Elevator pitch

ГРЭМ Я сейчас умру. Просто умру, застряв в этом тесном пространстве с этим потрясающе красивым мужчиной, который смотрит мои дурацкие кулинарные видео, сидит в шкафу и признаётся, что у него ноль секса. «Я не хотел позволить одиночеству победить». Добавьте к этому его обезоруживающую честность и уязвимость, и этот парень способен украсть чьё угодно сердце, дай ему только шанс. Я не собирался оказываться к нему так близко, но каким-то образом это произошло. Меня тянет к ритму его голоса, к цитрусовому запаху, который держится на его коже, то ли одеколон, то ли гель для душа. Я отклоняюсь назад, чтобы прочистить голову, и одновременно надеюсь, что он не чувствует себя зажатым. Спина у меня мокрая от пота, и больше всего на свете хочется раздеться, вдохнуть воздуха, но это, пожалуй, уже перебор. — Не хочу тебя пугать, но мне нужно немного… облегчения. — В смысле? — Я сейчас липкое месиво, а как только двери откроются, мне нужно идти на свадьбу и выполнять обязанности шафера. Переодеться мне не во что. Я буду выглядеть как катастрофа. Он снова включает фонарик. — Тут адски жарко. Если переживаешь из-за рубашки, делай, что нужно. — Он отводит взгляд и обмахивает грудь тканью своей футболки. — Не беспокойся обо мне. Мои руки тянутся к оставшимся пуговицам. Я на секунду замираю, чувствую, как его взгляд снова давит на меня. Он так же тянется ко мне, как я к нему, или мне это кажется? Или, скорее всего, это просто любопытство: он месяцами видел меня онлайн и теперь сопоставляет с реальностью. Калеб выключает свет, возможно, чтобы дать мне немного уединения, и я благодарен ему за это. По большей части. Давно я не оказывался в подобных ситуациях. Не в смысле сломанного лифта, а в смысле, очень привлекательный мужчина и слишком много времени, чтобы просто быть рядом. Когда последняя пуговица расстёгнута, я распахиваю рубашку, впуская воздух к липкой коже, но этого недостаточно. Раз уж он меня не видит, я решаю снять её совсем, приседаю и аккуратно складываю поверх пиджака вместе с бабочкой. — Так почему ты вообще начал готовить? — Голос Калеба стал ниже, грубее, и мой член мгновенно реагирует. Господи, ещё немного, и я взорвусь в этой маленькой коробке вместе с ним. — Меня научила бабушка. Она растила меня после смерти мамы. Папа тоже участвовал, конечно, но он вечно был на работе. Большинство воспоминаний о нём – это как он приходит домой, когда я уже сплю. Иногда он заходил ко мне, чтобы пожелать спокойной ночи, если я ещё не уснул, или поцеловать в лоб, если глаза уже были закрыты. Порой я специально не засыпал, чтобы выцепить эти пять минут с ним. Хм. Может, Джейс и прав насчёт моего выбора недоступных мужчин. — Чёрт… мне очень жаль твою маму, — отвечает Калеб, и в его голосе, настоящие чувства. — Я не представляю, каково это – потерять маму. Моя практически одна меня вырастила. Отец тоже играл в хоккей, всё время в разъездах. График у профессионалов… мягко говоря, изматывающий. В межсезонье он старался всё компенсировать. Он был хорошим отцом, я знаю, что он меня любит, но в итоге наши отношения больше напоминали «тренер – игрок», чем «отец – сын». Я хмурюсь. — Да, понимаю. Мой папа тоже меня любит, но после смерти мамы он стал отстранённым. Словно закопал горе в работе. Он вздыхает. — Надеюсь, мы будем лучше… если у нас вообще будут дети. — Нет уж, спасибо, — отрезаю я, и он усмехается. — Мне бы с собой справиться. — Я тоже пока не уверен. Снова тишина. — Так ты рассказывал, как начал готовить? — напоминает он. — А, да. Я помогал бабушке готовить почти каждый приём пищи, а когда съехал, продолжил традицию. Я до сих пор жду вечера, чтобы прийти домой и приготовить ужин, даже если только для себя. Зато остаётся куча еды. — Я думаю о своей квартире и новой кухне, в которую вложился по полной, и ни капли не жалею. Подписчики постоянно отмечают яркий фартук и стальную технику. — И мне даже нравится устраивать званые ужины. Так, кстати, Джейс и Роб познакомились. — Смотри-ка, ещё и сваха, — поддразнивает он. — Именно, — улыбаюсь я. — Приходи ко мне на ужин, и я тебя тоже с кем-нибудь сведу. — Эм… нет, спасибо, — мрачно отвечает он. — Оно того не стоит. — Правда? Но ведь у тебя тоже есть потребности. — Придётся ограничиться разовыми связями. — Которые, по твоим словам, не особо-то случаются. — Может, мне просто стоит активнее их искать, — отвечает он, и у меня в животе что-то сладко сжимается. — Например, в тёмном лифте? — Я правда это вслух сказал? — Шучу. Иногда мой рот работает быстрее мозга. — Не искушай… — тянет он, и я сглатываю. Я уже собираюсь что-то сказать, чтобы разрядить напряжение, как его голос гулко разносится по лифту: — Так… а кем ты работаешь? Наверное, я даже рад смене темы. Почти. — Фу. Работа, которую я не люблю, поэтому и начал снимать видео, чтобы было ради чего возвращаться домой. Я в продажах… продаю страховки. Он долго молчит, а потом говорит: — Я бы не подумал. Мне это часто говорят. — Почему? — В видео ты такой живой. С накрашенными ногтями и самоиронией. — Хм. Может, поэтому я всегда выполняю план. Перед тобой сотрудник месяца, — поддразниваю я без всякого пафоса. Самая скучная работа на свете, но счета она оплачивает. — И… спасибо. — У тебя, наверное, куча бешеных фанатов среди геев. Я улыбаюсь. — В основном женщины. Но да, пару личных сообщений я получал. Я слышу, как он придвигается ближе. — Каких сообщений? Господи, каких только не было. — Думаю, ты и сам можешь представить. — Дикпики? — Ага. — А ты отвечаешь? — Чёрта с два. Это навсегда. — Ещё бы. У меня возникает ощущение, что за этим стоит история, но, прежде чем я успеваю спросить, он продолжает: — Почему ты не пошёл учиться в кулинарку или не работаешь в ресторане? — Хороший вопрос. Во-первых, я всё-таки любитель. Во-вторых, боюсь, что, если сделаю это работой, потеряю к этому вкус. Как сейчас с основной работой, правда, к ней у меня и не было никакой страсти. — Не узнаешь, пока не попробуешь. Иногда совмещать работу и то, что любишь, хорошая идея. Он явно говорит о себе. — Для тебя это работает? — Более чем. Хотя минусы есть. — Он бормочет: — Например, то, что я не могу быть собой открыто. — У тебя наверняка тоже полно поклонников, — замечаю я. — Как ты с этим справляешься? — Непросто. Парни из команды направо и налево цепляют фанаток. Я флиртую, и всё. — Это тяжело, — хмурюсь я, невольно сравнивая с офисом, где мои коллеги просто целыми днями носят костюмы и галстуки. — Я на работе открытый гей, и мне плевать, что думают эти идиоты. Но я понимаю твою дилемм, спорт, который звучит гомофобно и при этом весь на виду. Плюс его зарплата явно не в моей лиге. И это заставляет меня задуматься, какая у него кухня. Или спальня. Я резко поднимаю взгляд к потолку. — Эй… ты слышал? — Что? — Мне показалось… клянусь, я что-то слышал. — Я встаю и подхожу к дверям. — Помогите! Тишина. Я лихорадочно думаю, что ещё можно сделать. — Можешь меня поднять? Может, если я буду ближе… — Хорошая идея. — Я слышу скрип его кроссовок. — Попробуем. Теперь мы стоим нос к носу, и я чувствую, как его дыхание касается моих губ. — Как будем это делать? — спрашивает он, слегка задыхаясь. — Может… ты обхватишь меня и поднимешь повыше? Я упрусь в твои бёдра, если ты чуть согнёшь колени. — Окей. — Он возится с телефоном. — Я снова включу фонарик, чтобы мы хоть видели, что творим. Лифт снова тускло освещается, и это на секунду выбивает меня из колеи. Он ставит телефон на пол, луч света бьёт снизу вверх. — Подожди… когда ты успел снять футболку? — спрашиваю я. — Пару минут назад. Жара… и я подумал, раз ты тоже… Я могу надеть обратно, если тебе некомф… — Не нужно. Его взгляд скользит по мне вниз, и мне вдруг хочется прикрыть грудь рукой, не знаю, что он там видит. Он – воплощение атлетизма: рельефный пресс, чёткие линии бёдер, уходящие под пояс. Я стройный, но до такого мне далеко. Если он разочарован, он этого не показывает. Его взгляд поднимается к моему рту, задерживается, и он говорит: — Давай. Я выдыхаю и снова сосредотачиваюсь на главном – выбраться отсюда. Его руки обхватывают мою голую талию. Я стараюсь не думать о том, какие они сильные и тёплые. Он сгибает колени и поднимает меня. Я немного ёрзаю, ища опору на его бёдрах. Он стоит уверенно, впечатляюще уверенно, и я меньше боюсь, что он меня уронит. В конце концов, падать будет недалеко. Зато мой пах оказывается почти у него перед лицом, и я молюсь лифтовым богам, чтобы ничего не… увеличилось. Господи, сосредоточься. — Ты уже достаточно близко? — спрашивает он напряжённым голосом. Я чувствую вину, его руки дрожат от усилия. Я бы так не смог, разница в весе слишком большая. — Думаю, если я схвачусь за край, смогу подтянуться ещё немного. Я ощущаю тонкую струйку воздуха, там, где этажи не совпадают. Он поднимает меня выше, и как только я цепляюсь за край, кричу: — Эй! Есть кто-нибудь?! Тишина. Чёрт возьми. — Если кто-то слышит, мы застряли в лифте! И тут я слышу это, приглушённый голос где-то рядом, такой же зов о помощи, как у нас. Почему мне это не пришло в голову раньше? Наверное, я был слишком зациклен на свадьбе Джейса… и, ладно, на Калебе тоже. Как тут не быть? Даже сейчас я не могу игнорировать, как покалывает кожа от близости с ним. — Кажется, здесь застряли ещё люди, — зову я вниз. Он тяжело дышит. — Значит, остаётся ждать. Отель наверняка знает, что лифты застряли. — Думаю, ты прав. Его руки начинают скользить, и я падаю, но Калеб ловит меня, не давая удариться о пол. Я теряю равновесие, он удерживает меня, помогая устоять. Мы снова стоим вплотную друг к другу, тяжело дыша в этом узком пространстве. Мне до боли хочется накрыть его губы своими, хотя бы дать ему попробовать то, чего он лишён. И плевать на тайную атмосферу. И на то, что он чертовски красив. Я цеплялся за меньшее. Иногда, просто чтобы кончить. — Ну… и что нам делать, пока ждём? — спрашиваю я, и мой голос выходит более хриплым, чем я рассчитывал. — Чёрт, — выдыхает он. — Ты сводишь меня с ума.