On PrEP & On Set

Ноа выучил уже, возможно, в сотый раз в своей жизни, что влажность это дьявол, а дождь был его правой рукой. Он провёл большую часть времени у себя в кровати,  колеблясь между холодном и жаром, и он верил, на сто процентов верил, как ребёнок в зубную фею или в жизнь после смерти, что утром он будет в порядке. Но в противовес этому, он проснулся с хриплым горлом и головной болью, которая отдавала пульсацией в левый глаз.  Он лежал там, потея в куче простыней,  долгое время не двигаясь. Его телефон лежал на груди, не сваливаясь под тяжестью собственной инерции. Он листал тик ток с таким же непринуждённым видом, как и чесал голень. Уже было за ночь, его последнее видео было он и Сэди, танцующие под ускоренный трек Dua Lipa, снятое за 10 минутный перерыв в гримерном трайлере — на нём было примерно двести четыре тысячи просмотров. Он посмотрел на уведомления с противным чувством облегчения. Что-то в том, как наблюдать за плавающими цифрами и то, как его тело лежало без движения, прикованное к матрасу, позволяло проще игнорировать пульсацию в левом глазу.  До момента пока он не осознал, что голоден. Не то, что он по-настоящему голоден, но хотелось просто чего-то пожевать, чтобы успокоить тревожность. Он потянулся за маленькой коробочкой порезанных фруктов на прикроватной тумбочки. Милли принесла их на кануне, вместе с пластиковой ложкой. Кубик дыни был на вкус как вчерашний воздух. Он заставил себя съесть три штуки, затем сдался. Он перевернул простынь, затем опять, но ничего не помогло. В комнате слегка пахло лечебными лекарствами с витамином С и таблетками  Gatorade. Ему было интересно, будут ли так же ощущаться его кости, как будто кто-то наполнил их стекловатой и оставил их сохнуть. Его телефон завибрировал. Это была Милли. Party Mom😈: как наш пациент? 10:58am Party Mom😈: *фотка хомяка бегущего в колесе*  10:58am Ноа:  Я продам душу за суп 💀 10:59am Party Mom😈: Суп будет сегодня вечером. Отдыхай. Не сдохни перед этим 10:59am Он был уверен, что не умрёт. Что он точно не знал, как убить следущие несколько часов в ожидании Милли. Он уставился в потолок, а затем на бледный овал своего лица в отражении тёмного экрана телевизора. На съёмочной площадке и так было одиноко, так ещё он заболел и застрял в трейлере, в ожидании когда кто-то принесет ему суп и человека. Он закрыл глаза, слушая жужжание мини-холодильника и отдалённые, высокие стоны воздуходувки для листьев где-то за пределами трейлера. Он прижал заднюю часть костяшек ко лбу и решил вздремнуть, но телефон опять завибрировал, разрушив тишину. Ничего особенного, просто сообщение от The Cut, что-то о "Квир история Speedos". Боже. Даже алгоритмы напоминали ему об этой сцене: Уилл Байерс наконец говорит эти слова. Ноа испепелял взглядом страницы с обоих сторон. Но ни разу не решался прогнать эту сцену, по-настоящему. Он должен был сделать это в понедельник, но он не мог решить, хочет ли он измельчить листы или съесть их. Он решил, что может сделать что-то полезное. Если он не может заснуть, то стоит потратить время продуктивно. Он потянулся за затасканным рюкзаком рядом с кроватью, зацепил палец за лямку и потянул его. Он перекинул рюкзак на покрывало. Сначала выпал кусок сценария, который он усердно выделял, затем его желтая бутылка с водой, запутанное зарядное устройство и, наконец, избитый, не маркированный USB-накопитель. На секунду он уставился на диск. Он будто забыл для чего эта штука нужна. Он установил провод на одеяло. Взглянул на USB, а затем на сценарий. Он чувствовал, что был кому-то обязан— своему будущему с номинацией Эмми — всего лишь час потратить на то чтобы прогнать сценарий, но мысль о том, чтобы прочитать монолог Уилла прямо сейчас, заставляло руки неприятно покалывать. Накопитель выглядел безжизненным и безобидным — словно обычная жвачка, — но в нём чувствовалась притягательная тяжесть. Почти как вызов. Он открыл ноутбук. Все так же 6%, на экране были отпечатки пальцев и одно единственное уведомление о перезагрузке системы. Он подключил накопитель. Прозвучал мягкий звук. Загрузка виндоус. Там было три файла: VOICEDEMO.wav, rawtake2.wav, и папка под названием “riff кладбище.” На секунду он задержал курсор, не понимая куда тыкать. Напоминание о низком заряде всплыло на экране, как маленькое настойчивое серцебиение. Он два раза кликнул на самый большой файл. Его демка. Звук начался в середине дорожки. Голос Финна так близко и сухо, казалось, будто это он живой в динамиках. “—не знаю нормальный ли этот куплет, возможно, вырежу его позже.” Затем шипение на фоне, переключение звука и наконец первая нота аккорда, не совсем чистая. Песня начиналась с середины куплета: голос Финна пробивался сквозь динамики ноутбука — слегка шепховатый, цепляющийся за края слов. Гитара была слышна, но тише обычного — мутное, будто подводное звучание, размытое шумом на заднем плане, словно Финн не потрудился закрыть окно перед записью. Ноа не мог понять, о чём текст — о человеке, о городе или о марке зубной пасты, — но это и не имело значения. Хук состоял из строки, повторявшейся четыре раза: «Отсюда туда не добраться». Финн выкручивал эти слова так, что становилось ясно: он перепробовал с десяток других формулировок и остановился на этой лишь потому, что только она не разваливалась у него во рту. Припев подкрадывался незаметно — не выкрик, даже не настоящий припев, просто голос, утолщённый собственным эхом, борющийся за место с гулом старых струн и тихим, не в такт, стуком кабеля о стол. Ноа дослушал трек до конца, потом включил его снова, на этот раз вслушиваясь в фон. В конце бриджа было две секунды, когда дыхание Финна ударяло в микрофон, и тонкий, высокий вдох прорезал звук. Он оставил это. Не ошибка, не монтаж — просто сохранённая случайность. Ноа это понравилось. Он задумался, хотел ли Финн, чтобы именно он это заметил. Он закрыл ноутбук, но наушники не снял, позволяя песне крутиться по кругу в последние секунды, а фразе «отсюда туда не добраться» — зарываться глубже, обживаться у основания черепа. Он думал о том, что вообще значит считать себя человеком, и можно ли им быть, если каждое утро ты просыпаешься, а кто-то уже написал за тебя следующие сто строк диалога. Он уже полностью закрыл приложение. Но затем уставился на миниатурную фотографию финна в переписке и затем решил. Да к черту  Ноа:  Ты действительно неплохой автор песен, ты знал это? 11:25 am Затем, после секунды раздумий, он отправил еще: Ноа: Я послушал твою демку 11:26 am Он замер, ожидая, когда всплывут маленькие точки «печатает». Ничего. Возможно, Финн был на съемочной площадке. Ноа плюхнулся обратно на матрас, а телефон лежал на его груди. Он ковырялся в краю своего покрывала, считая распущенные нити - семь, затем двенадцать, затем больше, чем он мог запомнить. Он собирался вздремнуть, когда завибрировал телефон. Finn🎸: Ты правда так считаешь или ты пишешь из жалости потому что умираешь от  чумы?  11:33am Он усмехнулся. Не то что он имел ввиду, но уголки губы поднялись сами собой. Он напечатал в ответ: Ноа: Не из жалости, ты мог действительно стать популярным с этим, говнюк 11:34 am Целую минуту. Точки появлялись, затихали и опять появлялись. Затем: Finn🎸: Ты просто пиздец какой фрик. Это было настолько плохо? 11:35am У Ноа проскачил легкий смешок, ну, или что-то раздавленное и беззвучное, что только напоминало смех изнутри. Он ответил: Ноа:  Это на самом деле круто. Я думаю тебе надо доделать это. 11:34 pm Он уставился в экран, большой палец завис над клавиатурой. Было странно сказать что-то хорошее — и просто оставить это так. Он подумывал отправить мем, чтобы разбавить, как прополоскать рот после пасты, но все они казались неуместными. Он попытался представить лицо Финна, читающего последнее сообщение, и не смог — Финн либо фыркнул бы, либо закатил глаза. Прежде чем успеть себя остановить, он сделал нечто объективно глупое: нажал на сердечко — розовое, с лёгкой блесточкой — и отправил его отдельным сообщением. Сообщение пульсировало в чате, окружённое алгоритмическим сиянием, и у него тут же скрутило живот — он перегнул палку, да? Слишком. Финн увидит и хмыкнет. Он отложил телефон. Задняя сторона шеи горела, будто его поймали на чём-то незаконном. Телефон снова завибрировал. Ноа вдруг остро ощутил свои зубы, то, как язык прижимается к ним, как пересохло и саднило во рту. Ему почти не хотелось смотреть, но потребность была — натянутая до предела нить, которую невозможно игнорировать. Он перевернул телефон, щурясь в экран. Finn🎸: ты заразный или я могу зайти? 11:47am Он прочитал это дважды, потом в третий раз — словно слова могли смягчиться, стать менее прямолинейными. Он выдохнул — долго, дрожа, каждая рёбра участвовала в хрипе. Он хотел, чтобы Финн пришёл, так сильно, что это казалось было быть стыдно, если бы стыд не был мягким, вторичным ожогом по сравнению с жаром под кожей. Но вместе с этим подкрадывалось напряжение — а что если Финн увидит его таким: мерзким и больным, или потным, или — чёрт. Он посмотрел на время. Едва за одиннадцать. Он даже не подумал сходить в душ, и пот всё ещё был влажным на пояснице, приклеивая футболку к простыням. Он не знал, куда деть руки. Он набрал: Ноа: я, наверно, супер заразный 11:51am Ответ Финна пришёл сразу. Finn🎸: у меня и так тяга к саморазрушению. сдохнуть от шнаппгриппа — терпимый вариант 11:51am Ноа едва успел осмыслить слова, как Финн дописал: Finn🎸: выхожу 11:52am Пошатываясь, он уронил телефон на матрас. Странная, нервная энергия разнеслась по рукам; он сел, ноги дрожали. Он задвигался быстро, собирая остатки сил, чтобы привести комнату в поверхностный, чисто косметический порядок. Он вытер липкое кольцо от бутылки Gatorade со стола и, после короткого головокружения, переоделся в чистую футболку — ту, что не указывала на текущее желание разогнаться. Зеркало над раковиной ничего ему не дало — просто уставший пацан с красной полосой носа и корочками сна под одним глазом. Он провёл влажной рукой по волосам и посмотрел, как пряди падают обратно. Он выглядел паршиво, но паршиво довольно образно, и вообще Финн видел его и хуже. Он почистил зубы, сплюнул и прополоскал рот последним глотком Listerine. Он вспомнил про флешку, всё ещё торчащую из ноутбука, и на секунду задумался, не выдернуть ли её и не зашвырнуть ли в ящик. Он оставил её. Какая-то часть его хотела, чтобы Финн её увидел — доказательство, что ему было не всё равно, что он послушал. Раздался глухой удар в дверь трейлера. Пульс Ноа сбился. Он метнулся к ручке, потом остановился, не уверенный, не выглядит ли он слишком нетерпеливым. Металл был холодным под ладонью. Он приоткрыл дверь и прищурился от ослепительной белизны площадки. Финн стоял там, в худи с накинутым капюшоном, руки засунуты в карманы. На секунду он выглядел почти виноватым, но, скорее всего, это была игра света. Ноа отступил и криво улыбнулся. — Ты должен держаться на расстоянии метра, — сказал он, пытаясь звучать бравадно, но голос сорвался, зашипел статикой. Уголок рта Финна дёрнулся. — Я не боюсь микробов. Ноа зашаркал назад, уже наполовину к кровати. Он демонстративно закутался в верхнее одеяло и с театральной тяжестью уронил голову на подушку. — Я остаюсь здесь, — сказал он. — Если будешь дышать моим воздухом — это твоя вина. Финн вошёл и захлопнул дверь пяткой. Его взгляд быстро обежал комнату, словно он проверял, не пропало ли что-то, потом остановился на ящике с фруктами и ноутбуке, а затем на Ноа, который специально не садился. — Я принёс еду, — сказал Финн, поднимая коричневый бумажный пакет. — И прежде чем ты запаникуешь — это не тунец. Он обошёл кучу белья, вытащил побитый металлический стул от встроенного стола, развернул его к кровати и сел задом наперёд, положив подбородок на спинку. Ноа наблюдал за ним — за тем, как побелели костяшки пальцев на спинке стула. Он задумался, нервничает ли Финн. Финн не выглядел нервным типом, но Ноа начинал подозревать, что это наполовину блеф, наполовину навык выживания. — И что это? — спросил Ноа. Финн залез в пакет и вытащил банку Nutella размером с кулак. Он бросил её на покрывало; она подпрыгнула и закатилась в сгиб колена Ноа. Ноа уставился на неё, потом на Финна. — О боже, — сказал он. — Это буквально моя любимая группа продуктов. Как ты вообще— Губы Финна сделали то самое почти-улыбку, когда уголки прижимаются. — У меня свои методы. Ноа перевернулся на бок, уже откручивая крышку и засовывая два пальца внутрь. Nutella была комнатной температуры, мягкая, липла к костяшкам и размазывалась по пальцам. Он слизал её, посмотрел на Финна поверх края одеяла и ждал неизбежной насмешки. Финн лишь покачал головой. — Ты отвратителен, — сказал он, но без злости. Ноа ухмыльнулся, губы в шоколаде. — Это мой иммунитет. Я микродозирую бактерии лесного ореха. Финн фыркнул. Он смотрел, как Ноа берёт ещё, будто это был маленький научный эксперимент. Ноа подержал пасту на языке, давая ей растаять, прежде чем проглотить. — Вкусно? — спросил Финн. — Идеально, — сказал Ноа и слизал последний след с подушечки большого пальца. Взгляд Финна проследил за движением, потом метнулся к лицу Ноа — нечитаемый. Повисла неловкая пауза, не острая, просто пустая. Ноа ждал, что Финн пошутит или заполнит тишину, но вместо этого Финн посмотрел на флешку в ноутбуке, потом обратно на Ноа. — Значит, — протянул Финн. — Ты послушал мою демку. Ноа кивнул, всё ещё стоя на коленях на матрасе, прижимая банку к груди. — Да. Я, эм… вообще-то два раза послушал. Как только он это сказал, стало ясно — он переборщил. Он попытался выглядеть непринуждённо, но шея сзади вспыхнула. Финн провёл большим пальцем по краю стула. — Ты не обязан был, знаешь. Он сказал это ровно, как прогноз погоды, но в том, как он держался — сжатыми плечами, побелевшими костяшками — было что-то, из-за чего Ноа хотелось возразить. Он пожал плечами. — Я хотел. — На ладони остался шоколадный след, и он машинально слизал его. — У тебя правда хорошо получается. Я не просто так говорю. Финн метнул взгляд на банку, потом на смятые простыни, потом снова на Ноа — и у того возникло странное желание продолжать говорить. — Я имею в виду, я даже на нормальном инструменте играть не умею, не говоря уже о том, чтобы написать песню. Это впечатляет. Финн наклонился вперёд — одни локти и чистое любопытство. — Ну, вообще-то эта штука — эксперимент. Я пытался написать что-то, что не звучало бы как обычно. — Нервным движением , он провёл рукой по челюсти. — А тебе что именно… понравилось? То, как он это сказал — тебе — было с зазубриной, будто он ожидал, что Ноа скажет «ничего», или отшутится и соскочит. Ноа вжал пальцы ног в простыню, лихорадочно пытаясь найти что-то полезнее, чем «ну, просто хорошо». Он хотел рассказать про тот вдох в бридже, про то, как строчка повторялась, пока не становилась единственным, что имело смысл. Но он никогда не умел говорить о музыке. Или говорить то, что думает на самом деле. Или быть кем-то иным, кроме как слишком открытым и слишком понятным. Поэтому он просто сказал: — Мне понравилось, что она твоя. Он подождал, сжавшись изнутри, но Финн не вздрогнул и не рассмеялся. Тогда Ноа продолжил: — Ну, в смысле, она звучит как ты. Как будто она не пытается быть чем-то ещё. Большинство людей, когда что-то записывают, сразу слышно, что они хотят звучать как кто-то другой — копия копии. А у тебя… честно, что ли. Не знаю. Финн усмехнулся, кожа у переносицы собралась. — «Честно». Такого мне ещё не говорили. На секунду вся его поза смягчилась: напряжённая, защитная скрутка распустилась, подбородок опустился на тыльную сторону запястья. Он выглядел почти застенчивым — чего Ноа даже не предполагал как возможный режим для Финна. — Спасибо, — сказал Финн, и голос его стал тише. Мгновенная, почти непроизвольная улыбка мелькнула и исчезла, и он снова собрался. Он повернул стул на четверть, будто этим движением можно было прикрыть то, что только что между ними промелькнуло. У Ноа всё ещё были вопросы. Про рифф. Про строчку в бридже. Про то, всегда ли Финн мог петь «так низко» или это надо тренировать. Но он не хотел выглядеть так, будто оперирует песню — или, что хуже, делает всё это в мыслях. Поэтому он просто откинул голову на подушку, уставился в потолок и сказал: — А вот эта строчка «отсюда туда не добраться» — что она значит? Минуту Финн просто смотрел на него. Он почесал шов на джинсах, пожал плечами. — Ничего, — сказал он. — Просто фраза. И отвёл взгляд к окну. Ноа моргнул. Внутри зачесалось желание ткнуть в этот ответ, посмотреть, треснет ли он и вытечет ли настоящее. — Да, но что она значит, — сказал Ноа, — типа, для тебя? Финн ещё больше осел. — Ты хочешь, чтобы она что-то значила? — Разве не в этом смысл песни? Рот Финна дёрнулся, но не в улыбку. — Это про… ну, — он сделал неопределённый жест рукой, — невозможность туда попасть. Куда угодно, в общем. Я хуй его знаю. Ноа попытался сохранить нейтральное лицо, но был почти уверен, что оно делает что-то. — Ты хуевый лжец, — сказал он тихо, почти как будто говорил с банкой Nutella. — Ты наверняка выбрал эту фразу специально. — А может, мне просто нравится, как она звучит, — ответил Финн, и теперь в его взгляде появилось что-то острее, будто он ставил ловушку. Нога Ноа выскользнула из-под одеяла и в шутку пнула Финна в бедро. — Врун, — сказал Ноа мягко, дразня. Финн поймал его ногу быстро и легко, зажав щиколотку между ладонью и предплечьем. — Ты такой мудак, — сказал он, но тон был игривый, почти довольный. Он сжал — не сильно, ровно настолько, чтобы Ноа слегка дёрнулся. Ноа пошевелил пальцами, попытался вырваться, но Финн держал его спокойно, как заклинатель змей. Он провёл большим пальцем по выступу косточки, потом вверх по своду стопы — медленно, будто проверяя, нет ли перелома. — Ты мне грибок занесёшь, — сказал Ноа. Финн не остановился. Он скользнул рукой к основанию пальцев и начал медленно нажимать большим пальцем на мягкую подушечку. Тело Ноа отреагировало само — пятка дёрнулась, по задней поверхности ноги прошёл резкий, пьянящий импульс. Он стиснул зубы, но всё равно вырвался глупый, непроизвольный звук — где-то в горле, ближе к всхлипу, чем он ожидал. Улыбка Финна стала острее. — Что, шнаппгрипп? Массаж стоп — это слишком интимно для тебя? Ноа подтянул колено, пытаясь вытащить ногу, но Финн только притянул её ближе, устроив у себя на коленях. Он начал разминать — медленно, уверенно, терпеливо. Это было неожиданно приятно — ощущение, будто Финн действительно знает, что делает, или по крайней мере достаточно уверен, чтобы это изобразить. Нога Ноа постепенно обмякла, сопротивление испарилось. Он уронил голову на подушку, почти закрыл глаза, и мир сжался до странного, электрического ритма рук Финна, работающих по своду стопы и подушечке. — Вау, — сказал Финн с оттенком восхищения и ухмылкой. — У тебя самые мягкие ступни, которые я когда-либо видел. Ни одного мозоля. Что за херня. Ноа сморщил нос, не зная, комплимент это или оскорбление. — Генетика. Или я просто не создан для тяжелого труда. Банка Nutella завалилась набок, оставив глянцевое коричневое пятно на одеяле — он точно забудет это потом убрать. Финн покачал головой, продолжая работать с почти клинической внимательностью. Он вдавил большой палец под подушечку и повёл к большому пальцу, заставив всю ногу Ноа дёрнуться. — Они что, с педикюром? — спросил он почти подозрительно. — Ты, типа, между съёмками в спа ходишь? Ноа попытался выдернуть ногу, но Финн лишь усилил хватку, нажав ровно в ту точку, от которой Ноа хотелось пнуть стену. — Нет, — сказал Ноа, смеясь и умирая от стыда одновременно. — Просто… мама таскала меня в такие места, когда я был мелкий, ладно? Это не так уж странно. Финн замедлился, давление стало мягче, но всё ещё… Ноа не мог не замечать тепло ладони Финна, то, как она почти обхватывала пятку. Финн ничего не сказал. Он просто продолжал — методично, перекрывающимися кругами, почти нежно. Ни слова. Ни одной типичной колкости про то, что Ноа «иногда как девчонка». Это было странно уязвимо — позволять вот так себя трогать и не превращать это сразу в шутку. Ноа задумался, сколько людей вообще видели такую сторону Финна — бывает ли он мягким, или он сам не знает, как это. Ноа на секунду закрыл глаза. Он не понял, что вырвался ещё один тихий, довольный звук — мягкое «ммм» — пока Финн не остановился на мгновение, палец завис, а потом продолжил с большей сосредоточенностью. Большой палец Финна медленно, гипнотически описывал круг у основания большого пальца ноги, и Ноа позволил себе в этом потеряться. Было почти легко представить, что это нормально — что руки Финна всегда были здесь, привычные и терпеливые. Что расстояние между ними — всего лишь горячечный сон. Ноа приоткрыл один глаз. Лицо Финна было сосредоточенным каким-то странным образом, язык прижат к внутренней стороне щеки. На секунду он выглядел не как парень, которого Ноа хотел впечатлить, а как ребёнок, решающий головоломку, — весь внимание и упрямство. Голос Ноа вышел немного хриплым от неиспользования. — Так… почему ты вообще здесь? — сказал он. Это прозвучало мягче, чем он хотел, почти капризно, и он тут же пожалел об этом. Он попытался исправиться: — То есть я рад, что ты пришёл. Просто… не ожидал. Финн не ответил сразу. Он снова медленно вдавил большой палец в свод стопы, не отрывая взгляда от ноги Ноа. — Просто подумал, что тебе может понадобиться компания. Болеть — отстой. — Он пожал плечами, будто ему это ничего не стоило. — Прости, если это, типа, незаконно. Нога Ноа ощущалась тёплой там, где Финн только что нажимал. — Нет, это… это вообще-то приятно, — сказал он. Он позволил голове глухо упасть обратно на подушку, потом чуть повернул её, чтобы видеть, как пальцы Финна работают с его пяткой. — Знаешь, — добавил он, и голос его был размазан лихорадкой и, возможно, крошечной надеждой, — если ты здесь просто из вежливости, тебе не обязательно. Финн не поднял взгляд.  —Это не из вежливости.  Ноа попытался ухмыльнуться, но он почувствовал как его лицо заныло.  —Нет серьезно, я ужасен прямо сейчас. Он пошевелил ногами, которые уже затекли без внимания —Или ты можешь заразиться и мы оба получим целую неделю отдыха. Финн пожал плечами. —Мы и так на одной съемочной площадке. Если ты заболеешь, заболею и я —Солидарность—Сказал Ноа   Он медленно потянулся, тонкое, томное напряжение между ними, когда рука Финна продолжала работать с его ногой. Он наблюдал, как пальцы Финна надавливают, как под рукавом едва заметно смещается его запястье, и пытался понять, считается ли это близостью — или это просто ещё одна из тех вещей, которые Финн делал, потому что он странно хорошо умел притворяться, будто ничего не имеет значения. Ноа не удержался. — Знаешь, — сказал он, и голос вышел чуть грубее, чем он хотел, — ты можешь просто сказать, если ты здесь, типа… ради секса или чего-то такого. Он попытался подать это легко, но слова застряли в горле, стали плотнее, чем он рассчитывал. Щёки вспыхнули, и он уставился на бледную полоску предплечья Финна вместо его лица. Рука Финна на секунду замерла. Потом он фыркнул — тихо, низко. — Ты ебнутый, — сказал он без особой убеждённости. — Я вообще-то не собирался на тебя набрасываться. Ноа пожал плечами, едва заметно под одеялом. — Мог бы. Это должно было быть шуткой, но слова вышли ломкими и неправильными, как разбившееся стекло. Он попытался рассмеяться, но смех получился тонким. Финн отпустил лодыжку — не резко, но с какой-то окончательностью, будто захлопнулась дверь. — Откуда это вообще взялось? — спросил он, и впервые за недели его голос не был ленивым, поддразнивающим или раздражённым. Он был пустым, словно Ноа его удивил, и теперь Финну нужно было понять, что делать с этим удивлением. Ноа убрал ногу под одеяло; кожа покалывала от остаточного тепла и новой, глупой стыдливости. Он уткнулся подбородком, уставился на коричневую воронку Nutella в банке и пожал плечами. — Ниоткуда, — пробормотал он, хотя сам в это не поверил. Финн тоже. Финн откинулся на стуле, крепко скрестив руки. — Это что, какой-то тест? Ноа зарылся лицом в подушку, попытался свалить всё на температуру, но слова всё равно тянулись — медленные, липкие. — Это не тест. Я просто… — Он поискал на потолке помощь, но там ничего не было. — …мне показалось, что ты меня игнорировал пару дней. После, ну… той ночи. Финн посмотрел на одеяло, на стену — куда угодно, только не на Ноа. В челюсти ходила мышца, будто он жевал щёку изнутри. — Я тебя не игнорировал, — сказал он. — Я просто… я устал, окей? Я тебе говорил. — Конечно, — сказал Ноа, но это прозвучало как ложь даже для него самого. Он смотрел, как ноготь Финна ковыряет сварной шов металлического стула. — Просто… ты мог бы что-нибудь сказать. Финн резко выдохнул. — Боже, почему ты всё так… — он взмахнул рукой, — усложняешь? Нельзя просто, типа, потусить, нормально провести время, и всё? Зачем это всё переосмысливать? Ноа почувствовал, как жар поднимается от шеи к скулам. — Прости, — сказал он, хотя это слово будто ему не принадлежало. — Я просто думал, что, может, сделал что-то не так. — Ты не сделал. Ответ вылетел слишком быстро, словно Финну нужно было втиснуть его между ними, пока он не расплавился. Он встал, пнул стул так, что тот заскрежетал, и направился к двери — только чтобы понять, что уйти можно лишь наружу. Он замер, спиной к Ноа, с рукой на ручке. — Я просто… — Он ущипнул переносицу, потом опустил руку. — Думаю, мне лучше уйти. Тебе надо поспать. Ноа попытался сказать что-нибудь, что его остановило бы, но слов не осталось. Он смотрел, как дверь щёлкнула, как тень кроссовок Финна исчезла во вспышке коридорного света. В комнате стало тихо. Ноа позволил себе утонуть в матрасе, скрестив руки на груди. Он задержал дыхание, прислушиваясь — не вернётся ли Финн, не раздастся ли щелчок двери, хоть что-нибудь, кроме механического гула холодильника и далёкого глухого стука оборудования, которое выгружали на гравий. Он уставился в потолок. Посчитал шурупы на вентиляционной решётке. Ковырял край пластыря на безымянном пальце. Рядом с подушкой лежала скомканная салфетка, и он смотрел на неё, пока белое пятно не расплылось. Он говорил себе, что не должен так себя чувствовать — будто он брошенный щенок. Но это не имело значения. Его тело одновременно гудело и немело, что-то за рёбрами сжималось в тугой ком. Он пытался придумать, что сказал бы, если бы Финн вернулся. «Прости, я просто не знаю как вести себя с этим». Или: «Я всё ещё болею, свали всё на боль, я не это имел в виду». Но слова не выстраивались, да и дверь так и не открылась. Ноа повернулся на бок, закрыл глаза и позволил усталости утащить себя вниз. Он уснул со вкусом шоколада во рту. Когда он проснулся, комната стала тёмно-синей. Телефон лежал экраном вниз на одеяле, погасший. На простынях было липкое пятно — банка с Nutella опрокинулась и протекла; он провёл по нему рукой, потом по губам и задумался, не было ли всё это просто жаровым бредом. Он проверил телефон, большим пальцем неловко пробираясь сквозь сонную инерцию, и увидел сообщение от Милли: «Буду через 10 мин. Суп и подкрепление в пути». Метка времени — пятнадцать минут назад. Он сел, все суставы протестовали, и закутался в одеяло. Убирать Nutella он забил, вместо этого взял чистое полотенце и накрыл липкое пятно, потом переставил коробку с фруктами и сценарий, чтобы комната выглядела менее биологически опасной. В дверь постучали раньше, чем он успел что-то сделать с запахом. Он приоткрыл дверь. На пороге стояла Милли — хвост высоко закинут, худи натянуто на голову, на плече огромная многоразовая сумка. Она окинула его взглядом и протиснулась внутрь, впуская за собой порцию холодного воздуха. Свободной рукой она сжала его плечо. — Выглядишь как смерть после микроволновки, — заявила она и начала выгружать покупки. Поставила контейнер с супом — настоящим, не из банки — и целое созвездие снеков: крендельки, даже два вида электролитных напитков. В углу лежал флакон с таблетками, этикетка почти содрана; она протянула его как трофей. — Витамин С, мармеладки. Потом спасибо скажешь. И да, леденцы от кашля я тоже принесла, но делиться придётся. Ноа улыбнулся — больше левой стороной рта, чем правой. Он кинул полотенце на липкий участок, надеясь, что она не заметит. Она налила суп в кружку — потому что помнила, что он ненавидит миски, — и с театральным жестом вставила пластиковую ложку. — Садись. Ешь. Поговорим, когда у тебя появится хоть какой-то цвет лица. Она устроилась на краю кровати, подтянув колени, и взяла вторую кружку. Он отпил — суп был таким горячим, что язык заныл, но он оказался правда вкусным: насыщенным, чуть сладким от лука и достаточно солёным, чтобы казалось, будто он действительно помогает. Она наблюдала за ним поверх кружки, глаза слишком внимательные, но дала ему спокойно съесть хотя бы три ложки. Милли убрала волосы за уши и сказала: — Итак. Кто здесь был? Ноа подавился картошкой и закашлялся, пока не заболели рёбра. — Что? Она наклонила голову. — В воздухе пахнет гостем, и ты выглядишь взъерошенным. И ещё — у шкафа два следа от ботинок размера, который совсем не твой. Она прищурилась, глядя на пол. Он молча уставился в суп. Милли стащила полотенце с кровати и с показной подозрительностью понюхала. — Это… шоколад? Она ткнула в банку Nutella и посмотрела на Ноа взглядом наполовину материнским, наполовину брезгливым. — Ты позволил кому-то пронести контрабандные углеводы в палату больного? Кто бы это ни был — плохое влияние. Не осуждаю, но… вау. Она осторожно положила полотенце обратно, словно оно могло взорваться. Ноа попытался выглядеть пустым. Его мозг, вязкий и медленный, не успевал за её темпом. Он открыл рот — нельзя было подобрать слова. Милли усмехнулась. — Парень или девушка? Он слабо пожал плечами; ложка звякнула о кружку. Он смотрел в суп, пытаясь не залиться румянцем. — О боже, — сказала она. — Парень. Я всегда это вижу. Когда парень — ты ведёшь себя так, будто скрываешь преступление. Это мило, вообще-то. Кожа начала покалывать; он покачал головой, пытаясь сменить тему. — Хватит, — сказал он не резко, но достаточно, чтобы оборвать её. — Просто… не надо. Милли сжала губы, словно удерживая дюжину вопросов и решая, какой сломает его быстрее. Но тишину она не утяжеляла. — Ладно. Это Мэтт? — сказала она ровно, будто спрашивала, закрыл ли он трейлер. Ноа уставился в край кружки. Он чувствовал её взгляд, как она просчитывает варианты, ждёт микродвижения. — Милли, — сказал он — не с предупреждением, просто…звуком. Она не усмехнулась. — Если тебе не до этого, так и скажи. Я не буду давить. Она отпила суп и мягко толкнула его носком под столом. — Эй. Ты же знаешь, что можешь со мной говорить, да? Он закрыл глаза, внезапно устав сильнее, чем ожидал, и кивнул. — Да, знаю. Он поставил кружку, провёл большим пальцем по краю и начал ковырять заусенец, пока не пошла кровь. Ему хотелось, чтобы хоть раз его было не так легко читать. — Есть парень, — сказал он так тихо, что слова почти потерялись в пару от супа. Милли наклонилась ближе, но не издала ни звука. Он видел, как она настраивается — сколько сочувствия, сколько шутки, сколько просто молчания — и он был ей за это благодарен. — Это не Мэтт, — сказал Ноа, глянув на неё. — И нет, я не скажу, кто. Он водил пальцем по ободу кружки, чувствуя дрожь в костяшке. — Просто… это сложно. Очень сложно. Она покатала слово во рту. — Сложно, — повторила она, прищурившись. Он кивнул, благодарный за паузу. — Да, типа… мы, наверное, друзья? Но мы ещё и… не знаю. Он прижал большой палец к кружке, оставив отпечаток на конденсате. — Мы ещё иногда делаем… вещи. Слово «вещи» повисло, вялое, но Милли не дёрнулась. — Я просто… — Он почувствовал, как слова надуваются под рёбрами, как гелиевый шар. — Кажется, я хочу большего. Признание закружило голову и одновременно сделало легче — будто тело уже готовилось к падению. Милли обдумала и посмотрела на него, наклонив голову. — А другой человек… — мягко сказала она. — Он хочет того же? Ноа ковырял заусенец, пока не стало больно. Он не поднимал взгляд. — Я не знаю, чего он хочет. Он вообще не из тех, кто всё проговаривает. Он чувствовал её взгляд, измеряющий расстояние между сказанным и подразумеваемым. — Скорее всего, нет, — сказал он и понял, что это правда. Она цокнула языком. — Ох, Ноаа. Она вздохнула — не по взрослому, а по-настоящему. — Не все люди созданы для… вот этого. Ситуэйшншипов и всего такого. Она встряхнула банку с мармеладками. — Я тебя знаю. Ты эмоциональный. Тебе нужно больше, чем… Она замялась, потом всё же сказала: — …чем просто секс. Слово не ужалило так сильно, как он ожидал. — Дело не только в этом, — тихо сказал он. — Я просто… хочу для него что-то значить. Даже если ненадолго. Щёки загорелись, но он не стал сопротивляться. Милли кивнула, будто он сказал самую обычную вещь. — Ты значишь, — сказала она, и на секунду ему захотелось в это поверить. — Но, может, этот парень просто не способен дать тебе это чувство. Это не делает его плохим — просто не твоим человеком. Он не ответил. Суп остывал в руках, на поверхности образовывалась плёнка. Он хотел, чтобы разговор растворился, и потер глаз. — Я жалкий, — пробормотал он. Милли рассмеялась — тёпло. — Ты не жалкий. Ты просто больной, грустный и отчаянно хочешь близости. Добро пожаловать в человеческую расу. Он посмотрел на неё. — Так что мне делать? — спросил он, надеясь на готовый ответ и одновременно надеясь, что его не будет. Она скривилась, полулыбка-полугримаса, и толкнула его голень носком. — Можешь продолжать и надеяться, что этого хватит. Она повертела банку. — А можешь просто сказать ему, что хочешь большего, и посмотреть, убежит ли он с криком. Ноа сполз под одеяло, натянув его до подбородка. — Ага… этого не будет, — сказал он. Мысль сказать это Финну вслух ощущалась как выйти на крыло самолёта в полёте. — Я лучше стекло поем. Милли пожала плечами. — Тогда ешь стекло! Иногда это лучше, чем умирать от чувств. Сказала она это странно мягко, будто точно знала, какое именно стекло он имеет в виду. Он подождал, не скажет ли она ещё что-нибудь, но она просто смотрела, приподняв бровь, будто вызывая его оспорить собственную боль. Он открутил крышку мармеладок, заметил, как дрожит палец, и пожал плечами. — Да. Наверное. Она бросила на него хитрый взгляд, взяла мармеладку и зажевала её с показной медлительностью. — Или, — сказала она, голос липкий от сахара и самодовольной мудрости старшей сестры, — есть третий вариант: ты решаешь, что тебе нужно больше, и просто… двигаешься дальше. Находишь кого-то, кто не эмоционально закрыт. Ноа тяжело выдохнул, будто вместе с воздухом из груди вытащили все кости. Он смотрел на мармеладку в пальцах. Она была права — как всегда, — и от этого было одновременно утешительно и пусто. Он знал это и раньше, просто надеялся, глупо и на микроуровне, что есть чит-код, альтернативная концовка. Он закинул мармеладку в рот, медленно разжевал и улыбнулся ей. — Боже, как же я ненавижу, когда ты права, — сказал он честно. Милли сделала поклон. — Это тяжкое бремя. Он закрыл глаза, позволил горячему супу прожечь путь к желудку и сказал себе: завтра он разберётся с Финном. Обдумает, напишет, может, даже скажет то, что не смог сегодня. А пока — пусть голос Милли, дерзкий и сонный от долгих съёмок, заполнит комнату историями про новое хобби Гейтена (он ферментирует комбучу в трейлере и уговаривает массовку это попробовать) и про миссию Прии по усыновлению котёнка, который всё время пробирается в гримёрку. Он дремал, то проваливаясь, то всплывая, пока она говорила; детали рисовались в голове, как наполовину забытая история. Она не давила, не просила больше, чем он мог дать, и когда он тихо, непроизвольно всхрапнул, она просто подоткнула одеяло ему на колени и продолжила говорить — тише, вплетая слова в комнату, как колыбельную.