Наречённая

Полгода. Шесть месяцев, отмеченных учебниками, успехами на олимпиадах по химии, редкими, но все более странными разговорами с Элис Каллен в школьных коридорах и ощущением, что мир медленно, но верно смещается под ногами. Джейкоб и Камелия стали не просто друзьями — они стали опорой друг для друга. Их дружба была тихой, прочной, построенной на совместном ремонте, молчаливом понимании и шутках над абсурдностью жизни в Форксе. Джейк повзрослел, вытянулся еще больше, его плечи стали шире, а в глазах появилась тень той же тревоги, что терзала старших, но пока без имени. Лия отдалилась полностью. Она стала призраком на окраинах жизни резервации — резкая, колючая, с глазами, полными ярости и незаживающей боли. Она почти не разговаривала с Камелией, а когда их взгляды встречались, в них читалось что-то сложное: вина, злость и предостережение, которое она так и не осмелилась озвучить. Школа закончилась, наступили каникулы. Камелия, зарывшаяся в экзамены и летние проекты, впервые за два месяца села на велосипед и поехала в Ла-Пуш. Воздух пах свободой, хвоей и… чем-то еще. Ожиданием. Она направилась сначала к дому Клируотеров, где теперь почти постоянно жила Эмили. Кузина Лии стала неотъемлемой частью ландшафта резервации, ее тихое, умиротворяющее присутствие было бальзамом для многих. Камелия постучала и вошла после отклика. Эмили улыбнулась ей с кухни, где что-то помешивала в кастрюле. И Камелия замерла. Через всю щеку Эмили, от виска до уголка губ, тянулся шрам. Не старый и заживший, а относительно свежий, розовый и неровный, будто от страшных, глубоких царапин. Он не уродовал ее лицо — странным образом он лишь подчеркивал мягкость ее черт и глубину глаз, в которых жила тихая печаль. — Кам, здравствуй! Как я рада тебя видеть, — голос Эмили был таким же теплым, но в нем появилась новая, едва уловимая хрипотца. — Привет, Эмили, — Камелия постаралась не пялиться на шрам. Она видела, как взгляд Эмили на мгновение ушел в сторону, как ее пальцы непроизвольно коснулись поврежденной кожи. Вопрос «Что случилось?» застрял у нее в горле. Ответ был написан не только на лице, но и в воздухе — в тяжелой тишине дома, в отсутствии Лии, в том, как Эмили чуть склонила голову, будто прячась. Это было связано с ними. С темным, оборотничьим миром, в который Камелию не посвящали. Она промолчала. Из гостиной вышли двое. Джаред, с его теперь привычной ухмылкой и широкой, уверенной походкой. И Пол. Он тоже изменился за эти месяцы. Он не просто был большим — он был монолитен. Каждая мышца казалась высеченной из гранита, а в его позе читалась не просто сила, но и усталость, как у солдата после долгой кампании. Его взгляд нашел Камелию мгновенно, и в его глазах что-то дрогнуло — знакомое тепло-холодное напряжение, смесь признания и внутренней борьбы. — Ну, смотри кто пожаловал, — протянул Джаред. — Сама Белоснежка, спустившаяся с гор. Уже думали, ты забыла дорогу. — Занята была, — сухо ответила Камелия. — Ага, «занята», — Джаред подмигнул, его взгляд скользнул между ней и Полом, который стоял, скрестив руки, и смотрел в пол. — А то наш товарищ тут начал скучать без тебя. Прям как пес на цепи. Эффект был мгновенным. Пол, не меняя выражения лица, просто толкнул Джареда в плечо. Это не был удар, но движение было настолько быстрым и мощным, что Джаред, который был почти такого же размера, с грохотом полетел на пол, зацепив стул. Он не выглядел обиженным — он грохнулся на спину и расхохотался. — Видишь? Чувствительный! — заржал он с пола. Пол не улыбнулся. Он только бросил на Джареда взгляд, полный обещания будущей расплаты, а потом его глаза снова встретились с Камелией. Он не сказал, что скучал. Не опроверг слова Джареда. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде было что-то новое — не просто концентрация или ярость, а какое-то… изучение. Будто он за эти два месяца что-то для себя решил и теперь проверял, совпадает ли реальность с его выводами. — Не обращай внимания, — тихо сказала Эмили, помогая Джареду подняться. В ее голосе звучала нежность к обоим, как к непослушным щенкам. — Они всегда так. — Я вижу, — сказала Камелия, все еще глядя на Пола. Он первым отвел взгляд. Она скоро ушла, чувствуя, как напряжение от этой встречи тянется за ней по пятам. Она нашла Джейкоба не в гараже, а на берегу, где они часто сидели в детстве. Он сидел, бросая плоские камешки в воду, и его обычно открытое лицо было омрачено. — Они смотрят на меня, Кам, — сказал он без предисловий, когда она села рядом. — Сэм, Пол, Джаред… даже отец иногда. Не так, как раньше. Они… оценивают. Как будто ждут, когда из меня что-то вылупится. Джаред вчера пошутил, мол, скоро и ты набьешь себе татуировку и будешь бегать с нами по лесу по ночам. А Пол посмотрел на него так, будто хотел разорвать. — Татуировку? — переспросила Камелия. — Ага. У них у всех появились. Какой-то племенной символ. На плече. Сэм говорит, это часть… наследия. Но от него пахнет сектантством. И они все становятся какими-то… другими. Закрытыми. Как будто у них есть огромный, страшный секрет, и они ждут, когда я дорасту, чтобы втянуть и меня. Он говорил с горечью и страхом. И Камелия понимала его. Она видела эту перемену. Видела шрам на лице Эмили — немое свидетельство опасности этого «наследия». Видела, как Пол боролся с чем-то внутри себя. Они оба, она и Джейк, оказались на пороге мира, полного ярости, силы и боли, о котором им ничего не говорили. — Я не хочу становиться таким, как они, — прошептал Джейкоб. — Я не хочу этой… злости, что в Поле. И этой тяжести, что в Сэме. — Ты не станешь, — сказала Камелия с большей уверенностью, чем чувствовала. — Ты — Джейк. Ты другой. Но в глубине души она сомневалась. Легенды, шепоты, волчий вой, шрамы, татуировки и золотые глаза вампиров — все сходилось в одну точку. И эта точка медленно, но верно двигалась к ним обоим. Она осталась ночевать у Блэков, как в старые, беззаботные времена. Чарли, привыкший к таким ее отлучкам, только кивнул по телефону. Вечером, после ужина, Билли, улыбаясь, поставил перед ними на стол две большие кружки с дымящимся топленым молоком с медом и корицей — их детское спасение после долгих игр у холодной реки. Они сидели на полу в гостиной, закутавшись в пледы, и пили сладкое, согревающее молоко. Гараж с отремонтированной косилкой, школьные тревоги, даже мрачная тень взросления — все это отступило. Они снова были детьми. — Помнишь, как Джаред стащил твой велосипед и спрятал его на дереве? — сказал Джейкоб, и на его губах появилась улыбка. — А ты полез за ним и сломал ту самую ветку, на которой он висел, — добавила Камелия. — Вы оба с грохотом свалились в куст крапивы. — А Пол стоял и хохотал так, что, казалось, лопнут его легкие. Потом сказал, что мы оба идиоты и заслужили это. — Он всегда так говорил, — вздохнула Камелия, но без прежней обиды. Теперь эти воспоминания казались почти ностальгическими. Простыми. — Он и Джаред вечно нас обижали. То дразнили, то подножки ставили, то наши вещи прятали. — Да, — Джейкоб задумчиво покрутил кружку в руках. — Но сейчас… сейчас все по-другому. Джаред стал как старший брат, который постоянно подкалывает, но… он за спиной стоит. А Пол… он на тебя даже смотреть не может без того, чтобы не случилось землетрясения. Он посмотрел на нее. — Что между вами произошло в тот день с газонокосилкой? — Ничего, — честно ответила Камелия, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Он просто… помог. И предупредил меня о Калленах. — Предупредил? Пол Лэйхот? — Блэк поднял брови. — Мир определенно катится в тартарары. Они замолчали, слушая, как за окном воет ветер. В этом доме, в этом кругу теплого света и знакомых запахов, было безопасно. Но Камелия знала, что за стенами бушует не просто погода. Там был лес, полный тайн. Там были оборотни, несущие свою тяжелую службу. Там были вампиры с золотыми глазами. И где-то там, в этой тьме, бродил Пол, разрываясь между своей новой сущностью и той странной, необъяснимой связью с ней. Она допила молоко, чувствуя, как тепло разливается по телу. Она не понимала правил игры, в которую ее втянули. Но она знала одно: ее место было здесь, с Джейком, с этой кружкой в руках, с памятью о простых обидах, которые теперь казались потерянным раем. И что бы ни готовил им будущий Форкс, они будут смотреть на него вместе. Даже если тени отбрасываемые взрослением, были такими длинными и странными, что в них угадывались очертания волков и бледных, слишком прекрасных лиц.

***

Приглашение пришло неожиданно. Камелия открыла почтовый ящик и среди рекламных листовок и счетов нашла простую, слегка помятую открытку ручной работы с изображением волка, вырезанным из бересты. Внутри размашистым почерком было написано: «Эй, Свон. 19-го у меня др. Будет жарко (в смысле, мясо на гриле и костёр, а не только я). Старые детские обиды пора хоронить. Мы все выросли. Ты давно уже часть племени, просто упрямишься это признать. Приезжай. Будет весело. Или я обижусь. Шучу. Но приезжай. Джаред.» Она перечитала его несколько раз. Часть племени. Слова звучали странно и… тепло. Она показала открытку Джейку по телефону, и тот захихикал: «Ну, если Джаред лично зовет, отказываться нельзя. Он потом все каникулы будет тебя мучить. И Пол… ну, Пол будет просто хмуриться еще мрачнее». Вечер 19-го выдался на удивление ясным и теплым. Небо над Ла-Пуш было цвета темного индиго, усеянным звездами, которых никогда не видно в залитом городским светом Форксе. Праздник устраивали на большой поляне у реки. Костер пылал, отбрасывая танцующие тени на лица и стволы сосен. Воздух был густым от запаха жареного мяса, дыма и сладких ягод. Народу собралось много: почти вся молодежь резервации, несколько старших, которые снисходительно улыбались, глядя на веселье. Эмили, как всегда, была центром кулинарной вселенной — ее стол ломился от тарелок с сочной олениной, запеченной рыбой, кукурузным хлебом и диковинными салатами. Даже Лия снизошла до присутствия, сидя чуть в стороне с банкой колы, но без привычной сигареты. Ее взгляд, однако, часто скользил по Камелии с нечитаемым выражением. Джейкоб сразу же втянул Камелию в самую гущу событий. Они ели, смеялись над глупыми историями Сета, который пытался поджечь зефир так, чтобы он не падал в огонь (безуспешно). Камелия ловила на себе взгляды — любопытные, дружелюбные, оценивающие. Никто не спрашивал, что она тут делает. Она была принята. Слово Джареда, очевидно, было законом. Сам именинник, Джаред, был в своем репертуаре — громкий, хвастливый, вездесущий. Он обнимал всех, хлопал по спинам, смеялся громче всех. Увидев Камелию, он широко улыбнулся и крикнул через всю поляну: «Свон! Ты приехала! Я же говорил! Теперь ты наша!» — и поднял бутылку с газировкой в ее сторону. Камелия только покраснела и помахала ему в ответ. Именно он, с лукавым блеском в глазах, подтолкнул ее к бочке с холодными напитками, где, как он «случайно» заметил, не хватало льда. Когда Камелия подошла к большому холодильнику-сундуку, стоявшему в тени у кромки леса, она поняла, что это была ловушка. Пол стоял там, прислонившись к дереву, держа в руке нераспечатанную банку колы. Он не участвовал в общем веселье, но и не вился угрюмой тенью по окраинам. Он был просто… там. Наблюдал. Защищал. Он был одет просто — темная футболка, джинсы. Но даже в расслабленной позе в нем чувствовалась спокойная, громадная сила. Увидев ее, он не отшатнулся и не нахмурился. Он просто кивнул. — Привезли льда, — сказала она, чувствуя внезапную неловкость. — Вижу, — он оттолкнулся от дерева и сделал шаг к холодильнику, открывая крышку. — Давай сюда. Они молча переложили несколько пакетов со льдом. Тишина была не враждебной, но напряженной. — Спасибо, что приехала, — неожиданно сказал он, глядя в холодильник, а не на нее. — Меня пригласили. — Знаю. Я… — он запнулся, закрыл крышку и наконец посмотрел на нее. В свете, падающем от костра, его глаза казались теплыми, почти чёрными. — Я рад, что ты приехала. Это было настолько непохоже на все, что она когда-либо слышала от него, что Камелия на секунду потеряла дар речи. — Джаред прав, — продолжил он, его голос был низким, немного хрипловатым. — Мы уже не дети. И ты… ты всегда тут крутилась. С Джейком. Сейчас, с Эмили. Так что… да. Он не сказал «ты часть племени». Но это висело в воздухе. Он признал это. Для Пола Лэйхота это было равносильно торжественной клятве. — Как дела? — спросил он, отпивая из банки. — Хорошо. Экзамены сдала. Каникулы. — А с… теми? — он не назвал имен, но его взгляд стал острее. — С Калленами? Ничего нового. Элис иногда говорит со мной. Она… настойчивая. — Будь осторожна с ее настойчивостью, — предупредил он, но уже без прежней ярости. Скорее с отеческой (или, скорее, волчьей) озабоченностью. — Они не понимают границ. Для них люди… как домашние животные. Милые, но хрупкие. — А вы? — не удержалась она. Он замер. Вопрос был прямой, дерзкий. Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло удивление, а потом… уважение? — Мы защищаем, — просто сказал он. — Это наш долг. Наша земля, наши люди. Всех. Даже упрямых бледнолицых девчонок, которые слишком много вопросов задают. В его тоне не было злобы. Была даже тень чего-то вроде шутки. — А я не хрупкая, — заявила Камелия, поднимая подбородок. Он усмехнулся — коротко, по-волчьи оскалившись. — Вижу. Но хрупкость — не в мышцах. Она тут, — он легонько ткнул пальцем в свой висок. — И тут, — он положил ладонь себе на грудь, над сердцем. — У тебя с этим, кажется, порядок. Они разговорились. Сначала осторожно, потом все свободнее. Он спрашивал про ее учебу, про то, что она читает (и был удивлен, узнав, что она любит не только учебники по механике, но и старые приключенческие романы). Она спрашивала про его работу в лесу (он говорил уклончиво, но не грубо). Они говорили о машинах — он оказался настоящим экспертом, и его знания были глубже, чем просто практический опыт. Они говорили о резервации, о племени, о том, как все изменилось. Камелия с удивлением обнаружила, что с ним стало… легко. Не безопасно — нет, осознание его силы и того, что он скрывает, всегда висело между ними. Но легко в общении. Он слушал. Не перебивал. И его ответы были честными, даже если неполными. Его ярость, казалось, улеглась, превратившись в сосредоточенную, спокойную мощь. А та агрессия, что раньше была направлена на нее, теперь чувствовалась как щит, обращенный наружу. В какой-то момент они отошли еще немного дальше от костра, к самому краю реки. Шум веселья стал приглушенным, остались только тихий плеск воды и треск сучьев в огне. — Мне жаль, — вдруг сказал он, глядя на темную воду. — За что? — За то время. Когда мы были детьми. Я был… мудаком. Камелия фыркнула. — Да, был. — Не отрицаю, — он улыбнулся в темноте. — Но это было… проще. Злиться на тебя было проще, чем… Он не закончил. — Чем что? — тихо спросила она. Он повернулся к ней. Его лицо было серьезным. — Чем признать, что ты важна. Для этого места. Для… — он снова запнулся, борясь со словами. — Для стабильности. Ты как… якорь. Для Джейка. Да и для других. Он не сказал «для меня». Но это снова висело в воздухе, огромное и невысказанное. — Я не собираюсь никуда уезжать, — сказала она. — Знаю, — он кивнул, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Потому и извиняюсь. Потому что теперь… теперь все по-другому. Они вернулись к костру, когда Джаред начал требовать всех для традиционного хорового (и очень фальшивого) исполнения «Happy Birthday». Пол стоял сзади, чуть в стороне, но его присутствие было ощутимо за спиной у Камелии. Теплое, массивное, охраняющее. Позже, когда стали расходиться, Джаред обнял Камелию на прощание. — Видишь? Не так уж страшно. А вы с Полом вон как разговорились. Я аж замерз, пока ждал, когда вы хоть поругаетесь. — Заткнись, Джаред, — буркнул Пол, но беззлобно. — Вождь сказал — хороним обиды, — парировал Джаред, подмигивая. — И, Свон, не пропадай надолго. А то волки завоют от тоски. Джейкоб отвозил ее домой на грузовике. Он был в прекрасном настроении. — Ну что? Выжила? — спросил он. — Более чем, — улыбнулась Камелия, глядя в темное окно. Она все еще чувствовала тепло костра на лице и странное, новое чувство — принадлежности. И еще — эхо низкого, спокойного голоса Пола где-то глубоко внутри. «Теперь все по-другому». Да. Это было именно так. И это «по-другому» было не страшным. Оно было… обнадеживающим. Сложным, полным тайн и опасностей, но по-своему — правильным. Она смотрела на огни Форкса вдали и думала, что, возможно, у нее теперь два дома. Один — с Чарли и тишиной. Другой — с кострами, смехом, шрамами, тайнами и парой горящих глаз, которые теперь смотрели на нее не с ненавистью, а с признанием. И это было даже лучше, чем она могла представить.