Беги, Мёрфи!..

      Я очнулся с медным привкусом во рту и ощущением чего-то непоправимого. Я покалечился на испытании? Что это за комната? Я приподнялся на койке.       Вернее, не на койке. Я лежал на голом матрасе, который лежал на голом полу. Вокруг громоздилась поставленная как попало мебель, на вид устаревшая. Воздух совершенно другой, полный незнакомых запахов. Это не наша база. Жесть какая-то, что я здесь вообще делаю?       Рядом со мной стояла привычная бутылочка с водой, какую я обычно беру на пробежку… Пробежка. По “Большому кругу”...       Я за одно мгновение вспомнил всё, вплоть до момента, когда замком придушил меня локтем. Святое дерьмо… Что я, блядь, наделал?!       Воздух внезапно стал тягучим и плотным, никак не хотел вдыхаться внутрь. Я кинулся к двери. Заперто. Но снаружи слышались звуки оживлённой деятельности. Кто-то ходил, таскали что-то тяжёлое, доносились реплики — не взволнованные, обычные, такими сопровождаются рабочие моменты.       Мне стало не по себе — я же сто лет не слышал других людей, кроме своей группы цуруги, командира и замкома базы. Безликие и бесшумные мумии медбро и технарей — не в счёт. Тревога ледяным шаром перекатывалась по кишкам. Да что вообще происходит…       Постучать в дверь? Или подождать? Ведь если меня здесь оставили, по-любому когда-нибудь придут за мной. Я в третий раз вытер вспотевшие ладони о комбез. О, мой планшет лежал на одном из столов, поставленных друг на друга. Но на нём ничего нового, только расписание “на завтра”, которое наступило в другом месте и не по плану. И даже локальной сети нет.       Через два часа я всё же начал долбиться в дверь, без всякого эффекта.       А ещё через полчаса, когда возня снаружи вовсе стихала, раздались приближающиеся шаги, дверь открылась и вошёл замком Кински, с сухим пайком, большой кружкой горячего чая и таким лицом, будто все умерли. Я испугался так, что сидел молча, вжавшись в холодную стену.       Замком Кински так же молча наклонился, положил сухпай рядом со мной.       — Ешь.       — Я… Замком… Может расскажете, что случилось? Где мы?       — Сначала ешь.       Когда у него такой тон, лучше сделать всё, что он приказывает, и желательно побыстрее. Я быстро сжевал брикет, запив чаем. Снова вытер липкие от холодного пота ладони о комбез и затих.       — База передислоцирована в другое место. Оно ещё не до конца готово, поэтому придётся немного подождать. Тренировки начнёшь с утра. Твой сектор для отработки хибана почти готов. Получишь устные инструкции.       Я с трудом сглатываю сухой, как пепел, ком в горле.       — Замком… Ч-что происходит?       Его лицо почти серое, будто вымороженное смертельной усталостью.       — Нас эвакуировали. Психический резонанс в группе был зафиксирован как потенциальный маяк. Наша база перенесена в это место.       — Что я… наделал?       — Земля только что потеряла Большой Адронный Коллайдер. И вместе с ним сто пятьдесят шесть учёных, инженеров, техников. Из них девятнадцать уникальных специалистов научштаба, изучавших хибаны на доказательном уровне.       Да он прикалывается. Просто хочет меня напугать до усрачки, чтобы я больше не смел выёбываться и ковыряться в запретных темах.       — Замком, я всё понял, честно. Это было не всерьёз, мы же просто так трепались… И я клянусь, что больше не буду! Только скажите, что вы так решили меня проучить!.. Прошу вас! Скажите, что это неправда!!!       Последние слова я почти орал срывающимся голосом, потеряв контроль. Орал, потому что понимал, что с таким выражением лица люди не шутят.       — Твоя догадка, Мёрфи, была ошибочной. Мы не были в CERN. Но Амацумара не знает, что такое “просто трепаться”. Для него любая мысль, сформированная в сознании цуруги и подхваченная другими — потенциальная утечка данных. А дальше просто срабатывает система избыточной угрозы.       Не-е-е-е, херня какая-то! Лажа! Не может такого быть… Замком молчит, так же смотрит в пространство неживыми тусклыми глазами.       — Нет… Нет, я не… Я же этот коллайдер даже на картинках не видел, просто прикалывался!       Только вот девчонка из Голландии видела. Коля Саенко план местности и чертежи помнил. Блядь…       — Шутки здесь запрещены, — отрезал замком Кински. — У нашего врага нет чувства юмора. Инструкции и правила пишутся не просто так. Теперь ты это знаешь точно. Ты заплатил за это знание очень, очень дорого.       Чернота… Сплошная, абсолютная… Нестерпимо яркая пылинка такого же абсолютного света. В мгновение раскрывается, раздирает на нуклоны… Живых людей…       Я сорвался к ближайшему углу и выблевал всё, досуха. Потом закричал, срывая голос, раздирая лёгкие, корчась в чудовищной агонии и мучительно умирая сто пятьдесят семь раз подряд. Когда я начал биться затылком о стену, замком Кински сгрёб меня, заломил руки за спину, кинул ничком на матрас и придавил сверху, навалившись всем телом, чтобы я не мог пошевелиться. Держал меня так, пока я не выбился из сил и не затих. Потом перевернул на спину, влил немного воды в рот.       — Говори.       Я икал, всхлипывал и задыхался.       — Меня надо казнить как предателя. По закону военного времени.       Замком вытащил из кармана платок, вытер мне лицо, высморкал, как маленького.       — Нет. Неверно. В тебя было много вложено. А теперь — бесконечно много.       — Тогда держать под седацией, как нестабильного, резать на куски и изучать.       — Твой хибан так не раскроется. Под седацией ты бесполезен, как кусок вчерашнего кагамита.       — А что тогда мне делать?! Как жить дальше, когда я убил… убил их всех?!.       — Нет! — Замком почти рявкнул, — Убивает тот, кто спускает курок. Здесь курок спускает Амацумара. Хочешь непременно выяснить, что виноват? Может я?.. Я, который забыл, что ты — всего-навсего восемнадцатилетний мальчишка. Я, который вдруг решил, что можно доверять вчерашнему школьнику только потому, что он умён? Твоя вина в том, что ты всего лишь безответственный болван. Моя вина — в недальновидности и что поддался… Ладно. Но те смерти — на совести врага. А твоя задача — сделать всё, чтобы достать этого врага и вырвать из его рук оружие. Потому что только у цуруги есть для этого средства.       — Но я просто… не-е-е могу-у-у!       — Всё ты сможешь. Ты только сейчас понял, что попал на настоящую войну. В первую минуту это тяжело, потом станет легче. А на войне проигрывают не тогда, когда ошибаются. Здесь проигрывают, когда перестают учиться на своих ошибках. Поэтому мы так тщательно собираем информацию — бесконечно дорого она нам обходится. Научштаб сейчас допрашивает под гипнозом всю группу, выбивая любые крупицы новых сведений, которые помогут понять механизм разведки и наведения Амацумары.       — А я?.. Когда меня?       — Тебя уже допрашивали. Я, как допустивший ошибку, тоже присутствовал. И задавал вопросы, какие мог задать только я, как знающий тебя относительно лучше штабских аналитиков.       — И что… решили?       — Мёрфи, ты меня плохо слушал? Завтра приступишь к тренировкам на своём новом треке.       Вдруг остывающая пустота перед глазами вновь вспыхнула белым жаром, превращая живые тела в нуклонные облачка…       — А-а-а-а-не-е-е-т! Дайте мне просто сдохнуть вместе с ними!!! Как можно продолжать дышать, жрать, спать — когда внутри тебя жутко умирают сотни людей?!       Я снова попытался обо что-то расколоть голову, чтобы прекратить эту адскую пытку чужими смертями. Замком отловил меня и примял к матрасу. Это продолжалось ещё часа два, потом меня начал накрывать ужас — изо всех углов ко мне тянулись обугленные руки, чёрные тени стояли вдоль стен… Сэм, ребята из колледжа, девочка с тенью щенка на руках, и безмолвные учёные, которых я обрёк на смерть ради собственной гордыни — вы только посмотрите на умницу цуруги, видели ли вы когда-нибудь такого сообразительного?!       — Не могу… не могу… как?!. — я трясся, стуча зубами, и жался спиной к замкому, который лежал сзади, прижимая меня к себе, не выпуская из рук.       — Ш-ш-ш… Придётся перетерпеть. К утру придёшь в себя. После твоего кагами ты неделю был на лошадиных дозах успокоительных, но сейчас нельзя… Ты нужен чистым для тренировок. Если будет сложно, медштаб подключит гипноз, что тоже нежелательно. Сам напортачил — сам справляйся.       Дальше я рыдал, пока не вырубился, изо всех сил вцепившись в руку замкома на своей груди.