По правилу ловца

Новые покои были другими. Больше, светлее, с двумя комнатами и дверью, которая запиралась изнутри — иллюзия приватности. Окна выходили в тот же унылый дворик. Здесь уже ждали: кто-то успел перевезти ее скудные лесные пожитки, а на столе стоял поднос с едой. Амен закрыл дверь и повернулся к ней. Молчание между ними было натянутым. — Совместная опека, — наконец сказала Эвтида.— Значит, я теперь как дитя, за которым нужен двойной присмотр? — Это значит, что Агния получила право доступа к тебе в любое время, — поправил он, сбрасывая перчатки и бросая их на стол. Движения были резкими, выдававшими скрытое напряжение. — Право исследовать твою магию. Она будет приходить, задавать вопросы, трогать твои вещи. Ты должна терпеть. — А если не захочу терпеть? — Тогда она доложит Совету о твоей нестабильности и агрессии. И опека станет единоличной. Ее. — Он посмотрел на нее прямо. — Ты этого хочешь? Эвтида отвернулась, подошла к окну. За стеклом царил тот же мертвый порядок. — Почему она так поступила? Вы же… вы казались приятелями. Она услышала, как он тяжело вздохнул. — Мы с Агнией знакомы давно. Наши дома… были союзниками. Есть долги, обязательства. Я думал, что понимаю ее мотивы. Очевидно, ошибался. Ее амбиции оказались сильнее. — Какие амбиции? Получить право совать нос в мою жизнь? — Получить контроль, — поправил он. Его шаги прозвучали сзади. Он встал рядом, тоже глядя в окно, но не на двор, а куда-то вдаль. — Контроль над тобой. А через тебя — влияние на меня, на мой дом. И, возможно, на что-то еще. То, о чем я пока не знаю. Он замолчал. Эвтида чувствовала его рядом — тепло, напряжение, тот самый знакомый запах граната и мирта. — Ты боишься ее? — спросила она неожиданно. Он обернулся к ней. — Я не боюсь. Я осторожен. И ты тоже должна быть осторожной. С ней нельзя спорить в открытую. Нужно быть умнее. — Я не умею играть в эти придворные перепалки! — вырвалось у нее. Прозвучало как давно скопившаяся беспомощность. — Я умею растить ягоды и отпугивать волков корнями ежевики. А тут… эти взгляды, эти слова, которые значат не то, что говорят! Он вдруг шагнул к ней, сократив расстояние до минимума. Она отпрянула, упершись спиной в подоконник. — Тогда учись, — прошептал он, потеряв привычную отточенность,— Учись молчать, когда хочется кричать. Учись улыбаться, когда хочется плеваться. Потому что иначе она тебя сломает. Не физически. Медленно, методично, находя каждую слабость. И я… — он замолчал, его взгляд скользнул по ее лицу, по губам, по глазам, — я не смогу всегда быть рядом, чтобы остановить это. Не по новым правилам. Он был так близко, что она видела мельчайшие детали: белые ресницы, тонкую сетку морщин у переносицы от постоянного напряжения, жесткую линию сжатых губ. И снова этот холодный укол под ребра, но теперь смешанный с чем-то другим. Не со страхом. — Почему ты вообще пытаешься остановить? — Её слова прозвучали почти беззвучно.— Ты добился своего. Совет утвердил брак. Я — твоя обязанность. Ты мог бы просто… наблюдать со стороны. Как она меня стабилизирует. Его рука поднялась, и она замерла, ожидая, что он схватит ее за подбородок, как тогда, в лесу. Но нет. Его пальцы лишь слегка коснулись ее щеки, едва ощутимо, проведя по линии скулы к виску. Прикосновение было неожиданно мягким. — Потому что, — сказал он так же тихо, глядя ей прямо в глаза, — ты перестала быть просто обязанностью. Где-то между лесом и этим проклятым залом. И теперь, когда кто-то хочет отнять тебя, это стало… личным. Он не стал ничего добавлять. Не стал говорить о долге или стратегии. Он просто сказал «личное». И в этом одном слове было больше правды, чем во всех его прежних речах. Он отдернул руку, словно обжегшись, и отступил на шаг, восстанавливая привычную дистанцию. Но что-то в воздухе между ними сломалось и перестроилось. — Она придет завтра утром, — сказал он уже более обычным, деловым тоном,— Будь готова. И помни — меньше слов. Больше слушай. — А ты? — спросила она, еще чувствуя на щеке призрачное тепло его пальцев. — Я буду делать то, что должен. Искать ответы. — Он направился к двери, затем обернулся на пороге. — И Эвтида… не доверяй никому. Даже Ливию. Особенно Реммао. Аш — открытая угроза, его видно. Остальные… нет. Он вышел, закрыв за собой дверь. На следующее утро, почти с рассветом, пришла Агния. Она вошла без стука. Была одета в простое, но безупречное платье цвета стального голубя. В руках — тонкий серебряный жезл и табличка из слюды. — Доброе утро, — сказала она. Казалось,что была спокойной.— Надеюсь, ты отдохнула. Нам предстоит долгая работа. — Какая работа? — спросила Эвтида, оставаясь сидеть на краю кровати. — Диагностика. Мне нужно понять природу твоей магии, ее силу, ее… неустойчивость. Это поможет тебе адаптироваться. — Агния поставила жезл на стол и подошла ближе. Ее глаза, карие и такие проницательные, изучали Эвтиду без эмоций. — Покажи мне твое запястье. Эвтида медленно протянула руку. Агния взяла ее легкими, холодными пальцами, перевернула. Ее прикосновение было безразличным. Она рассматривала серебристый след, почти не дыша. — Интересно, — прошептала она. — Отпечаток артефакта глубокий. Глубже, чем должно быть. Он не просто сдерживает… он кое-что подавляет. Как будто у твоей магии есть некий… дополнительный слой. Что-то, чего мы не видим. — Она подняла глаза на Эвтиду. — Ты чувствовала что-то подобное в лесу? Всплески силы, которые не могла объяснить? — Нет, — солгала Эвтида, вспоминая, как порой корни слушались ее мысли еще до того, как она их формировала, как растения расцветали за час, а не за день. — Странно, — Агния отпустила ее руку. — Амен упоминал о твоей связи с лесом. Она очень сильна? — Достаточна, чтобы выжить. — Скромничаешь. — Агния улыбнулась. — Знаешь, я всегда завидовала таким, как ты. У вас есть… подлинность. То, чего так не хватает здесь. — Она сделала широкий жест, включая в него и комнату, и весь Двор за ее стенами. — Здесь все — лицемерие. Даже Амен. Особенно Амен. Он так усердно играет роль благородного лорда, хранящего долг, что, кажется, сам начал в это верить. — А вы не верите? — спросила Эвтида, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я верю в его цели. Но не всегда в его мотивы. — Агния снова взяла жезл, и тот замерцал тусклым светом. — Он тебе нравится, да? Сильный, молчаливый, защищает тебя от злых людей вроде Аша. Это понятно. Почти трогательно. — Я его невеста. По вашим же правилам. — По нашим правилам, — поправила Агния, — ты — актив. А он — управляющий, который может с этим активом не справиться. И тогда актив перейдет под более компетентное управление. — Она подошла совсем близко. — Я не твой врач, Эвтида. И не подруга. Я — специалист, оценивающий риски. И твоя связь с Аменом, твоя… привязанность к нему — это самый большой риск из всех. Для тебя. Потому что он не тот, за кого себя выдает. И когда ты это поймешь, тебе будет очень больно. А мне придется это исправлять. Она повернулась и вышла так же тихо, как и вошла, оставив после себя не угрозы, а предсказание. Эвтида осталась сидеть, обхватив себя руками, пытаясь согреться. Прикосновение Амена жгло щеку памятью о тепле. Слова Агнии леденили изнутри. Она оказалась зажата между ними. И самое ужасное было в том, что часть ее уже не хотела выбираться. Та часть, что ждала шагов Амена в коридоре и помнила, как он сказал «личное». Дня через три Агния пришла с тестом. Она принесла кристалл, тусклый и безжизненный, и попросила Эвтиду попытаться наполнить его своей магией, просто чтобы оценить поток. Эвтида, помня наставления Амена, отказалась. — Я не могу. Браслет мешает, — сказала она, глядя в окно. — Браслет сдерживает агрессию, а не рост, — мягко настаивала Агния. — Это базовый диагностический кристалл. Попробуй. — Нет. Молчание стало плотным. Потом Агния сказала, не повышая голоса: — Твое сопротивление лишь подтверждает мои опасения о нестабильности. Мне придется внести это в отчет. Амен будет недоволен. — Пусть будет. Агния ушла. А пришел вечером, как и предсказывала, Амен. Он вошел не как обычно — не как хозяин, проверяющий имущество, а как буря. Дверь захлопнулась за ним так, что задрожали стекла в окнах. Он сбросил плащ, и Эвтида увидела, что его руки сжаты в кулаки, а на скулах играют желваки. — Что ты наделала? — прошипел он низко, сдерживая ярость. — Ничего, — она встала с кресла, чувствуя, как ответная злость поднимается в груди. — Я отказалась прыгать по ее команде. Ты же сам говорил — меньше поддаваться. — Я говорил быть умнее! — он шагнул к ней, и теперь она видела в его глазах бурю. Настоящую, неконтролируемую. — Отказаться от безобидного теста? Это не умно! Это вызов, который она ждала! Теперь у нее в руках официальный повод требовать расширения своих полномочий! Она может попросить временно снять браслет для более глубокой диагностики под своим контролем! Ты понимаешь, что это значит? — Что она может его снять? Отлично! — выпалила Эвтида. — Я устала чувствовать себя связанной! Устала от этой комнаты, от ее взглядов, от твоих… твоих полутонов и стратегий! — А я устал вытаскивать тебя из ям, в которые ты лезешь с гордо поднятой головой! — крикнул он в ответ, и это было так непохоже на него, что Эвтида на миг отступила.— Ты думаешь, мне нравится это? Нравится метаться между тобой и Советом, между долгом и… — он запнулся, с силой выдохнув. — И чем? — настаивала она, подходя ближе. Ее собственный гнев бился в висках. — Договаривай! Между долгом и твоей драгоценной репутацией? Или, может, между долгом и тем, что стало «личным»? Говори же, не бойся слов! — Заткнись, — прошипел он. — Нет! Ты все время командуешь! Молчи, слушайся, терпи! А сам что? Приходишь, говоришь загадками, трогаешь меня за лицо, а потом убегаешь, как… Он не дал ей договорить. Он схватил ее. Не за подбородок, а за плечи, резко, грубо, притянув к себе. Его лицо было так близко, что она видела каждую черточку ярости и чего-то еще, дикого и неприкрытого. — Как что? — его дыхание обжигало ее губы. — Как трус? Так? — Да! — выкрикнула она ему в лицо, сама не веря своей дерзости, опьяненная гневом и близостью. Он не стал спорить. Он просто закрыл расстояние между ними. Поцелуй не был нежным. Его губы были жесткими, требовательными. Он держал ее так крепко, что было больно, и она отвечала ему тем же — не отступая, не смягчая, кусая его губу в ответ, чувствуя вкус крови и гнева. Это длилось вечность и мгновение. Мир сузился до точки соприкосновения, до жара, идущего от его тела, до звука собственного сердца, бьющегося в унисон с его яростным дыханием. Он оторвался первым, отшатнувшись, как от ожога. Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга. Его губы были чуть припухшими, на нижней — капелька крови от ее укуса. В его взгляде бушевало всё — ярость, страсть, шок и глубокое, всепоглощающее отвращение. К ней? К себе? К этой ситуации, которая вышла из-под контроля? — Вот, — прошипел он хрипло. — Не убежал. Довольна? Она не могла говорить. Все слова смешались в комок где-то в горле. Она могла только смотреть на него, чувствуя, как губы горят, а тело помнит каждую точку соприкосновения. — Это ничего не меняет, — сказал он, снова его тембр стал жестким, но теперь в нем была трещина. — Ты по-прежнему должна слушаться. А я — выправлять твои ошибки. Даже если для этого придется… — он не закончил, резко отвернулся и схватил свой плащ. — Даже если для этого придется целовать меня? — сорвалось у нее, голос дрожал. Он замер у двери, не оборачиваясь. Спина была напряжена, как тетива. — Даже если для этого придется разбиться вдребезги, — ответил он тихо, почти неслышно. — И тебя тоже. И он ушел. На сей раз как призрак, растворившийся в полумраке коридора. Эвтида опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Пальцы сами потянулись к губам. Они все еще горели. В комнате пахло им — гневом, холодом и чем-то горьким, что теперь стало частью и ее. Она не знала, плакать ей или кричать. Она знала только, что все изменилось. Граница, которую они оба осторожно обходили, была не просто пересечена. Она была стерта в пыль. А где-то вдали, в своих покоях, Агния, наверное, уже писала новый отчет. И в тишине своей комнаты Амен, наверное, смотрел на свои руки, которые только что держали ее, и пытался собрать обратно в ледяную, безупречную волю все те осколки, на которые он разбился сам.