Elevator pitch

КАЛЕБ Грэм Адлер. Да ладно. Вот это, мать его, ирония. Он понятия не имеет, кто я такой, а я, чёрт возьми, прекрасно знаю, кто он. Я рискую и включаю фонарик на телефоне, якобы в поисках аварийного телефона в лифте. Освещаю зону у дверей, нахожу маленькую панель с изображением трубки и тут же, почти незаметно, снова провожу лучом по его лицу. Он щурится, но сомнений нет, эти добрые ореховые глаза я узнаю сразу. — Чёрт, прости, — говорю я и опускаю свет. Фонарик, однако, не выключаю: кладу телефон на пол, чтобы он освещал тесное пространство. — Я хотел проверить, нет ли здесь аварийного телефона. — Киваю на панель у двери. — Боже мой, да ты гений, — говорит он, и по выражению его лица, по этому искреннему восторгу в голосе я поражаюсь, как вообще не понял, кто он, с первых же слов. Грэм Адлер, моя тайная зависимость. Он распахивает маленький металлический лючок – пусто. Простонав, он закрывает лицо ладонями, и влажные золотисто-русые пряди падают ему на лоб. Я чувствую, как у меня самого по линии роста волос выступает пот, пока я смотрю, как он опускается на пол, плевать на дизайнерский смокинг. — Мы в полной заднице. — Он дёргает за воротник, расстёгивая ещё одну пуговицу. Мой взгляд следит за его рукой, словно за шайбой, летящей в ворота. Эти знакомые, уверенные руки. Я прочищаю горло. — Могло быть и хуже. По крайней мере, здание не горит. Он бросает на меня усталый взгляд, и я невольно смеюсь. — Ну… — Здесь сто градусов, — бурчит он. — Почти как пожар. Не успев всё обдумать, я опускаю взгляд и иду ва-банк: — Думаю, к жаре ты привык… раз всё время торчишь на кухне. — П-погоди… т-ты… как… — Я смотрю твои видео. Регулярно. То, как у него приоткрывается рот, чертовски мило. — Graham Cracks an Egg, да? Я пытался приготовить тот десерт… чёрт, как же он назывался? Ты делал его на прошлой неделе… — Я чешу затылок, стараясь не пялиться на то, как он прикусывает нижнюю губу, и как его щёки становятся ещё розовее, явно не только из-за жары, которая за последние пару минут поднялась ещё градуса на три. — Что-то французское. — Профитроли? — шепчет он, и по его красивому лицу расползается улыбка. — Точно. — Я тру влажную кожу на затылке, ощущая странный прилив смущения: впервые в жизни я – фанат. — Я всё запорол. Полный провал. — Ты… спортивный парень, вратарь, серьёзно смотришь мои кулинарные видео? Его канал – это больше, чем просто рецепты. У него свой стиль: что-то на стыке старого мира и современности, в чём легко раствориться. Ритм ножа, шипение на сковороде, эти сексуальные руки, вымешивающие тесто… что тут сказать, меня это заводит. — «Спортивный парень, вратарь»? — Прости, я опять… с предположениями. — Если честно, готовить я не умею, — говорю я, — но еду люблю. И… не знаю, твоя страница просто… цепляет. Он скептически приподнимает бровь, и мой взгляд цепляется за его кадык, когда он сглатывает. Вживую он другой. Лучше. Чётче, резче, жёсткие линии, напряжённые углы. Может, дело в смокинге, а может, в щетине на подбородке и в том, как она подрагивает, пока он ёрзает под моим внимательным взглядом. — Я никогда… Я люблю пробовать французскую кухню, но, если честно, я просто любитель. Скорее гурман-дегустатор. У меня неплохая аудитория, но… — Его голос обрывается. — Я один из них, — говорю я. — Уже как минимум полгода. Я наткнулся на него однажды ночью, бессмысленно листая телефон, пытаясь отключить мозг после дерьмового поражения в прошлом сезоне. Меня зацепила его улыбка. Я лежал в кровати, прокручивая в голове каждый пропущенный гол, а тут, он: мягкий взгляд, широкая улыбка, мука на лице, смех над чем-то, что я не понял, потому что выпечка? Понятия не имею. Да и плевать. Он был горячим парнем, готовившим что-то чертовски съедобное. Я нажал «подписаться». Так всё и началось. — Я пробовал несколько твоих рецептов. Все они превращались в откровенные кулинарные преступления. Однажды решил испечь печенье для команды, и теперь мне это вспоминают при каждом удобном случае. — Потому что оно было плохим? — спрашивает он. Я киваю. — Ага. Теперь они зовут меня Бетти, чтобы поддеть. — Бетти? — Бетти Крокер. — Я пожимаю плечами. — Не должно бы задевать, но, наверное, бьёт по больному. — Потому что ты не умеешь печь? — Потому что я гей. — Я натягиваю улыбку и качаю головой, поражаясь собственной откровенности. — Каждый раз, когда они зовут меня Бетти, мне кажется, что они что-то подозревают. Все эти стереотипы и прочая хрень. Это глупо. Я сам глупый, не знаю. Этот человек. Он мне чужой, как бы хорошо я ни знал его лицо, но я не могу заткнуться. Я правда только что сказал ему, что я гей? Я даже мысленно стараюсь избегать этого слова. Улыбка становится слишком тяжёлой, и я отвожу взгляд к щели между дверями лифта. Когда в НХЛ нет ни одного открытого игрока, скрывать себя – это образ жизни. Со временем, после множества неудачных попыток вытащить меня куда-нибудь, затащить по барам, «вылезти из раковины», команда решила, что я просто одержим победами. Я отлично продавал политику «никаких отвлечений». На самом деле одиночество медленно меня разъедало. Мне тридцать. Если повезёт, колени выдержат ещё пару сезонов, и что дальше? Когда я перестану прятаться? Когда начну жить своей жизнью? — Быть геем-спортсменом, не такая уж редкость, — говорит он, и эта искренность в голосе снова возвращает мне улыбку. — Это да. Но всё зависит от обстоятельств. Я уверен, что я не единственный гей в НХЛ. Статистика это подтверждает. Но никто ещё не сделал каминг-аут. В фарм-лигах – да, в колледжах – да. А действующие игроки НХЛ? Ни одного. — Вау… — уголки его губ опускаются, брови сходятся. — Это… чертовски уныло. — И не говори. Он смотрит на меня, и я считаю секунды, пока его взгляд скользит к моему рту, задерживается, а потом возвращается к глазам. — Как ты… — Он прикусывает щёку изнутри и качает головой. — Ладно, забудь. Это не моё дело. — Что? Он нервно хмыкает и со вздохом откидывается затылком на стену лифта. — Как ты… встречаешься? — Никак. Глаза Грэма расширяются, и он выпрямляется так резко, будто его ударило током. — Подожди… совсем? Никаких тайных мальчиков по вызову? Любовников на стороне? Я расхохотался и потёр подбородок, от улыбки уже болит челюсть. — Нет. Я, по сути, монах. — Господи. — Ага. Мой член протестует против этого вынужденного целибата и дёргается, когда Грэм облизывает губы. Чёрт. Мне нужно выбраться из этого лифта. Я поднимаю телефон и выключаю фонарик, остро нуждаясь в дистанции от сексуального шефа, сидящего меньше, чем в трёх метрах от меня. Запах его пота, смешанный с древесным одеколоном, пропитывает тесное пространство и оседает в лёгких с каждым вдохом. Это пьянящее сочетание заставляет думать о вещах, которые я себе никогда не позволяю. О губах, руках, коже. О поцелуях с незнакомцами. О том, что здесь, в этом скрытом уголке мира, я мог бы быть тем, кем хочу быть, брать то, чего хочу, и ни секунды не думать о последствиях. — Я не представляю, как ты вообще выживаешь, — говорит он. Я хочу сказать, что не выживаю. Я медленно тону, а он, первый глоток воздуха за очень долгое время. Он безрадостно усмехается, и я вдруг жалею, что выключил фонарик, мне нужно видеть его выразительные глаза. — Хотя, если честно, свидания — тоже не подарок. — Нет? — Боже, нет. Поверь, может, у тебя как раз правильный подход. — Он фыркает, будто сам себе не верит. — Я всегда думал, что женюсь раньше Джейса, а потом он встретил Роба, и я… я… — Один? Он не отвечает сразу, и я боюсь, что перешёл черту. Он двигается, мягкий скрип обуви разносится по лифту. Горячий воздух колышется вокруг, и ещё одна капля пота стекает по спине под футболкой. — В каком-то смысле, — говорит он, и я вздрагиваю. Он ближе. Настолько, что если бы я протянул руку, то наверняка коснулся бы его. — Я встречаюсь с мужчинами, но ничего не выходит. Обычно я выбираю тех, кто сбегает при первом намёке на серьёзность. — Может, ты и сам подсознательно не хочешь обязательств. — Может быть. Может, ты тоже хочешь поцеловать незнакомца в лифте? Я улыбаюсь своим опасным мыслям и подтягиваю колени, опираясь на них предплечьями. Это маленькая чёртова коробка. Жара и откровенность делают своё дело. — Я вообще не хотел ехать в Вегас, — признаюсь я. — Несколько парней из команды приезжают сюда каждый год в межсезонье, за пару недель до сборов, последний шанс оторваться. Я всегда отказывался. — А в этот раз? — спрашивает он, и, клянусь, я чувствую его дыхание на щеке, на шее. — Почему согласился? Я был на грани. Сколько мы уже здесь, двадцать минут? Час? — В этот раз? — Я откидываюсь назад, тяну футболку, обмахивая ею взмокшую кожу. — Я не хотел позволить одиночеству победить.