Непримиримые берега

Отлично. Продолжаем с того самого момента, когда Леголас растворяется среди скал, а Арагорн остается один.

Глава 3: Горечь лекарства Нести. Он сказал — «придется нести». Эта мысль жгла унизительней, чем расходящиеся швы раны. Я стоял, опираясь на меч, вонзив его клинок в сырую землю, и смотрел, как его силуэт сливается с утренним туманом. Словно он и был частью этого проклятого, прекрасного пейзажа — неуловимый, вечный. Боль в боку нарастала, пульсируя в такт сердцебиению, и я знал, что он был прав в главном: до залов исцеления я не дойду. Но позволить себе рухнуть здесь, на этой земле, которую он, несомненно, считал своей? Невозможно. Сжав зубы, я выдернул меч из земли и сделал первый шаг, затем второй. Каждый — через боль. Я выбрал не прямую тропу назад, а более долгий путь вдоль реки, под сенью старых ив, где было меньше глаз. Унижение должно было быть частным. Солнце уже поднялось над гребнями гор, когда я, наконец, увидел белые арки Имладриса. В глазах стоял туман, а в ушах — звон. Я продирался сквозь заросли папоротника у задних стен, когда голос прозвучал прямо надо мной, с низкой ветви кедра: — Смертные всегда выбирают самый трудный путь. Из гордости. Я вздрогнул так, что боль рванула по всему телу, и едва удержался на ногах. Леголас сидел на суку, свесив одну ногу, и смотрел на меня сверху вниз с невозмутимым видом хищной птицы. На его коленях лежала горсть каких-то мелких, темных ягод. Казалось, он ждал. — Слежка — это эльфийское понятие о чести? — выдохнул я, пытаясь выпрямиться и тут же согнувшись от спазма. Он бесшумно спрыгнул, приземлившись в двух шагах от меня. В его движениях не было ни единого признака усталости после боя. Он подошел ближе, и его глаза, сузившись, прошлись по моему лицу, по каплям пота на висках, по неестественной бледности кожи. — Наблюдение. За упрямым ослом, который вот-вот упадет в реку и утонет. Это испортило бы воду. — Он протянул руку с ягодами. — Ешь. Это не отравит. Они притупляют боль. Я посмотрел на темные ягоды на его ладони, на длинные, изящные пальцы, чистые, несмотря на только что закончившуюся битву. И снова — этот абсурдный контраст. Оскорбления и… забота? Игра? — Я не нуждаюсь в твоих лесных снадобьях, — пробормотал я, но голос предательски дрогнул. — Нуждаешься, — возразил он просто, и в его тоне не было места спору. Это был факт, такой же неоспоримый, как восход солнца. — Иначе ты потеряешь сознание у самых дверей, и слухи о том, как наследник Исильдура пал без единого удавра врага, разнесутся быстрее вороньей стаи. Ты хочешь этого? Увековечить свою слабость? Он ударил точно в цель. В самое больное место. В мою вечную борьбу с тенью предков. Я молча, с ненавистью глядя ему в глаза, взял ягоды с его ладони. Наши пальцы не коснулись. Он не позволил. Я швырнул их в рот. Они были горькими, терпкими, с послевкусием мха и коры. — Отвратительно, — прошипел я, чувствуя, как по жилам медленно разливается странное тепло, притупляя остроту боли. — Как и твое упрямство, — парировал он, но в его глазах мелькнуло что-то вроде… удовлетворения? Он кивнул в сторону тропы. — Идем. Медленно. Мы пошли. Он шел рядом, не предлагая поддержки, но его присутствие было осязаемо, как щит с одной стороны. Молчание между нами было густым, напряженным, но уже иным. В нем не было чистой ненависти. Было что-то неудобное, нерасшифрованное, как неразгаданный рунический знак. Когда мы достигли малых ворот, он внезапно остановился, преградив мне путь. Он стоял так близко, что я снова чувствовал его запах — теперь смешанный с горьким ароматом ягод. — В целительных палатах будут вопросы, — тихо сказал он. — О том, кто позволил тебе сорвать швы. Я уставился на него, не понимая. — Я скажу, что это была моя вина, — продолжил Леголас. Его лицо было серьезным. — Что я потребовал сопровождать меня, оценить обстановку в долине. И что ты, как верный союзник, не мог отказать. Я остолбенел. Он… брал вину на себя? Защищал мою гордость? Это был такой неожиданный поворот, что у меня не нашлось слов. — Зачем? — наконец вырвалось у меня. — Чтобы потом иметь надо мной власть? Держать этот долг над моей головой? Он медленно покачал головой, и в его синих глазах, впервые за все наше знакомство, я увидел не холод и не насмешку, а усталую, древнюю печаль. Печаль того, кто слишком многое видел. — Нет, Арагорн, — произнес он мое имя так, будто впервые действительно обращался ко мне, а не к титулу или наследию. — Потому что сегодня утром я увидел не только упрямого осла. Я увидел воина, который бросает камень, чтобы отвлечь врага, вместо того чтобы искать славу в метком выстреле. Иногда… самая верная стратегия кажется со стороны глупостью. Пока не увидишь ее результат. Он отвернулся, словно сожалея о сказанной откровенности. — Теперь иди. И постарайся не умирать. Мне еще нужно выиграть наш спор. — И, бросив через плечо последнюю фразу, он снова начал уходить. — А с мертвыми не спорят. На этот раз он ушел насовсем. Я стоял, прислонившись к холодному мрамору косяка, с горечью ягод на языке и с новым, еще более мучительным хаосом внутри. Он увидел. Понял. И, что самое необъяснимое, прикрыл меня. Боль от раны отступала, сменяясь иной, куда более глубокой и тревожной. Враг, который начинал понимать тебя, был опаснее любого слепого ненавистника. А что, если этот враг, с его ледяным взглядом и язвительным языком, вдруг стал единственным, кто увидел в тебе не символ, не легенду, а просто человека, который тоже может ошибаться и истекать кровью? Я оттолкнулся от стены и шагнул в тень коридора, понимая одну простую и ужасную вещь: граница между ненавистью и чем-то иным только что была стерта. И я не знал, на чьей территории нахожусь теперь.