Непримиримые берега

--- Глава 10: Тень в Золотом Лесу Лотлориэн встретил нас не лесом, а сном. Воздух дрожал золотой пыльцой, свет фильтровался сквозь листву-мальян, а время текло иначе — медленно, медово, обволакивающе. После ужаса Мории это было похоже на попадание в рай. Но для меня этот рай стал клеткой. Леголас… изменился. Вернее, он вернулся в свою стихию. В Мории он был натянутой струной, сжатым кулаком, моим. Здесь он расправил плечи. Его походка стала ещё более бесшумной и грациозной, его лицо, очищенное от копоти и крови, светилось внутренним миром, который был мне недоступен. Он дышал этим лесом, и лес дышал им в ответ. Он говорил с эльфами Караса Галадона на том варианте синдарина, который был слишком древним и певучим для моего уха. Он смеялся — тихо, эльфийски, — слушая что-то, сказанное одним из стражей. И я наблюдал. Я стоял в стороне, как тёмное, неуклюжее пятно среди этой сияющей грации, и наблюдал. Моя рана на плече горела под чистыми повязками леди Галадриэль, но эта боль была ничто по сравнению с новым, грызущим чувством в груди. Отчуждение. Он был дома. А я — чужак. Снова. Особенно невыносимо было видеть его с Халдиром, эльфом-пограничником, что вёл нас вглубь леса. Халдир был высок, строен, с лицом, высеченным из того же одухотворённого мрамора, что и все они. И он смотрел на Леголаса не как на союзника-чужака, а как на сородича. Их разговоры были полны намёков на общие места, знакомые имена, шутки, понятные только им двоим. Халдир касался его плеча, указывая путь. Леголас отвечал лёгкой улыбкой, которая не достигала глаз, когда они были на мне, но всё же… Он позволял. Он был среди своих. Однажды вечером, когда мы расположились на флете высоко над землёй, я не выдержал. Леголас стоял у перил, беседуя с Халдиром о каких-то северных тропах. Их силуэты на фоне заката казались частью одного целого — два изящных, бессмертных создания против багрового неба. Я подошёл, делая шаги нарочито тяжёлыми, чтобы нарушить их бесшумную гармонию. Халдир умолк, его проницательный взгляд скользнул по мне, оценивающе и немного свысока. — Наследник Исильдура, — кивнул он вежливо, но холодно. — Надеюсь, наши земли дают тебе покой. — Покой — это роскошь, которой у меня нет, — ответил я, глядя не на него, а на Леголаса. — Мы здесь ненадолго. Леголас встретил мой взгляд. В его глазах я прочёл понимание и… лёгкое раздражение. Он уловил мой тон. — Халдир рассказывает о тревожных знаках на северных границах, — сказал Леголас, его голос был нейтрален, дипломатичен. — Орки становятся смелее. — Удивительно, — проворчал я, не в силах сдержаться. — А я думал, здесь ничто не нарушает покой. Наступила неловкая пауза. Халдир поднял тонкую бровь. — Я оставлю вас, — сказал он, и его взгляд скользнул между нами, задерживаясь на Леголасе чуть дольше, чем необходимо. В нём было что-то… понимающее. Почти сочувственное. С ним сложно, да? — словно говорил этот взгляд. — Мы, эльфы, понимаем друг друга без слов. Когда он исчез в сумерках, Леголас повернулся ко мне, скрестив руки на груди. — В чём дело, Арагорн? — спросил он тихо. В его голосе не было прежней нежности из темницы Мории. Была усталость. — В чём дело? — я фыркнул, отворачиваясь. — Ни в чём. Наслаждайся обществом своих. Не буду мешать. Он схватил меня за руку выше локтя, резко развернув к себе. Его пальцы впились в мышцу. — Хватит, — прошипел он. Его глаза вспыхнули. Не льдом, а настоящим огнём. — Хватит этого… этого человеческого кипения! Ты видишь призраков там, где их нет! Халдир — воин и проводник. Не более. — Он смотрит на тебя, как на давно потерянную реликвию, которую наконец вернули в музей, — выпалил я, и ревность, чёрная и уродливая, вырвалась наружу. — И ты… ты расслабляешься с ним. Ты улыбаешься ему так, как не улыбался мне с тех пор, как мы ступили сюда. Леголас отшатнулся, будто я ударил его. Его лицо побледнело. Он выпустил мою руку. — Ты не понимаешь, — сказал он, и его голос дрогнул. В нём слышалась не только обида, но и глубокая, эльфийская скорбь. — Ты не понимаешь, что значит быть здесь! После Мории, после тьмы… Это как вынырнуть из удушливого дыма и впервые глотнуть чистого воздуха. Да, я расслабляюсь! Это мой последний шанс почувствовать… дом. Прежде чем мы пойдём навстречу тьме, из которой, возможно, не вернёмся. Его слова обожгли меня стыдом. Но ревность — ядовитое растение — уже пустила корни. — И этот «дом» включает в себя улыбки прекрасным эльфам-пограничникам, — не унимался я, ненавидя себя, но не в силах остановиться. Он смотрел на меня несколько секунд, и в его глазах что-то угасло. Любовь? Нет, она была ещё там, глубоко. Но доверие. Оно дало трещину. — Я думал, ты сильнее этого, — прошептал он с горьким разочарованием. — Я думал, ты видишь меня, а не просто призрак всех эльфов, что когда-либо смотрели на тебя свысока. Халдир для меня — ничто. Ты… — он замолчал, сжав губы. — А знаешь что? Объяснять бесполезно. Если ты хочешь киснуть здесь в своём подозрении — пожалуйста. У меня есть долг перед Владычицей. И перед Братством. Он развернулся и ушёл. Бесшумно, как всегда. Но на этот раз его уход оставил во мне не тоску, а ледяную пустоту. Последующие дни были пыткой вежливости. Мы говорили только по необходимости. Он был безупречен и далёк. Я — угрюм и замкнут. Фродо украдкой поглядывал на нас. Боромир хмурился. Даже Гимли, обычно не обращавший внимания на «эльфийские штучки», заметил разлад. Всё изменилось в ночь нашей прощальной аудиенции у Галадриэль. Она говорила с каждым из нас наедине, в саду, купающемся в лунном свете. Когда пришла моя очередь, её пронзительный, всевидящий взгляд обжёг меня. — Ты позволяешь тени из прошлого заслонять свет настоящего, сын Араторна, — сказала она, и её голос звучал прямо в сознании. — Ты видишь в нём всех эльфов, что сомневались в тебе. Но он сомневался лишь для того, чтобы потом поверить сильнее любого. Он отдал тебе свою настороженность, свою неприязнь, а затем… своё доверие. А ты теперь ранишь его человеческой слабостью, что зовётся ревностью. Разве он не заслужил большего? Я стоял, потрясённый, чувствуя себя мелким, ничтожным существом. — Я… не знал, как с этим справиться, — признался я, опустив голову. — Любовь не требует «справляться», — её мысль была мягкой, но неумолимой. — Она требует храбрости. Храбрости быть уязвимым. Иди. Он ждёт тебя у серебряного ручья. Но помни — лес видит всё. И в нём есть не только красота. Последние слова прозвучали как предостережение, но у меня не было времени их обдумать. Я пошёл туда, куда она указала. Леголас стоял, спиной ко мне, у маленького водопада, струившегося, как жидкое серебро, в бассейн. Он слышал мои шаги, но не оборачивался. — Леголас, — начал я, и мой голос прозвучал хрипло. — Я знаю, что сказала тебе Владычица, — прервал он меня, всё ещё не поворачиваясь. — Не надо. Я не хочу твоих извинений, вымученных её волей. — Это не её воля, — я подошёл ближе. — Это моя. Я был слеп. И глуп. И… Он обернулся. Его лицо было влажным — не от воды водопада. По его щекам текли слезы. Тихие, эльфийские, отчаянные. — Я так боялся, — прошептал он, и его голос разбился. — В Мории, когда ты бросился под тот удар… я подумал, что потеряю тебя. И это было невыносимо. А здесь… здесь я думал, что наконец могу дать тебе передышку, красоту, силу этого места. А ты… ты увидел в этом предательство. — Нет, — я качнул головой, боль сдавила горло. — Не предательство. Свою собственную неуверенность. Я увидел, как ты прекрасен в своей стихии, и испугался, что я в ней — чужой. Что тебе здесь лучше без меня. Он закрыл расстояние между нами одним быстрым шагом и ударил меня кулаком в грудь. Слабо, по-детски. — Дурак, — выдохнул он сквозь слёзы. — Полный, безнадёжный дурак. Разве ты не чувствовал? Вся красота Лотлориэна… она была пустой для меня. Потому что ты смотрел на неё глазами чужака. Потому что я не мог разделить её с тобой по-настоящему. Ты думаешь, я улыбался Халдиру? Я пытался забыть боль от твоего отдаления! Он говорил правду. Я видел это сейчас в его распахнутых, беззащитных глазах. Всё моё кипение, моя ревность — были игрой в одни ворота. Он страдал молча, по-эльфийски, пока я бушевал по-человечьи. Я не стал больше говорить. Я притянул его к себе и прижал так крепко, как только мог, чувствуя, как его слёзы впитываются в ткань моей рубахи. Он обвил меня руками и приник ко мне всем телом, дрожа. — Прости, — прошептал я ему в волосы. — Прости меня. Я больше не буду. — Будешь, — он слабо фыркнул сквозь слёзы. — Ты человек. Ты будешь ревновать, сомневаться, гневаться. Я тоже буду. Но… просто не отдаляйся так. Бей меня, кричи на меня, но не делай эту ледяную стену. Я не вынесу её. Мы стояли так, у водопада, и лес, казалось, смягчился вокруг нас. Но я помнил слова Галадриэль. «Лес видит всё. И в нём есть не только красота». И в тот момент, когда я поднял голову, чтобы поцеловать Леголаса, мне показалось, что в глубине деревьев мелькнула тень. Не звериная. Человеческая? Эльфийская? Или просто игра света и листьев? Но я отогнал эту мысль. У меня был он. Тёплый, живой, прощающий в моих объятиях. И завтра нас ждала река. И Амон Хен. И новая тень, куда более реальная, чем призраки ревности. Тень выбора и предательства. Но этой ночью, в последнюю ночь в Золотом Лесу, мы были просто двумя сердцами, забившимися в унисон, пытаясь нагнать упущенное время перед долгой разлукой, которая чувствовалась в самом воздухе.