Elevator pitch

КАЛЕБ — В хорошем смысле? — спрашивает он, и свет моего телефона ловит его ореховые глаза в тот момент, когда они темнеют от жажды. Грэм вздрагивает, когда я скольжу большим пальцем вдоль линии его бедра. Мне бы отпустить его, создать дистанцию. Это не про меня. Я не тот парень, который трахается в застрявшем лифте с мужчиной, которого только что встретил. Чёрт, кого я обманываю, я вообще не тот парень, который трахается. Но его кожа под моими ладонями слишком хороша. Слишком правильна. Я упиваюсь вспышкой мурашек, рассыпающихся под моим прикосновением, тем, как я на него влияю. Здесь, должно быть, за сотню градусов, жар, омывающий мою голую кожу, служит лучшим доказательством, но почему-то у меня покалывает и на затылке. Это чувство, будто я вот-вот прыгну головой вперёд со скалы в неизвестность, будто собираюсь сделать что-то глупое, и невероятное, и, возможно, не буду ненавидеть себя при свете дня, если позволю себе всего один момент, слишком сильное, чтобы его игнорировать. — Хорошо, — говорю я, наконец пробиваясь сквозь туман похоти в голове и находя слова, которые не должен произносить. — Я правда очень хочу тебя поцеловать. — Но? — Он приподнимается на носки, его ладони жгут мне грудь, крадут последнюю ниточку самообладания. — Я не могу придумать ни одной причины не делать этого. — Я поднимаю руку; кончики пальцев покалывают, когда я провожу ими по линии его челюсти. Шероховатость щетины, чуждая и идеальная, гонит всю кровь в моём теле вниз. — Я не могу… вообще думать. Грэм прижимается ко мне; твёрдое о твёрдое, и мои губы сами собой приоткрываются в тихом вдохе. Я уже не могу остановиться: происходящее слишком настоящее, слишком сильное. Я наклоняюсь, его дыхание смешивается с моим. — Можно?.. — Он кивает, и этого достаточно, чтобы я сократил расстояние: его горячий рот на моём, моя ладонь обхватывает его затылок, притягивая ближе, грудь к груди. Грэм откидывает голову, открываясь мне, принимая меня, когда мой язык скользит по его. Его стон заставляет меня забыть себя, забыть все причины, по которым не стоило целовать незнакомца, и только подстёгивает. Он на вкус сладкий и, может, мне кажется, чуть-чуть как сахарная пудра. Грэм прикусывает мою нижнюю губу, и из груди вырывается звук, новый и неконтролируемый. — Калеб… — шепчет он моё имя, его ладони скользят по моей разогретой коже, пока руки не оказываются у меня на шее. Между нами не остаётся ни сантиметра: я нависаю над ним и прижимаю к стене лифта. Член тяжёлый, пульсирующий; словно читая мои мысли, он упирается плечами в стену, находя опору. Мои руки находят его задницу, я поднимаю его, и его бёдра обхватывают мои. Мы оба стонем: рты открытые, мокрые, солёные, с тем намёком на сладость, за которым я не могу перестать гнаться. Наши бёдра трутся друг о друга, напряжение, он сам, трение… Иисусе. Я и правда могу кончить в штаны. Эта мысль отрезвляет, и, прежде чем опозориться, я отрываюсь, задыхаясь. — Чёрт возьми. Он смеётся и упирается лбом мне в лоб; его пальцы лёгкие, как перья, щекочут мой затылок. — «Чёрт возьми», это ещё мягко сказано. — Я фыркаю со смеху, и он снова меня целует. Его губы неторопливы, выверены. Он изучает линию моей челюсти, не спеша, и я тону в нём. — Грэм… я думаю… — я запинаюсь, и он опускает ноги; его тело скользит по выпуклости моих джинсов, и чёрт… — Господи, как бы я хотел… — Мои руки находят его лицо; он подаётся в прикосновение, и всё, от чего я прятался, всё, что отрицал, части меня, запертые глубоко внутри, умоляют вырваться. Слишком долго. — Я хотел бы… я хочу… чёрт, я даже не знаю… но я… — Алло? — глубокий мужской голос раздаётся через приоткрытые двери лифта, и всё моё тело застывает. — Есть тут кто-нибудь? Паника заливает вены; я не могу пошевелиться. Руки дрожат там, где лежат на коже Грэма, но его ореховые глаза не отрываются от моих. — Здесь, — отвечает Грэм, и каждый мой инстинкт орёт: оттолкнись, отойди. Тебя застукают. Давай. Давай. Давай. Но я не смог бы сдвинуться с места, даже если бы захотел. Я застрял между желанием и реальностью, и где-то на задворках сознания слышу голос, который велит дышать, который говорит, что мужчина нас не видит, что не должно иметь значения, даже если бы видел. — Во всём здании отключение, — объясняет мужчина. — Шторм выбил половину электросети Стрипа. — Всё нормально, — тихо говорит Грэм, накрывая мои руки своими. — Всё нормально, — повторяет он, и я сглатываю, понимая, что он говорит это мне; часть страха отступает, когда он улыбается. — Как думаете, сколько ждать, пока включат свет? — кричит Грэм, и снова его взгляд держит меня в плену. — К сожалению, генераторы казино отказали. Мы делаем всё возможное, но надеемся запустить всё в течение часа. — Час? — Грэм выдыхает, почти с облегчением. — Думаю, подойдёт. — Может, и раньше… Держитесь, ладно, — говорит мужчина, и спустя минуту снова воцаряется тишина. — Ты в порядке? — Грэм не убирает рук; неизменное тепло его кожи делает всё менее подавляющим. — Он нас не видел. — Я знаю, просто… — Я пожимаю плечами, и когда он опускает руки мне на плечи, я оставляю свои на месте, большим пальцем снова проводя по той самой линии его челюсти. — Я так давно не позволял себе этого, не сдавался… а потом вдруг – ты, и тут адски жарко, и я не… думал. — Может, ты слишком много думаешь, — дразнит он, но прикусывает уголок губы, и я смотрю на розовый румянец на его скулах. — Я понимаю… ну, не совсем понимаю. Не так, по крайней мере. Даже если я не всегда был открыт, я не ты, и я не под таким давлением. Но я не могу не задуматься… особенно после такого поцелуя… — Он втягивает воздух; его глаза, одни зрачки под полуопущенными веками, падают на мой рот. — Как, чёрт возьми, ты вообще удерживал себя раньше? Мне не следовало бы, но я улыбаюсь, от того, как его комплимент зажигает меня изнутри. На льду я такой же, ищу похвалу любыми способами. Мой большой палец скользит к изгибу его нижней губы; я слишком остро осознаю, что мы оба по-прежнему без рубашек, кожа влажная от пота, и мы снова тянемся друг к другу. Притяжение нереальное; привкус паники ещё держится, но не настолько, чтобы испортить память о вкусе его рта. Между нами – дюйм. И возможность целого часа. Час, чтобы не думать, чтобы целоваться так же, чтобы поддаться. Час, позволить себе просто быть собой. Свет на моём телефоне мерцает и гаснет. Темнота накрывает нас, даря уединение, даря ту самую свободу, в которой я отчаянно нуждаюсь, и мой рот обрушивается на его, на это восхитительное, сладкое отречение.