Наречённая

Я помню первый раз, когда увидел ее. Не то чтобы я это специально запомнил. Просто теперь, оглядываясь назад, этот кусок памяти выжжен ярче остальных. Мне было, наверное, десять. Она — маленькая, вся какая-то светлая, как те глупые одуванчики, что росли за школой. Она приехала с отцом, копом, к Билли. Я тогда с Джаредом гонял по двору, ревел как дурак, изображая мотоцикл. Она вышла из машины и просто стояла, за машинку держась, и смотрела на нас. Не испуганно. С интересом. И что-то в этом взгляде… бесило. Не так, как бесят мухи. Иначе. Как будто она видела не нас, двух дикарей, а что-то за нами. Или в нас. Не знаю. Джейк, тогда еще совсем сопляк, обрадовался, побежал к ней. А мы с Джаредом переглянулись. Чужая. Дочь копа. Бледнолицая. Игрушка. Надо было показать, кто тут хозяин. Дразнилки начались сразу. «Белоснежка», «коповская дочка», «городская шпионка». Она не плакала. Румянец заливал щеки, глаза сужались, и она просто… молчала. Или огрызалась. Слова у нее были острые, не по годам. Это бесило еще больше. Почему она не боится? Почему не бежит жаловаться папочке? Но были и другие моменты. Те, о которых она не знала. Когда мы, постарше, гоняли на велосипедах, и какой-нибудь придурок из Форкса, типа Майка Ньютона, начинал к ней приставать, строить из себя крутого… Я не лез с кулаками. Я просто появлялся. Вставал рядом. Молча. Я был уже тогда крупнее многих. И Джаред рядом. Мы не говорили ничего. Просто смотрели. И придурки быстро ретировались. Потому что это была наша территория. И наша… ну, не наша. Но она была под нашей защитой. Пусть даже мы сами ее и обижали. Была одна история. Ей лет одиннадцать было. Она пошла одна в лес, за какими-то грибами для школьного проекта. Забрела глубже, чем нужно. Началась гроза. Я это видел — мы с отцом возвращались с рыбалки. Отец сказал: «Дочь Чарли, кажется, потерялась. Смотри». Я увидел ее, маленькую, мокрую, у подножия старой ели. Она не плакала, просто сидела, обхватив колени. Испуганная, да. Но не сломленная. Я ничего не сказал отцу. Просто сказал, что отстану, проверю снасти. Подождал, пока он уйдет. А потом прошел мимо нее, сделал вид, что случайно наткнулся. — Чего ревешь, Свон? — буркнул я, как обычно. — Я не реву, — ответила она, голос дрожал, но она его держала. — Ага. Сидишь тут, как мокрая курица. Домой дорогу забыла? Она промолчала. Я вздохнул, будто мне в тягость, и махнул головой. — Давай, вставай. Проведу к тропе. А то здесь медведи шастают. Любят мокрых городских девчонок. Она встала и пошла за мной, не подходя близко. Я шел впереди, отгоняя ветки, чтобы они не хлестали ее по лицу. Не оглядывался. Но прислушивался к каждому ее шагу. Вывел на тропинку, что вела к дороге. — Вон там, — ткнул пальцем. — И в другой раз не лезь одна, а то волки сожрут. Хотя, — я оглянулся, сделал самое злое лицо, какое мог, — им такое жилистое, наверное, не понравится. Она посмотрела на меня, и в ее мокрых глазах вдруг промелькнуло не страх, а… понимание? Как будто она знала, что я просто пугаю, но не всерьез. — Спасибо, Лэйхот, — сказала она тихо и пошла по тропе, не оборачиваясь. Я стоял и смотрел, как она уходит, пока ее фигурка не скрылась за поворотом. И тогда почувствовал странное… удовлетворение. Она цела. Она ушла. Моя территория была в порядке. Вот что я себе тогда говорил. Потом она подросла. Стала чаще приезжать. С Джейком дружила. А я… я все больше злился. Не знаю почему. Может, потому что она все так же не боялась. Может, потому что смотрела на меня все тем же оценивающим взглядом. А может, потому что я чувствовал, как что-то меняется во мне самом, назревает, и ее присутствие это что-то будто обостряло. Я стал грубее. Колкости стали злее. «Иди к своим, коповская отродье», «Здесь тебе не место». Я пытался оттолкнуть. Потому что ее близость… смущала. Мешала. Грела что-то там, внутри, что должно было оставаться холодным и яростным. Но даже тогда, когда Джаред как-то раз хотел спрятать ее игрушку на самом высоком дереве (просто чтобы позлить), я остановил его. Не словом. Взглядом. «Не трогай», — сказал мой взгляд. Он не понял, но послушался. Потому что я был сильнее. И потому что даже тогда, в самом своем отребье, я знал какую-то негласную черту. Ее можно было дразнить словами. Но не делать больно по-настоящему. Это было… табу. И вот пришел тот день у костра. Когда все перевернулось. Когда древняя сила племени ударила в меня, как молния, и приковала к ней навсегда. И все эти детские обиды, вся эта ярость — они вдруг показались такими мелкими, такими глупыми. Как будто все это время я, сам того не ведая, просто… охранял свое. Защищал то, что однажды должно будет стать самым важным. Теперь я смотрю на нее, шестнадцатилетнюю, уже не ту испуганную девочку под дождем, а сильную, упрямую девушку, которая не боится смотреть в глаза даже мне, оборотню. И понимаю, что все было не зря. Каждая колкость была глупой попыткой отгородиться от того, что в итоге все равно настигло. Каждое незаметное, тайное действие по ее защите — инстинктивной подготовкой к своей настоящей роли. Она моя нареченная. Моя точка равновесия. Мой якорь в безумии этого мира. И оглядываясь назад, я вижу, что тропа к этому была проложена с самого начала. С того самого дня, когда светловолосая девчонка вышла из машины и посмотрела на двух орущих дикарей без страха. Она вошла в мой мир, даже не спросив разрешения. И теперь этот мир без нее был бы пустым, лишенным смысла, просто территорией для охраны. А с ней… с ней это дом. Который я, сам того не зная, начал охранять задолго до того, как понял, зачем. Сейчас она спит. Сидит в кресле на их крыльце, укутавшись в мое старое потертое одеяло, которое я как-то раз бросил ей на колени, когда заметил, что она зябнет. Голова склонилась набок, тёмные пряди выбились из-под капюшона. Дышит ровно. В доме тихо — Чарли на смене. Вся эта сцена такая… мирная. Слабая. Человеческая. И от этого сжимается все внутри. Не яростью. Нет. Чем-то другим. Острее. Страшнее. Она здесь. В двух шагах. Ее запах — не просто запах человека. Это ее запах. Бумага, мыло, что-то сладкое, что она ела на ужин, и под всем этим — ее суть. Теплая, живая, моя. Каждый вдох посылает по моим нервам волну такого дикого, животного удовлетворения, что я едва сдерживаюсь, чтобы не подойти и не прижаться к ней, как пес. Просто чтобы убедиться. Чтобы вдохнуть глубже. Но я не двигаюсь. Стою в тени старого клена, через дорогу. Охраняю. Как всегда. Внутри меня — вечный шторм. Всегда был. Ярость — это не то, что у меня есть. Это то, что я есть. Она горит в крови, в каждом мускуле, за каждым мысленным импульсом. Раньше она была бесцельной, разбросанной. Я злился на отца, на школу, на дождь, на весь этот скучный, тесный мир. Потом появилась она, и я злился на нее. Потом… потом случилось Запечатление. И шторм обрел глаз. Центр. Ее. Теперь ярость имеет фокус. Она направлена вовне. На любого, кто посмотрит на нее не так. На любой запах вампира в воздухе. На малейшую тень угрозы. Это проще. Четче. Но от этого не легче. Потому что вместе с этой новой, сфокусированной яростью пришло… другое. Что-то, с чем я не знаю, как справиться. Нежность. Слово какое-то дурацкое, слабое. Но другого нет. Это желание не защитить когтями и клыками, а… прикрыть. Согреть. Убрать с ее пути каждый камень. Видеть, как она улыбается, и чувствовать, как что-то тает у меня внутри, становясь теплым и тяжелым, как расплавленный металл. И это пугает больше любой ярости. Потому что ярость — моя стихия. Я управляю ею (большую часть времени). А это… это управляет мной. Это заставляет мои пальцы дрожать, когда я просто смотрю на ее руки. Это заставляет сердце биться с немыслимой для оборотня частотой, когда она смеется. Это лишает меня дара речи, когда она задает один из своих умных, проницательных вопросов и смотрит на меня, ожидая ответа. Я боюсь поспешить. Потому что мое «поспешить» — это не неуклюжее признание или неловкое прикосновение. Мое «поспешить» — это срыв. Это может быть слишком резко. Слишком сильно. Я могу напугать. Не просто как парень, который двинулся слишком быстро. А как зверь, сорвавшийся с цепи. Я могу схватить ее и не рассчитать силу. Могу сказать что-то не то своим хриплым, вечно злым голосом, и она увидит в этом не то, что я имел в виду. Она назвала нас друзьями. Союзниками. Я держусь за эти слова, как за спасательный круг. Это безопасная территория. В рамках дружбы я могу быть рядом. Могу охранять. Могу иногда касаться ее плеча, чтобы успокоить. Могу дарить старые книги и ворчать на нее за беспечность. Но за этой границей — бездна. И я стою на краю, чувствуя, как меня туда тянет с силой гравитации. Запечатление — это не выбор. Это факт. Как закон природы. Она — мое все. И однажды это «все» потребует большего. Близости. Принадлежности. Не просто в смысле охраны, а в смысле… всего. А я не знаю, как дать это, не сломав. Я — грубая сила. Я — взрыв. Я — тишина перед атакой. Как все это превратить во что-то, что не ранит ее хрупкий, человеческий мир? Иногда, в самые темные ночи на патруле, я представляю себе, как подхожу, беру ее лицо в руки и просто… смотрю. Говорю все, что клокочет у меня внутри. Но в голове этот сценарий всегда заканчивается одинаково — она отшатывается. От этого дикого огня в моих глазах. От моей мощи, которая даже в нежности будет подавляющей. Поэтому я жду. Стою в тени. Дышу ее запахом с расстояния. Ловлю каждую ее улыбку, направленную в мою сторону, и храню ее где-то глубоко внутри, как талисман. Учусь ее языку — не словам, а взглядам, жестам, тем мелочам, которые ее радуют или тревожат. Мой внутренний волк не понимает ожидания. Он рычит, требует, скулит. Он хочет заявить права. Загрызть любого, кто посмеет приблизиться. Затащить ее в самое сердце нашей территории и никогда не выпускать. Но моя человеческая часть… та, что все еще помнит, как дразнил ее в детстве, а потом тайком следил, чтобы она не заблудилась… эта часть знает: она не добыча. Не территория. Она — Камелия. И если я когда-нибудь сорвусь и напугаю ее по-настоящему, не как в тот раз в доме Сэма, а глубже… это убьет меня. Вернее, убьет во мне все, что делает эту связь хоть сколько-то человеческой. Останется только зверь, прикованный к тому, кого он обожает и ненавидит одновременно за свою собственную слабость. Так что я буду ждать. Сколько потребуется. Буду охранять. Буду молчать. Буду ловить моменты, когда наша кожа соприкасается на секунду, и этот легкий электрический разряд будет для меня целой вселенной. Потому что она того стоит. Потому что она — единственный свет в моем вечно бушующем, темном мире. И я, Пол Лэйхот, самый яростный из всех, скорее позволю себе сгореть изнутри от этого немого, невысказанного чувства, чем допущу, чтобы хоть одна искра от моего пламени обожгла ее. Она пошевелилась во сне, что-то пробормотала. Мое тело мгновенно напряглось, сканируя округу. Ничего. Просто сон. Я выдохнул, позволив плечам расслабиться на долю миллиметра. Все в порядке. Она в безопасности. Пока я здесь. И я буду здесь. Всегда. Даже если «всегда» означает вечно стоять в двух шагах от своего счастья, боясь сделать движение, которое его разрушит. Это моя доля. Моя цена. И я заплачу ее. Ради одного ее спокойного дыхания в тишине ночи.