкие тротуары и на Нью-Йорк в целом, но только потому, что боялся. Магия была бессильна перед таким страхом. Роды приближались. Живот стал огромным и живым — как маленькая планета с двумя спутниками, которые всё чаще толкались, будто готовясь к выходу. А Нью-Йорк шумел. Так же громко, так же равнодушно — и абсолютно не понимая, что совсем скоро в одну из квартир придут двое новых жителей, которые изменят больше, чем сам город себе позволяет представить. Время уже почти истекло. Врачи говорили «ещё немного», но дети решили иначе. Эмма проснулась среди ночи от резкой, рвущей боли. Она сперва попыталась встать — и не смогла. Схватка накрыла её так, что воздух вышел из лёгких. Она на ощупь потянулась за телефоном и набрала номер по памяти. Реджина. Гудки тянулись долго. Слишком долго. — Возьми… пожалуйста… — шептала Эмма, зажав телефон между плечом и щекой, пока другая рука держала живот. Но Реджина не взяла. Она перезвонила. Снова гудки. И снова — пусто. Эмма заплакала не от боли — от страха. Она хотела, чтобы та была рядом. Хотела так, что это было почти глупо. На третью попытку Голд услышал голос и шаги в коридоре — и сразу понял. Он даже не спросил: просто схватил пальто и помог ей выйти. В больнице всё развивалось слишком быстро. Врачи поставили Эмму на каталку, оттолкнули дверьми в родильное, и через минуту её уже подключали к мониторам. — Двойня… высокая нагрузка… готовьте операционный… — мелькало над головой. Голд стоял у стекла и давил пальцы в трость так, что костяшки побелели. Его не пустили сразу — слишком много риска. А Эмма, между схватками, снова пыталась нащупать телефон. Снова: Реджина. Снова — тишина. И только потом, когда врач попросил отключить всё лишнее, медсестра мягко забрала телефон с её руки. В коридоре время вытягивалось в тонкую проволоку. Голд ходил вдоль стены туда-сюда, а Генри сидел на стуле, согнувшись вперёд, уткнувшись лицом в ладони. Он прилетел раньше на пару дней — просто «чтобы помочь» — и теперь был тут. — Она справится? — спросил он тихо, не поднимая головы. — Она должна, — ответил Голд. — И дети тоже. Из-за двери слышались крики Эммы — настоящие, живые, рвущие. Генри сжался. Он знал, что это так бывает — но слышать… было сложнее. Часы пробили дальний звон где-то в холле. Потом двери открылись. Медсестра вышла — вся в движении и делах, но с мягким, неожиданно тёплым голосом: — Всё идёт. Но они… торопятся. Совсем чуть-чуть. Голд кивнул, хотя выглядел так, словно его тело держится только на злой воле. А потом — время перестало быть временем. Был только свет в операционной, дыхание мониторов, голоса врачей и тонкая грань между страхом и надеждой. Эмма была одна. Так, как никогда не хотела быть в этот момент. Но уже слишком близко, чтобы остановиться. Врачи работали быстро и почти без слов — только короткие команды, шелест перчаток и звук мониторов. — Первый идёт… держим давление… готовьтесь… Боль прокатывалась по телу Эммы волнами — резкими, горячими, рвущими. Она пыталась дышать по схеме, но дыхание сбивалось. — Эмма, смотри на меня, — сказал врач, наклонившись. — Ты справляешься. Ещё немного. Она стиснула зубы. Тело само делало то, что должно. В какой-то момент показалось, что мир стал тусклым по краям, как будто кто-то прикрыл шторы. И вот — первый крик. Тонкий. Громкий. Живой. — Мальчик! — объявила акушерка, и на мгновение время остановилось. Она положила ребенка на грудь Эмме — крошечного, тёплого, мокрого — и тот почти сразу нашёл щекой её кожу. Эмма заплакала — тихо, почти беззвучно, от облегчения и от шока. Её ладонь дрожала, когда она погладила маленькую спину. — Второй идёт! Быстро! — сказал другой врач. Мир опять ускорился. Снова боль. Снова давление. Снова крики команды. И ещё один голос. — Девочка! На этот раз малыш кричал слабее, тихо, будто раздумывая, стоит ли. Её положили рядом — две маленькие головки прижались к коже Эммы. Они были смешно тёплые, почти горячие на фоне её ледяных пальцев. — Ты… — прошептала Эмма. — Вы… Она хотела сказать больше — что они идеальны, что она их ждала, что всё, что было — стоило, — но слова застревали среди рыданий и усталого хрипа. Один из врачей поднял взгляд на monitors. — Давление падает! — резко. У Эммы внезапно ушла сила из рук. Пальцы разжались. Голос замолчал. — Мы убираем детей, быстро! Малышей мягко сняли с её груди, акушерка прижала их к себе, уводя прочь. — Эмма, слышите меня? Эмма! Мир стал тихим. Слишком тихим. Боль куда-то ушла — и это было плохим признаком. Монитор пискнул один раз протяжно. Писк… Писк… — Асистолия! Готовим разряд! Врачи начали работать — чётко и быстро, как будто репетировали всю жизнь. Снаружи Генри вскочил с места, услышав шум. — Что происходит?! — голос сорвался. Медсестра преградила ему путь: — Пожалуйста, оставайтесь тут. Мы делаем всё, что можем! Голд застыл, опираясь на трость, но пальцы дрожали, и сердце колотилось так, что казалось — вот-вот взорвётся. Он знал этот звук. Он знал эту линию на мониторе. И знал, к чему ведёт остановка. Внутри — разряд. Бах! Тело Эммы подалось вверх, а потом снова провалилось на простыню. Разряд второй. Монитор молчал. Третий. И вдруг — дрожащая волнистая линия. — Есть ритм! — крикнул врач. Команда сработала как единый организм — кто-то накрывал её одеялом, кто-то проверял зрачки, кто-то уже готовил капельницы. Но Эмма уже не слышала и не видела. Её голова бессильно откинулась в сторону, губы оставались полуоткрытыми, а ресницы блестели солью от слёз. Она отключилась не сразу — она боролась до последнего. Свет был мягким и рассеянным, будто кто-то специально приглушил лампы, чтобы не нарушить тишину. Сначала Эмма услышала только слабое шуршание и ровное дыхание рядом. Потом — знакомый голос: — Мам… ты тут? Она открыла глаза медленно, будто веки были набиты песком. Размытое пятно перед ней постепенно стало мальчишечьим лицом — взволнованным, но улыбающимся. — Генри… — хрипло прошептала она. — Ты напугала нас, — сказал он тихо, но в голосе звенела такая облегчённая радость, что Эмма даже улыбнулась. — Но ты… ты справилась. И они тоже… «Они». Тут она заметила два конверта из одеял, два крошечных комочка рядом — аккуратных, почти нереальных. Один пошевелился ручкой, другой чмокнул губами во сне. Эмма, всё ещё слабым движением, прикоснулась кончиками пальцев к ближайшему маленькому лобику. Кожа была тёплая. Живая. Совершенно настоящая. Дверь приоткрылась — вошла медсестра. — О, вы уже проснулись, мисс Кэссиди, — мягко сказала она, проверяя капельницу и показатели. — Как самочувствие? — Как… будто меня переехал автобус, — ответила Эмма, чуть хрипя, но с искренней улыбкой. — В хорошем смысле. Медсестра тихо хмыкнула: — Это нормальное описание после двойни, уверяю вас. Она ещё раз всё проверила — давление, пульс, состояние швов — и только потом перешла к деловому, но очень человеческому: — Теперь один важный вопрос… Нам нужно записать имена малышей в документы. Вы уже выбрали? Генри замер и посмотрел на мать — с любопытством, будто участвовал в чём-то священном. Эмма втянула воздух. На секунду глаза заблестели — не от боли, а от того, что имя — это будущее. Это корни. Это выбор, который остаётся. Она тихо погладила сына: — Его…Лиам И потом коснулась крошечной дочки: — А её…Хоуп Медсестра улыбнулась, записала в планшет: — Прекрасные имена. Поздравляю вас, мисс Кэссиди. И — да — все трое абсолютно здоровы. Она вышла, тихо закрыв дверь, оставив в палате только троих: мать, сын и два новых человеческих начала.