Беги, Мёрфи!..

      Тело сработало рефлекторно — прыжок вверх, руки-ноги в стороны. Я обвился вокруг замкома, сжав коленями талию, закинув локти за плечи и спасая ладонями его затылок, чтобы он не ушибся о пол, когда мы оба грохнемся, гася мою скорость.        Но я зря боялся удара — замком смягчил падение виртуозным перекатом, а потом… Что было потом я уже не фиксировал, плотно влепившись в его губы.       Следующие минуты (хер его знает, сколько их прошло мимо) я не запомнил. Всё сознание сосредоточилось на ощущениях — торопливо-жадных касаниях губ, языка, тёплого дыхания.       Я, как подыхающий от обезвоживания, дорвался до живительной влаги, сунул голову по шею в студёную свежую воду, всасывал её в себя огромными глотками… И даже сам Амацумара лично не смог бы оторвать меня от этого занятия.       Мозги включались фрагментарно — сквозь сияющую волшебную дымку я начал отслеживать положение своего тела в пространстве.       Я.       На полу.       Колени и локти немного саднило от жёсткого покрытия.       Остальным телом я прижимал к полу замкома Кински…       …И так хорошо, как сейчас, мне не было ещё ни разу в жизни.       Сам замком подо мной не шевелился и совершенно не реагировал на мои телодвижения, будто я стихийное бедствие, которое нужно просто переждать. Он лежал, раскинув руки в стороны и только тёплое дыхание, которое я вбирал в себя, вздрагивая от счастья, показывало, что он жив и вполне здоров.        Ещё через пару минут большинство синапсов заработало нормально, и я начал понимать, что же я, придурок эдакий, вытворил… И меня прямо сейчас не волокли в изолятор за нападение на заместителя командира базы только потому, что я грёбаный актив номер один. Мне бы сейчас вскочить, извиниться и поклясться, что я больше так не буду… Но…       Я просто не мог.        Не мог…       Его губы были такими мягкими и тёплыми. К ним до одури приятно прижиматься, тереться — то слегка, на грани ощущения, то поплотнее, вдавливаясь почти до боли. Или накрывать их приоткрытым ртом и изучать, медленно скользя кончиком языка по их изящному рельефу, запоминая все трещинки… А потом отодвигаться и частыми нежными касаниями сцеловывать собственную прохладную слюну, пока она полностью не высохнет.       Мне дико хотелось застрять в этих мгновеньях навсегда, как в стазисе, и переживать то, что я сейчас чувствовал — всю оставшуюся нам вечность. Но реальность всё глубже упрямо вторгалась в меня, безжалостно пробивая даже новую прочную кожу, о которую гнули иглы медбро…       Наконец, я, собрав всю свою волю, отодвинулся и открыл глаза. Замком смотрел на меня каким-то новым, совершенно непонятным взглядом. Я был готов ко всему — от злости и презрения до брезгливой жалости… Но сейчас то, что замком Кински пытался сказать мне глазами, я опознать не мог.       — Всё, Мёрфи? Успокоился?..       — Нихрена нет! — голос сел, сорвавшись в обречённый хрип, и я снова прижался к его губам, добирая последние крохи счастья отчаянным поцелуем.       Тяжело вздохнув, я отодвинулся дальше, уперевшись вытянутыми руками в пол с обеих сторон от его головы. Странно было смотреть на него сверху. Ведь сверху всегда был он. Следил и контролировал меня с высоты своего командирского роста. А сейчас он лежал на спине, и даже не пытался помешать мне делать с ним всё, что захочу.       — Зачем?       Вот вы вопросы задаёте, замком… Будто я сейчас был способен выстраивать сложные причинно-следственные связи.       — Н-не знаю… — выдавил я, позорно заикаясь. Но ухватил себя, труса эдакого, за шкирку, мысленно встряхнул и продолжил:       — Да хер пойми… Не выдержал. Наверное, хотел, чтобы меня отпустило. Типа, если прорвёт, то станет легче. И это наваждение… снизит градус… Хоть немного…  Только вот легче всё равно не стало. Потому что пришло осознание — по-настоящему я хотел, чтобы он мне не позволил. Не допустил бы. Применил свои грёбаные приёмы самозащиты, скрутил руки, ткнул мордой в пол и приказал даже не думать в этом направлении…        Я помолчал и вдруг шмыгнул носом. Какого хрена я такой слабак, чмошник? Ничего не меняется.       — И как, стоило оно того? — спросил замком, чуть сощурив глаза. Видимо, это должно было внести оттенок осуждения, но внесло только ещё один приступ смятения божественно прекрасными ресницами, которые сейчас были так близко, близко…       — Ч… чего стоило? — спросил я, исключительно для того, чтобы не молчать, как пришибленный.       — Например, доверия между нами… — сказал он так серьёзно, что загривок окатило ледяным, но через мгновение я понял, что всё хорошо. Осторожно наклонившись, я прошептал ему на ухо:       — Разве не это — наивысшая степень доверия? С моей стороны — уж точно…        — А как же мои чувства, Шон? — ответил замком так же тихо. Чтобы не смотреть в обвиняющие глаза, я уткнулся лбом в его ключицу и буркнул:       — Ну, вы тоже особо моими чувствами не интересовались, когда пускали заряд за зарядом в спину. Надеюсь, вам сейчас не было так противно и больно, как мне тогда… Ну давайте, расскажите, что это другое!       Внезапно накатившая обида ударила по щекам — я отпрянул, раздувая ноздри.        — Это и есть другое, Мёрфи, — подтвердил замком, чуть сдвинув брови для убедительности. От его складочки на переносице я чуть снова не сорвался влепиться в неё губами, разглаживая эту милую грустинку языком. Да чтоб вас, замком!..       — Нихрена это не другое, — зло процедил я чисто из упрямства… Но мозг вдруг ухватился за эти слова, сдвинув кирпичик логики — и меня буквально завалило озарением.        — Нихрена это не другое, замком Кински! — повторил я совсем иным тоном. — Здесь у всех одна задача — мотивация и результат. Вы говорили, что используете всё, что работает. Почему тогда вы упорно игнорируете этот рычаг?.. Знаете ведь прекрасно, насколько сильно я… ну…       Всё же не хватило мне решимости произнести это вслух. Ну и похуй, будто и так не ясно…       — Это неэтично.       Давайте, замком, ещё губы вот так чопорно подожмите, чтобы у меня совсем крышу снесло.       — Да что вы говорите! Стрелять в человека электрошокером почти до смерти — тоже не совсем этично. Или другие методы выбивания из меня хибана, которые стояли в очереди, на случай, если бы шокер не сработал. Я-то, слава яйцам, подробностей не знаю и даже не хочу… А вы вспомните про них и про этику.       — Я тебя понял, — произнёс замком как можно нейтральнее.       — Серьёзно? Тогда скажите, что этичнее — боль, ужас, унижение или… простая человеческая близость?       Замком Кински молча смотрел на меня — да что у него за блеск в глазах, понять не могу?       Я поднёс ладонь к его лицу, аккуратно убрал тонкий лучик светлой прядки со лба.       — А у вас самого, замком, что вызывает меньшее отвращение — пытки или поцелуи?       Он едва слышно хмыкнул, мазнув по моим губам тёплым дыханием, но продолжил молчать.       — Знаете, как я преодолел тот самый биологический предел? Уж точно не размышляя о судьбе человечества и не сбегая от наказания. Ваш голос у меня внутри. И глаза — когда вы говорили мне, что верите в меня и… и…        Язык отказывался слушаться, слишком многое я сейчас хотел выплеснуть из себя, чтобы моя хлипкая, еле живая надежда окрепла и смогла противостоять бесчеловечной логике Корпуса.       — Я понимаю, что вы не испытываете ко мне того же. Для вас я просто работа, которая должна быть сделана в любом случае. И если это может подействовать — я готов. Какая к Амацумаре этика?! У вас есть такой простой и охеренно продуктивный способ влияния на мою мотивацию — так почему все делают вид, что это недопустимо? Не буду притворяться, что сам я перехожу эту черту ради спасения планеты. У меня свои эгоистичные причины. Просто я… — в носу предательски засвербило, пришлось сжать яйца в кулак и продолжить. — Просто я, перед тем как подохну, хочу почувствовать, что значит быть с тем, от кого у меня сносит башку… Но в итоге выигрывают все. Пусть это будет ответом на ваш вопрос “зачем”. Как вам такое, замком Кински?        Пока я выталкивал из себя эти неудобные слова, устал так, что руки еле держали. А замком слегка шевельнул уголками губ, что, по-видимому, означало улыбку.       — Годится… — ответил он и в следующее мгновение мир поменял полярность…       …Я встретился лопатками с полом, разложенный умелым телом замкома Кински ловко и безболезненно, как лабораторная лягуха — запястья, захваченные кулаками-наручниками оказались  пришпилены где-то над головой, лодыжки надёжно прижаты к покрытию тяжёлыми коленями. Я только и успел, что рот в ахере приоткрыть… Внутрь тут же проскользнул горячий язык замкома.       Этот поцелуй мне даже не с чем было сравнить. Ни с первыми неумелыми, но такими жадными чувственными попытками, ни с энергичной и напористой манерой Тошибы. Наверное, именно так целуются взрослые и опытные — без лихорадочной спешки, смакуя каждое движение языка, зная всё об удовольствии, которое могут доставить касания губ.        Стоит ли говорить, что меня тут же вынесло острым наслаждением куда-то на небо, сквозь толщи гранита,, прямиком к блистающему вселенским великолепием гало. Все каналы восприятия шкалили так, что мозг отключился окончательно, путая тёплое с мягким и яркое с вкусным. Из происходящего я запомнил только умелый язык, неспешно и уверенно хозяйничающий у меня во рту… оглушающий грохот пульса… и удары другого сердца, что билось снаружи мне под рёбра, отдавая мощными ударами в лёгкие. Навалившееся на меня удовольствие было настолько огромным и внезапным, что организм, видимо, воспринял его как угрозу жизни. Не помня себя, я что-то мычал, а потом обмяк, проваливаясь в сияющую бесконечность…       Замком разорвал поцелуй, я судорожно вдохнул и всплыл на поверхность реальности, снова начиная ощущать своё тело.       — Ах-х-х… Вы чё творите, замком, я ж чуть не отъехал…       Он едва заметно усмехнулся, улыбаясь глазами:       — Борщ? — произнёс он забавное Колино слово, означающее избыточность. — Учту, Шон. Достаточно на сегодня?       — Ну уж нет… — прошипел я и сам потянулся за продолжением, поймал его губы, чтобы вернуться в тёплое-мягкое-яркое-вкусное…       На этот раз я всё чувствовал, понимал и запоминал, а не просто валялся в позе охуевания. Я даже попытался проявить инициативу — и мне позволили. Но мы не боролись за доминирование и не выясняли, кто главный, как это часто бывает у двух парней. И это мне дико нравилось — можно неспешно изучать друг друга, кайфуя от каждого выдоха и касания, а если вдруг полыхнёт — меня поймут и поддержат в этом порыве страсти.        Ещё никто не обращался со мной так понимающе, реагируя на каждое движение и эмоцию. Лишь один раз я испытывал нечто подобное, но не в телесном смысле. Меня страшно бесило, когда на рождественском школьном балу нас заставляли танцевать всякие классические вальсы, как того требовали недавние нововведения. Все одноклассницы были как брёвна — неповоротливые, неловкие и вечно попадали по косточке на щиколотке, как специально. Однажды меня спасла наша историчка — пригласила на танец замученного пацана. Вот тогда я понял, что такое умелый, тонко чувствующий партнёр…       Вот, и замком Кински был идеальным партнёром — мне было бы с ним охуенно, даже если б я не упарывался по нему до безумия. Но это ёбаное комбо… Если наслаждение и бывает слишком сильным — это как раз тот самый блядский случай.        Его язык замешивал в моём рту из нашей слюны волшебное любовное зелье, и оно пропитывало меня насквозь, пузыря кровь и поднимая кожу бесконечными мурашками.       Только моя вынужденная неподвижность страшно напрягала тем, что не давала вывалить, выпустить на замкома весь зверинец моих диких эмоций. Я бился, как припадочный, под ним, пытаясь вырваться, обвиться вокруг него, стискивать, мять, гладить влажную горячую кожу, чувствуя под ней камни мускулов… Прижиматься к вожделенному телу, тереться зудящим членом, пока не наступил облегчение…       Только замком ничего такого не допускал, хотя у себя во рту позволял вытворять всё, что предлагала моя разбушевавшаяся фантазия.       Через некоторое (восхитительное и благословенное) время острое возбуждение начало подтаивать в негу и сладкую истому… Его губы касались моих медленно, с какой-то пугающей нежностью. Без напора, без языка — просто тёплые, бережные прикосновения, от которых в груди ныло и тянуло (вдруг это последний раз и больше никогда… никогда…) Прижавшись напоследок к моим губам подольше, замком коротко вздохнул и отодвинулся.       — И что дальше, Мёрфи?       …Дальше… А что, можно дальше?!       — Типа к вам пойдём или в хламовню?.. — простонал я дрожащим голоском.       — Совсем охренел? Приди в себя.       — Бля… Всё-всё, простите, замком, я что-то размечтался.        — Можешь считать, что о внеуставной ситуации все службы уже извещены. Будь готов к тому, что военштаб примет меры, которые тебе не понравятся.       — Да ладно вам, что они с нами сделают-то…       Замком, убедившись, что я в адеквате и моя подрывающая устои Корпуса активность находится под контролем, ослабил хватку и перекатился с меня на спину, расположившись рядом.       — Ты, очевидно, не осознаёшь, насколько косная и инертная система нас использует. Можно призывать здравый смысл сколько угодно, но…       Я одним рывком вскочил на ноги.       — Тогда идёмте, замком, чего время терять… — решительно сказал я, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться.       — Куда? Просить благословения?..       В моём воспалённом последними событиями воображении тут же возникла сцена ( очевидно, почерпнутая из исторических сериек, которые смотрела по голо женская половина нашей семьи), где мы с замкомом Кински, держась за руки, стоим на коленях перед чёрным “полковником”, то есть генералом и ждём его “благословляю вас, дети мои, ебитесь с миром во славу человечества…”       — Ну нет!.. — прорычал я в ужасе, заставив замкома отшатнуться. — Идём на трек. Не будем дожидаться, пока чопорные вояки будут через губу разглядывать на экранах наблюдения наши акробатические этюды. Нужно раздобыть козыри быстрее, чем у них сработает тревога секс-опасности.       Замком сел, всё ещё игнорируя мою руку.       — И как ты намерен “добыть козыри”, Мёрфи?       — Вызывайте технарей и яйцеголовых. А я пойду надену риг. Будет им грёбаный сверхзвук.       Замком Кински мгновенно подобрался, сделав лицо непроницаемым. Но глаза его выдавали…       — Мёрфи, никто не требует немедленного результата. Ни к чему так форсировать. Если ты не….       Я наклонился, чтобы смотреть прямо ему в лицо.       — Замком, самое умное, что мы можем сделать — идти на разборки к вашему начальству с железными доказательствами эффективности этой новой мотивации. Иначе мы можем даже не дойти до полевых испытаний — нам тупо запретят. Так ведь?       Замком напряжённо думал, глядя на меня снизу вверх, и даже не шелохнулся. Но я отчётливо чувствовал, что где-то внутри он согласно кивал. Поэтому, я продолжил:       — Если сейчас, пока они там охуевают, я покажу явный прогресс — ничего они нам не сделают, как я только что и сказал.       — А если нет, Мёрфи? Ты ведь понимаешь, что твой мозг сейчас атакован чудовищным выбросом гормонов. Насколько здраво ты мыслишь? Ты можешь сильно переоценивать свои возможности.        — Ну тогда я так им и скажу. Типа, хотел попробовать, проебался, был не прав, тащите электрошокер… Поклянусь, что вас заставил против вашей воли — на камерах всё зафиксировано… Но я знаю, что всё получится, — я вновь протянул ему руку, и на этот раз он сжал мою ладонь, будто скрепляя договор. — Так что поднимайтесь, замком Кински, и покажите этим дохуя важным мудакам, насколько эффективней вы можете меня использовать.       Он наморщил нос, пряча усмешку:       — Ты ужасен, Мёрфи.       А я, помогая ему подняться с пола, самодовольно вскидывал воображаемые кулаки в победном жесте — я не только самый быстрый и умный цуруги, но и самый везучий. Потому что замком Кински никому не даёт. Только мне, Шону Патрику Мёрфи.