Беги, Мёрфи!..

      — Двигай в малый тренировочный зал. Планшет можешь оставить, воду забери.       Значит, там бить будет. Логично. И удобно…       В зале замком натянул на руки тренерские “лапы”, встал в стойку.       — Мёрфи, мне показалось, у тебя накопились невысказанные претензии…       — Какие претензии? К кому?..       — К кому угодно. К Корпусу. К твоей нелёгкой судьбе. К Амацумаре. Ко мне. К себе в конце концов. Выскажись, Мёрфи. Даю тебе возможность сообщить всё, что угодно, адресно и обосновано. Приступай.       — И… Что я должен делать?       — Проще некуда — бьёшь кулаком в лапу и озвучиваешь вербально, что накипело. Вроде не сложно. Что ты на меня так смотришь, Мёрфи, будто я тебе предлагаю волновую функцию солитона нейтралино вывести…       — Я… Просто пока не могу представить. Свой кулак, — я сжал пальцы и поднял на уровень лица, — направленный куда-то в вашу сторону…       Замком пробормотал что-то, кажется на своём родном языке, а может, показалось.       — Это просто тренировка, Мёрфи. И не беспокойся, я не дам тебе попасть по незащищённым частям… Даже если специально захочешь.       — Хорошо, замком. То есть мне надо ударить вот сюда?       — Точно так.       — И сказать при этом, что выбешивает?       — Так.       — Я чувствую себя болваном. Ой, ну не делайте такое лицо, мол так и есть… Хотя, с чего бы вам считать иначе. Я и есть болван.       Я занёс руку и впечатал кулак в середину жёсткой кожаной лапы.       — Я полный придурок.       — Не. Слышу. — Отчеканил замком. — Что ты мямлишь, будто тебе конфетки не досталось! А с руками что?..       Сжав зубы до скрипа, я схрустнул кулак плотнее.       — Ненавижу себя! — горькая отравленная муть всколыхнулась ещё выше, лизнув сердце.       ...Бах!       Ладонь в лапе лишь слегка отшатнулась, приняв удар, будто поймала мячик. Замком даже не пошевелился. Но ничего не сказал.       — Ненавижу себя! — повторил я, уже громче, и ударил снова. В этот раз рука отдалась болью до локтя. — Потому что я... я здесь! А их нет!       Удар.       — Ненавижу грёбаного Амацумару!       Удар.       — Какого хера так много жертв?! Какого хера ТАК МНОГО!!!       Слёзы застилали взгляд, смешиваясь с потом. Я даже не целился, бил слепо, словно пытаясь продавить, пробить барьеры пространства/времени, добраться до бесчеловечных мразей, что маячили по ту сторону чёрного зеркала кагами.       Ещё удар.       — В чём смысл моих усилий?       — Почему ещё никого не спас, а?!       Бам!       — Чем, блядь, грёбаный Корпус, занимался восемнадцать лет?       — Сколько человек они уже спасли?!       — На кой хер у меня такой стрёмный хибан?       Град ударов.       — Почему снаружи не знает о цуруги? Сколько ещё мы там не знали?!       Кулаки горели. Суставы ныли. В горле першило, а дыхание стало по-звериному горячим.       — Это нечестно!       БАМ!       — Почему я?!       БАМ-БАМ!       — Я подохну, если больше не увижу неба! — заорал я, и голос сорвался в хриплый, детский визг. — Отпустите меня домой, блядь!       — Я не хочу вашу войну! Я не хочу ещё больше крови на руках…       — Лучше бы меня никогда не было!       Я бил задыхаясь, спотыкаясь, уже почти не разбирая слов. Просто выкрикивал обрывки:       — Ненавижу… Почему… Нахрена нам это всё…       Удары слабели. Ноги подкашивались. Лёгкие рвались на части спазмами.       — За что?! — прохрипел я почти без голоса, с последним, жалким плевком усилия в непробиваемую ладонь.       И замер, согнувшись пополам, давясь вываливающимися из меня остатками звуков. Все мускулы тряслись мелкой дрожью. Руки висели плетьми, суставы на пальцах опухли и горели.       Замком медленно опустил лапы.       — У тебя всё? — спросил он ровным голосом.       Я не смог ответить, только кивнул, вытирая лицо предплечьем.       Лапы с тугим стуком упали на скамью.       Я даже не заметил, как замком Кински оказался рядом. Меня плавно, без удара, подсекли под коленом, стальные пальцы сомкнулись на шее сзади, не сдавливая сильно, а полностью контролируя.       И в следующее мгновение я уже лежал мордой в пол, абсолютно беспомощный, придавленный к шершавому покрытию рукой за шею и коленом в копчик. Каким образом мои руки оказались пришпилены за запястья к лопаткам — я вообще не уследил. Я даже пикнуть не успел.       Голос замкома прозвучал прямо над ухом, обдавая кипятком малиновое ухо и ментолом — мокрый висок:       — Тридцать семь ударов. Ноль результата.       Он чуть сильнее придавил меня, заставив прочувствовать всю свою жалкую беспомощность.       — Примерно столько стоят все твои обидки. Ничего. И ничем, ни в одном месте, и никогда они тебе не помогут против силы, которая вдруг захочет тебя сломать. Тогда зачем ты таскаешь за собой всё это дерьмо, Мёрфи?       Он замолчал, а тишина после моих воплей и его тихого голоса давила на уши. Замком осторожно ослабил хватку, поднялся.       — Хватит уже долбиться головой об эту стену, ожидая, что она пожалеет тебя и станет мягкой подушечкой. Займись тем, что тебе точно поможет. Извлекай хибан — ведь именно этого боится Амацумара. И научись бить не для того, чтобы тебя жалели. Всё остальное — пустая трата времени.       Я отлип от пола, сел, ожидая, что замком таки подаст мне руку. Но он просто отвернулся и сделал пару шагов к двери, будто я стал ему абсолютно не интересен. Потом сказал вполоборота:       — Я не буду тебя жалеть. Жалость здесь — роскошь для безопасного мира. Этого мира больше нет.       Замком привалился широким плечом к дверному проёму, сложил руки в закатанных рукавах на груди, скрестил ноги — будто для сета “Шикарные мужчины в комбезах”. Смотрел, как я продолжаю сидеть, вытирая мокрый лоб и ёжик волос.       — Замком…       — Что, Мёрфи?       — Вы кажетесь мне по большей части честным человеком.       Он немного помолчал.       — Видимо, это был комплимент… И что я должен сделать, как честный человек?       Я проглотил слова “вы обязаны на мне жениться после всего, что со мной тут делаете”. Потому что всё куда серьёзнее.