Наречённая

Дни слились в единый поток тревожного ожидания, перемежаемого островками странной, вынужденной идиллии. Поскольку Камелия теперь практически жила в доме Пола под его неусыпным взглядом, они вынужденно научились существовать в одном пространстве. И это пространство постепенно наполнялось не только напряжением, но и чем-то домашним, почти мирным. Камелия, чтобы не сходить с ума от бездействия, принялась осваивать его кухню. Она находила странное успокоение в простых действиях: нарезать овощи для супа, замесить тесто для лепешек (Эмили научила ее паре племенных рецептов), заварить крепкий кофе, который он пил черным и без сахара. Сначала Пол ворчал, что она «мешается под ногами», но вскоре стал просто принимать это как данность. Он сидел за столом, чистя оружие или изучая карты местности, а она возилась у плиты, и между ними висело молчаливое, комфортное понимание. Это была репетиция какой-то другой жизни, которая могла бы быть, если бы не война за дверью. Однажды она нашла на полке закатанные банки с томатным соусом домашнего приготовления. Пол, увидев ее удивленный взгляд, пожал плечами. — Эмили наделала. Не выкидывать же. Этот маленький штрих, эта связь с его прошлой, человеческой жизнью, растрогала ее до глубины души. Но все эти тихие ритуалы были лишь тонкой пленкой на поверхности вулкана. Давление нарастало с каждым днем. Патрули участились. Связь со стаей через Сэма была постоянной, напряженной. Пол стал еще более молчаливым, сосредоточенным, его тело было всегда готово к взрыву, даже когда он просто сидел и смотрел в окно. И вот он настал — день Икс. Вечер перед битвой. Информация от Калленов была точной: завтра, на рассвете, армия новорожденных пойдет в наступление. Все было готово. План согласован. Позиции заняты. Оставалось только ждать. В доме Пола царила гнетущая тишина. Он не мог усидеть на месте, ходил из угла в угол, его плечи были напряжены, как стальные тросы, а челюсти сжаты так, что, казалось, вот-вот треснут. Камелия пыталась говорить с ним, предлагала чай, еду, но он только мотал головой, его мысли были уже там, на поле будущей битвы. В конце концов, она просто подошла и взяла его за руку. Он вздрогнул, но не отдернул ладонь. Она потянула его к дивану, заставила сесть, и сама устроилась рядом, не отпуская его руку. Они сидели так, в тишине, слушая, как завывает ветер за стенами — предвестник бури. Его пальцы сжимали ее руку почти до боли, но она не подавала виду. — Все будет хорошо, — прошептала она, сама не веря в свои слова, но отчаянно желая в них верить. — Должно, — хрипло ответил он, глядя куда-то в пустоту. Потом он повернул голову и посмотрел на нее. В его гладах, всегда таких яростных, читалась теперь еще и тень чего-то иного — страха не за себя, а за нее, если что-то пойдет не так. Она увидела эту тень и подняла руку, чтобы коснуться его щеки. Он замер, позволив ей это. Потом что-то в нем дрогнуло. Он наклонился, и их губы встретились. Это был не поцелуй утешения. Это было что-то отчаянное, полное всей накопленной за эти дни и недели тревоги, жажды жизни, страха потери. Он был первым, кто нарушил хрупкую грань. Его поцелуй стал глубже, настойчивее. Он перешел на ее шею, оставляя горячие, влажные следы, его губы и зубы покусывали нежную кожу, заставляя ее вздрагивать. Его огромная ладонь скользнула под ее свитер, коснувшись оголенной талии, и она ахнула от неожиданности и вспыхнувшего внутри жара. Внутренний волк Пола бушевал. Он рычал в его сознании, скулил, требовал. «СВОЯ! БЛИЗКО! НУЖНО ЗАПЕЧАТЛЕТЬ! СДЕЛАТЬ ПОЛНОСТЬЮ СВОЕЙ!» Древний инстинкт, усиленный запечатлением, смешивался с человеческой страстью и невыносимым давлением предстоящего смертельного боя. Желание было огненным, всепоглощающим. Камелия, опьяненная его близостью, его силой, этой смесью страха и вожделения, ответила ему с той же отчаянной силой. Она забралась к нему на колени, уселась на его бедра, чувствуя, как напряжены мышцы под ней. Их поцелуи стали еще более жадными, интимными. Его руки держали ее за бедра, прижимая к себе, и она чувствовала его желание, жесткое и требовательное. Страсть накалялась, грозя смести все преграды, все обещания быть осторожным. Воздух в комнате казался раскаленным. Он срывал с нее свитер, его губы опускались ниже, к ключице, и она уже теряла связь с реальностью, уносимая этим водоворотом… И вдруг он резко разорвал поцелуй. Оттолкнул ее от себя, но не грубо, а скорее с усилием, будто отрывая от магнита. Он вскочил с дивана, отвернулся, проводя дрожащей рукой по лицу. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. — Нет… нет, — прошептал он, больше себе, чем ей. — Нельзя. Не сейчас. Не так. Камелия, сидя на диване с растрепанными волосами и горящими щеками, растерянно смотрела на его широкую, напряженную спину. — Пол? Что… что не так? Он обернулся. Его лицо было искажено внутренней борьбой. В глазах бушевала война между человеком и зверем, между желанием и долгом, между страстью и… чем-то еще. — Ты… — его голос сорвался. Он сделал шаг к ней, но остановился, сжав кулаки. — Ты еще… мала. Для этого. Для всего этого. Он говорил это не как отговорку, а с какой-то мучительной искренностью. Он смотрел на нее — на ее раскрасневшееся лицо, на испуганно-непонимающий взгляд, на ее юное, хрупкое тело, и в его глазах читалась не только ярость зверя, но и ответственность взрослого мужчины. Его нареченная. Его все. Но ей было семнадцать. Ей предстояло завтра пережить, возможно, самый страшный день в ее жизни, сидя в безопасном доме, а ему — идти на смерть. Связывать ее с собой так, в последнюю ночь, под грузом этого ада… это казалось ему неправильным. Нечестным. Даже его внутренний волк, хоть и рычал от неудовлетворенности, в глубине, кажется, понимал это. Камелия смотрела на него, и постепенно растерянность сменилась пониманием, а затем — щемящей нежностью. Он защищал ее. Даже от себя самого. Даже от их собственных чувств, которые могли стать еще одной цепью, еще одной болью, если завтра все пойдет не так. — Я не мала, — тихо сказала она, но не для того, чтобы спорить. — Я просто… здесь. С тобой. Он тяжело вздохнул, и напряжение начало медленно спадать с его плеч. Он подошел, сел рядом с ней, уже не касаясь, но его присутствие было таким же осязаемым. — Знаю, — прошептал он. — И это… это все, что мне нужно. Чтобы знать, что ты здесь. Ждешь. Он погасил свет, оставив только слабый отсвет луны в окно. Потом лег на диван и, после секундной паузы, потянул ее к себе. Она прижалась к его груди, слушая бешеный стук его сердца, который постепенно начал успокаиваться. Он обнял ее, крепко, по-свойски, пряча лицо в ее волосах. — Спи, малышка, — прошептал он, и в его голосе не было ни ярости, ни страсти. Была только усталость и обещание. — Завтра… завтра все решится. А после… после мы все обсудим. Как взрослые. Она кивнула, уткнувшись носом в его футболку, вдыхая его запах — лес, сила, безопасность. Они лежали в темноте, два острова в море надвигающегося кошмара, связанные не похотью, а чем-то гораздо более глубоким и прочным. И пока она засыпала под его тяжелое, ровное дыхание, она знала: что бы ни принес завтрашний день, этот момент, эта тишина перед бурей, эта сдержанная нежность — это и есть настоящая победа. Над страхом, над инстинктами, над самой войной. Они выбрали друг друга не в страсти, а в этой тихой решимости быть друг для другом опорой, а не еще одной раной. И в этом была их сила.

***

Рассвет на поляне битвы был кроваво-багровым. Воздух дрожал от предгрозового напряжения, смешанного с ледяным холодом, исходящим от вампиров, и горячим, звериным дыханием оборотней. Пол Лэйхот стоял в первой линии стаи, его шерсть в предрассветных сумерках казалась черной. Каждым мускулом, каждым нервом он был готов к взрыву, к когтям, к клыкам. Но в самом центре этой готовности к убийству пульсировала не ярость. Там, в глубине его сознания, где вчера бушевала страсть, а теперь царила ледяная концентрация воина, жила картинка. Не яркая, не навязчивая. Просто тихая, стойкая. Камелия. Сидящая на его диване в его доме, обняв колени, и смотрящая в окно. Ее лицо, бледное от тревоги, но упрямое. Ожидание. Она ждала. Его. «Сосредоточься, Лэйхот» — мысленный голос Сэма, твердый и спокойный, прорезал его сознание. Они все были связаны теперь, в волчьем облике, единым мысленным полем. Это был не разговор, а поток образов, намерений, предупреждений. И в этот поток от Пола упорно пробивалась не тактика, не оценка угроз, а… «Она заварила кофе. Слишком крепкий. Как я люблю. Оставила на плите. Чтобы был горячий, когда вернусь». В ментальном пространстве стаи прокатилась волна. Не осуждения. Скорее… понимания. Они все чувствовали нечто подобное. У Сэма — образ Эмили, зажигающей свечу в окне. У Джареда — воспоминание о смехе его младшей сестренки. Но у Пола это было острее, ярче, навязчивее. Потому что его связь была древней и необоримой. «Она, наверное, уже десятый раз подошла к окну», — промелькнула следующая мысль, когда он сканировал линию деревьев, откуда должны были появиться новорожденные. И тут в ментальную связь ворвался откровенно веселый, издевательский импульс от Джареда: «Ага, и, наверное, всё перемыла у тебя на кухне. Опять. Будто у тебя там бардак вечный. Нареченная у тебя не защитница, а уборщица, Лэйхот!» В обычной ситуации Пол обернулся бы и рыкнул. Сейчас, в ментальном пространстве, он послал в ответ сгусток такой концентрированной угрозы, что Джаред мысленно фыркнул, но притих. Ненадолго. Потом началось. Новорожденные вывалились из леса с оглушительным ревом — слепые, яростные, неудержимые. И Пол встретил их. Его мир сузился до когтей, зубов, уворачивающихся тел и воя боли. Он был совершенной машиной для убийства. Он рвал, метался, чувствовал, как холодная вампирская плоть рвется под его клыками. Но даже в этом аду, в самой гуще кровавой кашицы, мысленная нить тянулась назад, к дому. «Если я сейчас погибну… она останется одна. Нельзя.» — это было не страхом смерти, а холодным расчетом. Ее безопасность зависела от его живого присутствия. Это давало ему невероятную, почти безумную выносливость. Он видел, как Сэм координирует атаку. Видел, как Лия, новая, яростная и неистовая, рвется в самую гущу, вымещая на чужаках всю свою боль от потери отца. И сквозь все это — постоянный, назойливый внутренний диалог: «Надо будет починить забор у дома. Она говорила, что калитка скрипит. Если вернусь — починю. Она… она, наверное, боится. Надо вернуться поскорее. Чтобы она перестала бояться». В какой-то момент, отшвырнув обезглавленного новорожденного, он мысленно «услышал» Джареда, который, отдышавшись на секунду, прошипел: «Лэйхот, хватит думать о своей девчонке! Думай о шеях, которые еще не перекушены!» И Пол, впервые за всю битву, послал не угрозу, а что-то вроде мысленного оскала. Потому что думать о ней и было его способом думать о шеях. Она была его причиной рвать их. Его якорем в этом безумии. Его причиной вернуться. Битва, казавшаяся вечностью, длилась минуты. Сила, координация и холодная ярость опытных оборотней, помноженная на стратегию и мощь Калленов, сделали свое дело. Последний новорожденный рухнул, обезглавленный совместными усилиями Джаспера и Сэма. Наступила тишина, оглушительная после рева и треска. Поляна была усеяна тлеющими останками. Пол стоял, тяжело дыша, пар клубился из его пасти. Он окинул взглядом стаю. Все были целы. Ранены, исцарапаны, но живы. Даже Джейк, с ранами и переломами, пытался стоять на ногах. Чувство глубокого, дикого удовлетворения волной накатило на него. Они защитили. Своих. Свою землю. И тут, поверх общего чувства облегчения и усталости, в ментальную связь снова ворвался Джаред, на этот раз с откровенным, усталым, но все же ехидным мысленным хихиканьем: «Ну что, герой? Теперь можно бежать домой к своей уборщице? Она там, поди, уже полы третий раз вымыла от нервов». Сэм послал Джареду короткий, усмиряющий импульс, но в нем тоже чувствовалась тень усталой усмешки. Пол не стал отвечать. Он просто развернулся и, не дожидаясь формальностей, побежал. Не трусцой. Он мчался сквозь лес, снося на пути кусты, сжигая остатки адреналина в мышцах. Его мысли теперь были чисты и однонаправлены: Дом. Она. Кофе на плите. Ее лицо. Увидеть, что она цела. Убедиться, что ее страх кончился. Он ворвался на свою поляну, уже в человеческом облике, едва успев натянуть порванные джинсы, оставленные на краю леса. Дом был тихим, но в окне горел свет. Он распахнул дверь. И увидел ее. Она стояла посреди комнаты, замершая, с широко раскрытыми глазами. На полу рядом лежала тряпка — видимо, она и правда что-то мыла, чтобы занять руки. Запах кофе витал в воздухе. Они смотрели друг на друга. Он — весь в грязи, крови, с диким светом в глазах, но целый. Она — бледная, с тенью огромных темных кругов под глазами, но не сломленная. — Ты… — начала она, и голос ее сорвался. — Все кончено, — хрипло сказал он, и больше слов не было нужно. Он сделал шаг, и она бросилась к нему. Не в объятия, а просто прижалась, обхватив его за торс, уткнувшись лицом в его грудь. Он опустил голову, вдохнул запах ее волос, и только сейчас позволил той чудовищной усталости, что копилась все это время, накрыть его с головой. Но под ней было спокойствие. Тихая, абсолютная победа. Джаред мог сколько угодно издеваться. Пусть. Потому что пока этот смелый болван отряхивался в лесу, он, Пол Лэйхот, был уже дома. Там, где его ждали. Где пахло слишком крепким кофе и где его нареченная, наконец, перестала дрожать. И ради этого мгновения можно было перекусить хоть сотню вампирских глоток. И ни на секунду не переставая думать о том, ради кого ты это делаешь.

***

Тишина после битвы была иной. Не зловещей, не тревожной, а глубокой, исцеляющей, как сон после долгой лихорадки. Дом Пола стал их крепостью не только в буквальном, но и в духовном смысле. Они не торопились выходить наружу. Мир за дверью все еще зализывал раны, и им нужно было время, чтобы зализать свои. Они лежали на его диване, он — растянувшись, она — прижавшись к его боку, голова на его плече. За окном лил тихий, успокаивающий дождь, смывающий последние следы копоти и крови с земли. Физическая близость после пережитого ужаса была не страстной, а необходимой, как глоток воздуха после долгого ныряния. — Я думал о тебе, — сказал Пол тихо, нарушая тишину. Его голос был хриплым от усталости, но мягким. — Там. На поляне. Каждую секунду. — Я знаю, — прошептала Камелия, закрывая глаза. Она не знала как, но чувствовала это. Ту нить, что тянулась от него к ней даже сквозь ад. — Не так, как надо думать в бою, — продолжил он, как бы оправдываясь. — Джаред надо мной смеялся. — Пусть смеется, — она улыбнулась в его футболку. — Главное, что ты вернулся. — Вернулся, потому что не мог иначе, — его рука сжала ее плечо. — Если бы я там остался… ты бы… Он не договорил, но она поняла. Без него она была бы уязвима. Даже со стаей. Он был ее личным щитом. — Пол, — она подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо. — Мы… мы так и будем? Он нахмурился, его янтарные глаза изучали ее лицо. — Ты… — он искал слово, дававшееся ему с невероятным трудом, — …причина. Причина, по которой я стал лучше, чем просто зверь. Причина, по которой я хочу контролировать эту ярость, а не дать ей сжечь все. Ты — мое… равновесие. Он говорил медленно, с трудом выдавливая из себя каждую фразу, но в его словах не было ни капли лжи. — Я не умею говорить красиво, Кам. Я знаю только одно: мир без тебя в нем… он пустой. И темный. И мне в нем не место. Я либо сойду с ума, либо умру. И то, и другое — плохо. Потому что тогда я не смогу тебя защищать. Он замолчал, его взгляд стал остекленевшим, будто он смотрел в какую-то внутреннюю бездну. — Это и есть… любовь? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучала неподдельная растерянность. — Это желание быть рядом, даже когда рядом страшно? Желание… убить всех, кто посмотрит на тебя косо, и в то же время… бояться сделать тебе больно одним неловким движением? Слезы навернулись на глаза Камелии. Не от жалости. От того, как точно, по-своему, он сформулировал то, что она чувствовала сама. — Да, Пол, — прошептала она, касаясь его щеки. — По-моему, это оно и есть. Только у нас… это с волчьей шерстью и когтями. Он прикрыл глаза, прижавшись щекой к ее ладони. — Тогда… я люблю тебя, Камелия Свон. — Он сказал это не как признание, а как приговор. Как непреложный, неудобный, опасный, но единственно верный факт. — И я буду с тобой. Всегда. Пока ты меня… терпишь. Она рассмеялась сквозь слезы. — Я не просто терплю. Я… я тоже тебя люблю, Пол Лэйхот. Со всей твоей яростью и твоим ужасным кофе. На его губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Потом он потянул ее к себе и поцеловал. Нежно, глубоко, без вчерашней отчаянной страсти, но с такой всепоглощающей уверенностью, что у нее перехватило дыхание. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-признание. Их первый настоящий поцелуй, лишенный страха и спешки. На следующий день это стало известно всем. Не потому что они объявили, а потому что Пол перестал скрывать. Он приехал с ней в резервацию, и его рука не покидала ее талию. Он смотрел на Джареда таким взглядом, когда тот открыл было рот для шутки, что тот мгновенно проглотил ее и только подмигнул Камелии. Эмили обняла ее и прошептала: «Наконец-то». Сэм кивнул Полу с молчаливым одобрением. Они стали парой. Официально. Не просто нареченный и его человеческая точка равновесия. А парень и девушка. Со всеми вытекающими сложностями и радостями в их безумном мире. Школа закончилась. Наступили летние каникулы — время, которое должно было стать для них первой настоящей передышкой. Они планировали простые вещи: поездки на озеро, походы (с усиленной охраной, на всякий случай), вечера у костра. Камелия даже уговорила Пола поставить на его лужайке гамак, и он, ворча, что «это дурацкая городская штука», тем не менее, установил его крепко и надежно. И вот, в один из таких ленивых дней, когда они вдвоем разбирали улов после рыбалки (Пол ловил рыбу голыми руками в ручье, к восторгу Камелии и к собственному смущению), к дому подъехала машина. Из нее вышла Белла. Она выглядела… не такой, как обычно. Спокойной. Решительной. И печальной. — Привет, — сказала она, подходя. В руках у нее был два конверта из плотной, дорогой бумаги. — Белл, что случилось? — спросила Камелия, вытирая руки. — Ничего плохого. Наоборот. — Белла улыбнулась, но в улыбке была грусть. Она протянула конверты. Один — Камелии. Второй — Полу, который встал рядом, настороженно оценивая сестру. — Мы с Эдвардом… мы поженимся. И хотим, чтобы вы были там. Камелия взяла конверт. Он был тяжелым. На нем изящным почерком было выведено: «Мисс Камелии Свон и мистеру Полу Лэйхоту». Она открыла его. Внутри лежало изысканное приглашение на свадьбу Изабеллы Свон и Эдварда Каллена. Дата — через месяц. Место — их поместье. Камелия не заметила, как конверт выскользнул из ее пальцев и упал в лужу. Она смотрела на сестру, и мир вокруг поплыл. — Свадьба? — выдохнула она. — Ты… ты выходишь замуж. За него. — Да, — просто сказала Белла. — И это значит… — Камелия не могла вымолвить это. Она посмотрела на Пола. Тот уже понял. Его лицо стало каменным. Он смотрел не на приглашение, а на Беллу, и в его гладах читалось не удивление, а холодное, яростное понимание. — Значит, скоро ты станешь одной из них, — произнес он жестко. — Холодной. Мертвой. Белла вздрогнула, но не опустила глаза. — Это мой выбор, Пол. Как и твой — быть с моей сестрой. — Мой выбор не превращает ее в монстра! — вырвалось у него, но он тут же взял себя в руки, сжав челюсти. Он посмотрел на Камелию, на ее бледное, потерянное лицо, и его ярость сменилась чем-то другим. Защитой. Ее болью была теперь его болью. — Кам… — начала Белла, но Камелия покачала головой. — Я знала, что это произойдет. Когда-нибудь. Но так скоро… — ее голос дрогнул. — Ты уверена? — Больше, чем в чем-либо, — сказала Белла с той же тихой, неумолимой решимостью, что была у нее всегда. Пол поднял мокрое приглашение с земли, отряхнул его. — Мы подумаем, — отрезал он, его тон не оставлял места для споров. Белла кивнула, обняла на мгновение сестру и уехала. Камелия стояла, глядя вслед машине. Пол подошел к ней, обнял сзади, прижал к своей груди. — Она не… она не умрет? — прошептала Камелия, уже зная ответ. — Она умрет, — безжалостно сказал Пол. — Та Белла, которую ты знаешь, умрет. Останется… ее тень. Сильная, быстрая, вечная. Но не та. Это цена. — А мы? — она обернулась к нему, и в ее глазах был страх. — Наша цена? Он посмотрел на нее, и в его янтарных гладах не было ни капли сомнения. — Наша цена — это жить. Вместе. С яростью, с когтями, со всеми проблемами. Но жить. По-настоящему. Я не отдам тебя смерти, Камелия Свон. Ни за что. Никогда. Он говорил это так, будто мог силой воли отменить законы мироздания. И глядя на него, на этого яростного, преданного оборотня, который научился любить ее своим диким, неудобным способом, она почти верила, что это возможно. Что их любовь, рожденная в хаосе и крови, может быть сильнее даже вампирского бессмертия. Они стояли так, среди запаха рыбы и хвои, с мокрым приглашением на свадьбу-похороны в руках, и их мир снова треснул. Но на этот раз трещина прошла не между ними. Она прошла рядом, отделяя их общее будущее от той вечной, холодной судьбы, которую выбрала ее сестра. И они держались друг за друга, как за единственную твердь в этом рушащемся мире.