Беги, Мёрфи!..

      Отработка торможения — звучало обнадёживающе и не сложно. Оказалось, что такое же выматывающее изуверство, как и всё остальное. Меня принудительно разгоняли и отпускали, чтобы я гасил скорость, отклоняясь назад и ломая колени при упоре полусогнутых ног в беговое покрытие.       Новый аттракцион “Ловушка” был верхом садистской мысли, но устроен очень просто. В большом спортзале (с высотой потолка 8 метров) положили на пол симпатичный такой мат из инерционного геля, размером три на три метра. А рядом поставили вышку до потолка с подвижной платформой.       Сначала эта платформа была на высоте одного метра. От меня требовалось… почти ничего. Всего лишь встать на край платформы и упасть плашмя в довольно твёрдый гель. Потом с полутора метров, позже — с двух…       Странно — при любом раскладе все инстинкты человека должны изо всех сил сопротивляться такому падению в полностью открытом беззащитном состоянии. Или, хотя бы рефлекторно лицо прикрыть. Но я совершенно спокойно, не заставляя себя, не борясь с рефлексами, падал всё с большей и большей высоты, раскинув руки и ноги, мордой в упругий гель.       Замком Кински на моё удивление лишь плечами пожал:       — Всем цуруги под гипнозом корректируют бессознательное поведение. Это делается всего лишь ради эффективности — чтобы ты сейчас не стоял по пять минут на краю, решаясь упасть. Это тонкий и трудоёмкий процесс, требующий учёта множества нюансов.       Когда я попросил огласить весь список, чего яйцеголовые мне корректировали, замком упрекнул меня в наивности. И посоветовал продолжить, радуясь, что меня освободили от кучи ненужных страхов.       ….Падая с пяти метров, я проклял всё на свете.       Но, спустя ещё неделю, мой организм решил жить дальше. Кожа уплотнилась, сделалась нормального цвета — и не просто нормального, она “засияла”, по выражению Лейлы. На мне перестали появляться синяки от падений и ударов.       Медбро задолбались брать анализы и делать инъекции — иглы с трудом протыкали мою новую ровную и прочную кожу, совсем тонкие иглы даже гнулись. Но у меня всё равно умудрялись забирать по три биопсии разных типов тканей в день — так настырно ковырялись во мне, что я представлял, как они потом плясали от радости за дверьми Склада. Ура, нам удалось добыть немного волшебной кожи и мышц!       Остальные системы организма тоже не отставали… Очистились слизистые, белки глаз. Даже радужка будто насыщеннее стала — такого сочного цвета весенней ирландской травы у моих глаз никогда не было. Появился хрустальный блеск, отросли шикарные ресницы. Мне стало приятно встречать своё отражение в гладких поверхностях.       Наконец, постепенно уменьшался и вскоре исчез совсем тот мерзкий запах тухлятины, который издавали мои утилизированные старые клетки. За несколько дней до финального теста на “биологический предел” я стал пахнуть чем-то сладковато-чистым, древесным, травяным… и электричеством грозового фронта — как определили наши девушки. Я сам ничего такого не чувствовал, а Тошиба сказал:       — От тебя пахнет тем, что хочется оттрахать прямо сейчас.       Мы обжимались в душевой перед отбоем. Тошиба словно с цепи сорвался — мял меня, наглаживал лихорадочно, никак не мог нацеловаться. Шептал, что от меня у него крышу сносит и ещё что-то запредельно сексуальное по-японски.       Ещё недавно я бы от такой страсти кончил без рук. Но сейчас…       Видя мою вялую реакцию, Тошиба решил использовать безотказный способ — сполз вниз и заглотил мой висящий без дела член. Через пару минут бесполезных телодвижений, он поднялся с колен, обнял меня, постоял немного, уткнувшись в шею.       — Это замком Кински, да?       Да, блядь, да. Чёртов замком Кински со своим кадыком и задницей в чёртовых брюках с ремнём…       — Шон, у тебя просто на имя встал, ты в курсе?       В курсе. С той самой ночи в его постели. Я зажмурился, прижался к Тошибе плотнее, обнял за шею крепко-крепко.       — Тоши, прости… Прости меня. Мне так жаль… Я бы так хотел, чтобы это был ты. Но… Блядь…       — Ладно, чувак. Я-то переживу. А вот ты… Лучше армируй сердечко прямо сейчас, чтобы не разбилось вдребезги, — Тошиба поглаживал меня по спине — так обычно выражают сочувствие при очень плохих новостях. — Типичная история. Замком умеет сделать так, чтобы ты чувствовал себя особенным. И даже будто ты для него — особенный. Работа у него такая. Как говорила Лейла — мы все через это проходили, кто-то легче, кто-то тяжелее. Она сама рассказывала, что два года по нему упарывалась — ноль реакции.       Кажется, у меня потекли слёзы, но это не точно — под горячим душем хер различишь.       — Пожалуйста, не убейся насмерть об него, Шон. Ты и правда офигенный, не трать себя впустую. И знай, что это пройдёт. У всех проходит. Надо просто немного подождать.       Тошиба отодвинулся, заглянул в глаза. Провёл рукой по чуть подросшей щетине на макушке, потом мягко поцеловал в губы.       — Я… тоже буду ждать, Шон.       У всех проходит… Подождать… Да где бы я был, если бы сдавался, даже не пытаясь? Если бы не надрывал измудоханные нервы, истерзанные мускулы, стянутые судорогой жилы?       Ну уж нет. Я тупо сидеть и ждать не собираюсь. Ты как хочешь, Тошиба, а я побежал.       На следующий день я уделал гепарда.       А ещё через три дня мне предстояло достичь своего биологического предела. Невозможно мало для прогресса в плюс треть от сегодняшнего уровня.       — Замком Кински, а что будет, если я не преодолею свои пятьдесят?       — Ничего не будет. Медштаб попробует новые приёмы воздействия.       Судя по его мрачному лицу и мёртвому тону, это “ничего” означало ничего хорошего.       Мы шли по своему беговому тоннелю обратно на Склад. Тренировка закончилась, на недавно установленном информационном табло горели цифры 37,1 м/с… Мумии технарей уже подтягивались, чтобы продолжить подготовку тоннеля к моему “показательному выступлению” — посмотреть на преодоление “дохибанного” предела припрётся большое солдафонское начальство Корпуса.       — Замком, вы не верите в меня?       Он замер на полушаге, и через мгновение я оказался пришпиленным к бетонной стене за плечо, на котором сомкнулись стальные пальцы. Замком Кински навис надо мной, сжав губы.       — Я повидал в этих стенах слишком много всякого, чтобы посметь не верить. Я просто знаю, что ты выжмешь из себя всё до капли, выложишься до последней калории ресурса. Не потому что боишься наказания, и не затем, чтобы впечатлить меня. Просто такова твоя суть. Твоя внутренняя архитектура. Твоя кристаллическая решётка. Ты не выделываешься, как Лейла, не думаешь о спасении планеты, как Саенко, и не терзаешься моральными дилеммами, как Эльяшив. Ты просто берёшь и делаешь. Этого я от тебя жду через три дня. За это я тебя и…       Он вдруг остановился, проглотив окончание фразы.       — …Что, замком?       — Возьми и сделай, Шон. То, что ты умеешь. Просто — беги!       Что вы творите со мной, замком Кински… Если бы старт был прямо сейчас, я бы точно и предел превысил, и инерционную ловушку насквозь пробил…       За следующие два дня мне удалось увеличить скорость до 41,7 м/с. С одной стороны — это сто пятьдесят в час, та скорость, с которой отец изредка гонял по прямому и пустому шоссе между двумя штатами… Но внутри авто всё воспринималось совершенно не так, как прямо здесь и сейчас.       Потому что я на полном серьёзе думал, что уже выжал из себя всю скорость, какую мог.       И, стоя на старте, перед большими шишками (теми, кто вложил в меня миллиарды и жизни людей) за зеркальным экраном, я вовсе не подбадривал себя крутыми мотивашками. Я пребывал в грёбаном оцепенении. Хорошо хоть, что мне не надо было срываться с места строго по времени, как на соревнованиях и переживать из-за фальстарта. Потому что для результата фиксировалась только скорость и ничего больше.       Обычное белое освещение тоннеля сменилось на жёлтое, на табло побежали секунды до старта. Святое дерьмо. Срань господня. Сердце уже ебошило так, что медбро наверняка протирали экраны — как так, испытуемый ещё стоит на месте, а ЧСС уже на уровне половины скорости!       15 секунд.       10 секунд до старта.       Принимаю стартовую позу. Нужно сосредоточиться на голубой точке в полукилометре от меня. Это та самая грёбаная гелевая инерционная ловушка, о которую гасятся остатки скорости. А я этой скорости ещё даже не достигал.       5 грёбаных секунд.       Все мысли позорно слились, как моча, когда обоссываешься от ужаса. В голове пусто, как в только что опорожнившемся мочевом пузыре.       И вдруг, в ватной пустоте, где не за что зацепиться ни одним сенсором, возник голос замкома Кински, мгновенно заполняя собой всю бесконечную пустоту — БЕГИ…       БАХ!       Я не услышал сигнал — среагировал на стеревший тревожную желтизну зелёный свет.       Первое движение даже не бег, а взрыв — кровь вскипела от бешеного коктейля гормонов, сигналы сиганули по синапсам, взбугрив мышцы, лёгкие всосали кубометр воздуха… Я рванул вперёд, тяжким усилием разгоняя себя, двигаясь почти параллельно земле. Было так трудно, будто я не собственное тело передвигал, а проворачивал ногами всю грёбаную планету, ускоряя её вращение. И в сутках сегодня будет на пару секунд меньше, чем обычно.       Ноги с запредельной частотой забрасывали меня всё глубже в пространство, вперёд, к далёкой точке финиша. В висках стрекотали трещотки болельщиков, периферическое зрение сузилось, обрушив на меня потолок и стены тоннеля.       Угол отталкивания, частота работы ног, тяговое усилие — всё это в каждом следующем шаге не должны меняться ни на сотую долю. Если ускорение ослабнет — это будет катастрофой. Лёгкие горели, пожирая густой воздух, я вгрызался в пространство открытым ртом. В ушах, заглушая пульс, грохотало — беги! беги! беги… Будто в эту секунду сам замком Кински телепатически посылал приказ напрямую в мой мозг.       Из разных точек тела засигналила тревога — лёгкие на пределе, ахилловы сухожилия теряют эластичность, взлетевший кортизол жрёт нейронные связи, надпочечники на грани комы…       БЕГИ, МЁРФИ!       Пошла ты нахер, кинетическая память моего биологического вида. Я взломаю эволюцию! Мои чёртовы клетки будут слушаться меня, а не заводские настройки. Я, блядь, не просто человек, я ёбаный цуруги — меч, что расхерачит божественное зеркало вместе с Амацумарой, кто бы он ни был! По сравнению с этим какие-то жалкие 50 м/с — это как два пальца обсосать…       Я чувствовал, как мелко вибрировали, нагреваясь, берцовые кости. Как недвижный воздух тоннеля превратился в ураган, воющий мне в лицо…       Из-за сознательного подавления зрения я засёк только момент, когда освещение стало красным — значит надо начинать торможение. Блядь, какой же свет был перед красным? Белый или всё ещё зелёный? Кажется, всё же белый?!. Надо будет сказать замкому, что нужна более чёткая градация освещения…       Тело привычно начало процедуру торможения. Но что-то явно пошло не так. Инерционная ловушка приближалась слишком быстро! Было ощущение, что пол резко наклонился и превратился в вертикальную стену, вдоль которой я падал вниз с ужасающей скоростью, без шансов за что-нибудь зацепиться, чтобы остановить это безумное падение.       Звуки начали возвращаться — я уже слышал визг протекторов кроссовок по покрытию, собственное сбитое дыхание (срань господня, будто предсмертные хрипы), свист потока воздуха в ушах (хорошо, что глаза защищал щиток, а то я бы не смог видеть от слёз, выбиваемых ветром).       Я делал всё, что мог, но голубая стена летела на меня из тоннеля, как курьерский поезд.       Слишком быстро — успел подумать я. В последнее мгновение подпрыгнул, растопырив руки и ноги, как на тренировке, — и влетел в гель. Спустя секунд десять упругое вещество вытолкнуло меня обратно, и я рухнул сломанной игрушкой на руки замкома Кински.       — Пятьдесят шесть и три, — прошептал он, усаживая меня на пол и пытаясь привести в себя. Дохлый номер — видимо, эволюция совершила откат, и организм самовольно ушёл в режим глубокого энергосбережения, подавая калории только на поверхностное дыхание и сердцебиение.