Непримиримые берега

Глава 9: Каменная утроба Решиться спуститься в Морию было одно. Войти в неё — совсем другое. Воздух у входа был неподвижным, тяжёлым и пахнул пылью веков, сыростью и чем-то ещё — тлением, что просочилось из самых глубин. Западные врата, когда их наконец открыли, были не вратами, а пастью. Чёрной, холодной, безмолвной. Леголас застыл на пороге, его обычно бесстрастное лицо исказила неподдельная гримаса отвращения и… страха. Не страха орков или тьмы, а страха существа Леса перед каменной, мёртвой гробницей. Его рука непроизвольно потянулась к луку. — Эльфы не должны были ступать в эти залы, — прошептал он, и его голос, обычно звонкий, звучал приглушённо, подавленно тяжестью камня. — Здесь не поют деревья. Здесь не дышит земля. Здесь только… память о падении. Я шагнул вперёд, в темноту, и обернулся к нему, заслоняя собой чёрный провал. — Идёшь? — спросил я просто. Не «ты справишься?», не «не бойся». Просто — идёшь? Наш взгляд встретился в полумраке. В его глазах бушевала борьба. Древний ужас его народа перед этим местом против… чего-то другого. Он посмотрел на меня, стоящего в самой пасти Мории, и что-то дрогнуло. Его пальцы разжали тетиву. Он сделал шаг. Не вперёд, а ко мне. Он встал рядом, плечом к моему плечу, и его тело, обычно такое лёгкое, казалось, несло теперь невыносимую тяжесть. — Я иду, — сказал он, и это было обещание скорее мне, чем самому себе. Мы двинулись вперёд. Мория поглощала нас. Свет Гэндальфового посоха был лишь жалкой жемчужиной в океане чернильной тьмы. Наши шаги гулко отдавались в пустоте, и каждый звук казался кощунством. Леголас шёл рядом, но он был не здесь. Его дух, казалось, сжался в комок, его взгляд скользил по угрюмым сводам, по выщербленным колоннам с ненавистью и скорбью. Он не разговаривал. Он просто шёл, и его молчание было громче любого крика. Именно в этой давящей тишине появилось оно. Сначала — как чувство. Мурашки по спине. Затем — лёгкий, едва уловимый звук, будто кто-то волочит камень по камню далеко впереди. Леголас замер, его рука взметнулась в предупреждающем жесте. Он был настороже, как дикий олень, уловивший запах волка. — Гэндальф, — его голос прозвучал резко, нарушая заговорённую тишину. Маг остановился. Все замерли. И тогда мы услышали. Глухой, размеренный туп-туп-туп, приближающийся из чёрного тоннеля справа. И дыхание. Мокрое, хриплое, множественное. — Орки, — прошепелявил Гимли, и в его голосе была не только ненависть, но и ужас. Их было много. Очень много. Гэндальф закричал, чтобы мы бежали вперёд, к Залу Мазарбул. Бежать в этой тьме по незнакомым залам было безумием. Мы неслись, спотыкаясь о груды костей и камней, а звуки погони — визгливые крики, лязг оружия — нарастали сзади, отражаясь от стен, сливаясь в жуткую симфонию. Именно тогда, когда мы ворвались в обширный, чудовищных размеров зал, Леголас отстал. Не потому что замедлил. Потому что развернулся. Он встал на небольшом возвышении у входа в зал, лёг как тень за обломком колонны, и его лук запел. Свист-тук. Свист-тук. Его стрелы находили цели в полумраке с ужасающей, безмолвной точностью. Каждый выстрел — заглушённый хрип, падающее тело. Он прикрывал наш отход, покупая нам секунды. — Леголас! — крикнул я, уже на середине зала, оборачиваясь. — Вперёд! Он не ответил. Он перезаряжал. Я увидел, как из бокового прохода высыпала новая группа орков, и они заметили его. Он выпустил ещё две стрелы, сразив передних, но их было слишком много. Они рванули к нему. Я не думал. Я побежал. Назад. Через весь зал, мимо удивлённого Боромира, мимо кричащего что-то Гэндальфа. — Арагорн, нет! — услышал я, но это было где-то далеко. Я врезался в группу орков, настигающих Леголаса, с рёвом, в котором была вся моя ярость, весь мой страх. Андúрил сверкнул в слабом свете, описывая смертельные дуги. Я рубил, толкал, отбрасывал, создавая вокруг него пространство. — Дурак! — крикнул он, выпуская стрелу почти мне в ухо, чтобы снять орка за моей спиной. Его лицо было искажено не страхом, а бешенством. — Я справлюсь! — Заткнись и беги! — рявкнул я, оттесняя его к центру зала. Мы отступали спиной к спине, как в той первой стычке в долине, но теперь всё было в тысячу раз серьёзнее. Его стрелы кончались. Мой мечь встречал сталь. И в этот момент, из главного входа в зал, донёсся новый звук. Не визг орков. Глухой, рокочущий БУМ. И ещё. И ещё. Что-то невероятно огромное приближалось. — Балрог, — с леденящим душу ужасом прошептал Гэндальф где-то впереди. — Бегите, глупцы! Леголас, наконец, дрогнул. Древний ужас его народа перед этим созданием тени наложился на непосредственную смертельную угрозу. На мгновение он застыл. Один из орков, проскочив под моей защитой, занёс над ним кривой клинок. Время замедлилось. Я увидел широкие глаза Леголаса, отражённый блеск стали. Я не успевал. Но моё тело среагировало само. Я бросился вперёд, не для удара, а как щит. Я толкнул его в сторону, на груду обломков, приняв удар на себя. Клинок скользнул по моей пластинчатой броне на плече, со скрежетом сорвав ремни и впившись в мясо под ней. Боль была ослепительной, белой и жгучей. Я рухнул на колено. — АРАГОРН! — Его крик был не эльфийским, не холодным. Он был содранным с живого, человеческим воплем отчаяния. И тогда что-то в нём сломалось. Не в сторону страха. В сторону ярости. Белой, чистой, безрассудной ярости. Он вскочил, выхватил из ножен длинный эльфийский кинжал и бросился на орка, который наносил удар. Не с изящностью лучника, а с первобытной жестокостью. Он вонзил клинок в горло твари, повалил её, вырвал кинжал и снова всадил, не обращая внимания на брызги чёрной крови, заливавшей ему руки и лицо. Он вытащил меня, почти подняв на ноги силой одной паники, и мы бросились бежать через зал, к узкому мосту, где уже маячили фигуры остальных. Его рука вокруг моей талии была стальной, его дыхание рвалось из груди рыданиями, которые он не давал вырваться наруху. Мы перебежали мост Казад-Дум последними. Я чувствовал жар Балрога за спиной, слышал его рёв и голос Гэндальфа: «Нельзя пройти!». Леголас почти втолкнул меня в узкий проход за мостом, и мы покатились по каменному склону, сбиваясь с ног, в кромешную тьму, где нас ждали только падение и надежда. Когда мы наконец остановились в какой-то боковой пещерке, вдали от рёва битвы и огня, первым, что я ощутил, были не свои раны. Это были его руки. Они метались по мне, по лицу, по плечу, по груди, пытаясь в темноте нащупать повреждения. — Где? Насколько глубоко? Говори! — его голос дрожал, в нём не осталось ничего, кроме чистого, неконтролируемого ужаса. — Плечо, — прошипел я. — Не смертельно. Леголас, успокойся. Но он не успокаивался. Его пальцы нашли рану, разорвали ткань моей рубахи, чтобы нащупать её. Он сорвал с себя пояс, стал что-то бормотать на синдарине — быстрые, отрывистые слова, заклинания или проклятия. Он туго перетянул мне плечо, его движения были резкими, но при этом невероятно аккуратными. — Ты… ты бросился под клинок, — выдохнул он, и это прозвучало как обвинение. Его лицо, испачканное копотью и чёрной кровью, было так близко. В расширенных зрачках отражался слабый свет моих, наверное, диких глаз. — Зачем? Я бы справился! — Не смог бы, — просто сказал я. — И не спросил бы. Так же, как и ты не спросил, когда тянул меня из-под обвала. Он замер. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мои губы. В темноте я чувствовал, как бьётся его сердце — бешено, как у загнанного зверя. В нём не осталось ни принца, ни эльфа. Был только кто-то напуганный до смерти и яростно благодарный. — Не делай так больше, — прошептал он, и его голос снова сорвался. — Не смей. Если ты умрёшь из-за меня… я… я… Он не договорил. Вместо слов он нашёл мои губы в темноте. Этот поцелуй не имел ничего общего с предыдущими. Он был отчаянным, солёным от слёз или пота, дрожащим. В нём была вся накопленная за день в Мории скорбь, весь страх, вся ярость. Он целовал меня, как тонущий целует воздух. Его руки вцепились в мои волосы, прижимая к себе, как будто пытаясь вдохнуть в меня свою жизнь, убедиться, что я живой, целый. Я отвечал с той же силой, прижимая его к себе здоровой рукой, чувствуя, как он дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Мы целовались в каменной гробнице, под аккомпанемент далёких обвалов и затихающих криков, и это было самым живым, самым настоящим моментом за все эти ужасные часы. Когда мы наконец разъединились, он прижался лбом к моему, его дыхание по-прежнему было неровным. — Мы живы, — прошептал я. — Пока что, — он выдохнул. И добавил, уже почти собравшись: — Но если ты ещё раз бросишься под удар ради меня… я привяжу тебя к себе и буду везти как тюк. Я слабо усмехнулся, и он ответил тем же — содроганием в темноте. Мы сидели так, прижавшись друг к другу, пока в конце туннеля не появился слабый свет и голос Боромира, звавший нас. Балрог пал. Гэндальф тоже. Но мы были живы. И что-то между нами, после этой тьмы и этой жертвы, уже нельзя было назвать просто влечением или даже привязанностью. Это стало клятвой, высеченной в камне и крови. Опасной. Безоговорочной. И когда мы вышли на свет дня у врат Мории, и солнце ударило нам в лицо, я поймал его взгляд. В его глазах, помимо горя по Гэндальфу, была твёрдая решимость. И благодарность. И обещание. Война за Кольцо продолжалась. Но началась другая, тихая война — за то, чтобы уберечь друг друга. И я знал, что для неё мы не пожалеем ничего.