Лёд и Пеплоцвет

Покинув номер Розалины с чувством незавершённого, но крайне информативного эксперимента, Дотторе вышел в коридор. Его ум, вечно голодный до данных, уже анализировал новую переменную: "эмоциональный срыв объекта "Синьора" как следствие внешнего воздействия со стороны объекта "Арлекино"". Это было интересно. Спускаясь по мраморной лестнице в общую зону дворца, он заметил одинокую фигуру у небольшого, но богато уставленного барного столика в нише. Красный камзол, золотые монокли и поза, полная пресыщенного высокомерия, были узнаваемы с первого взгляда. Панталоне. Их взгляды встретились на мгновение в воздухе — холодный, аналитический взор учёного и надменный, оценивающий взгляд капиталиста. Между ними не было ни тени тепла или уважения, лишь взаимное, глубоко укоренившееся презрение, приправленное выгодой. Ведь именно неиссякаемые финансовые потоки Панталоне питали многие из самых амбициозных и затратных проектов Дотторе. И оба они это прекрасно знали. Дотторе почти прошёл мимо, но что-то — возможно, желание протестировать ещё одну реакцию — заставило его остановиться. Он повернул голову, и на его губах играла тонкая, безжизненная улыбка. — А, Панталоне. Всё ещё просиживаете здесь? — его голос звучал ровно, но в самой формулировке была игольчатая колкость. — Или ждёте, пока ваши инвестиции наконец-то начнут приносить зрелищные, а главное — окупаемые результаты? Панталоне медленно опустил бокал с дорогим вином на столик. Золотые монокли блеснули, скрывая за собой мгновенную вспышку глубочайшего раздражения. Он ненавидел эту холодную расчётливость, этот взгляд, который видел в мире лишь материал для опытов, а в нём, Панталоне, — лишь полезный инструмент. Но деловой этикет и холодный расчёт были его второй натурой. Он заставил свои губы растянуться в чёткую, деловую улыбку, лишённую warmth. — Дотторе. Всегда к месту. Моё время — деньги, а мои деньги — время. Я здесь наблюдаю за… общей картиной. — Он сделал небольшой глоток, давая понять, что разговор может на этом и закончиться. — А ваши "результаты", как вы выражаетесь, я оцениваю по итоговым отчётам. Пока они… вызывают вопросы о рентабельности. Это был его укол. Не в науку, а в её стоимость. Дотторе слегка наклонил голову, словно рассматривая редкий, не слишком умный экземпляр. — Рентабельность — понятие для лавочников. Истинное знание не имеет цены. Но, конечно, ваша… поддержка ценится. — Последняя фраза прозвучала так же фальшиво, как и улыбка Панталоне. Они помолчали, напряжение между ними почти осязаемое. Он поднял бокал, сделав вид, что изучает вино, но его слова были направлены вдогонку учёному, отточенные и тихие, как удар стилета: — Что-то подсказывает мне, Дотторе, что у вас с нашей Восьмой Предвестницей… не совсем деловые отношения. — Он медленно повернул голову, и его глаза за золотыми стёклами блеснули холодным светом. — Или, может, ваши «эксперименты» наконец вышли за рамки лабораторных столов и перешли в область более… пикантных исследований? Дотторе остановился, но не обернулся сразу. Его плечи слегка содрогнулись от короткого, беззвучного смеха — сухого, как шелест страниц в запретном фолианте. — Какое проницательное наблюдение, Панталоне, — наконец ответил он, и в его голосе звучало не раздражение, а отстранённое презрение. — Но то, что происходит, не происходит или может произойти между мной и любым другим объектом изучения… вас абсолютно не касается. Вы выглядите не в настроении. Финансовые рынки Ли Юэ пошатнулись? Это был укол в самое больное место — его профессиональную гордость. Панталоне опустил бокал на столик со слишком громким, чётким звуком. — Не касается? — его голос потерял налёт светской вежливости, обнажив стальную хватку бизнесмена, привыкшего покупать и продавать всё, включая лояльность. — Моё финансирование касается всего, что происходит в стенах, которые оно оплачивает. Твои игры с Предвестниками — это риск. А я не люблю риски без чёткой окупаемости. Он сделал паузу, давая угрозе осесть. — Будешь продолжать вести себя как капризный гений с непредсказуемыми личными интересами, которые мешают общему делу… я отзову свои инвестиции. — Панталоне встал, выпрямляя свой камзол. Его взгляд стал ледяным. — И поверь мне. Без моего золота твоя прекрасная лаборатория, все твои «сегменты» и амбициозные проекты превратятся в очень дорогую пыль. И очень быстро. Тебе это… абсолютно невыгодно. Он бросил его собственную фразу ему в лицо, как вызов. Это была не просьба, а ультиматум. Дотторе наконец медленно повернулся. Его маска была бесстрастна, но в самой неподвижности его фигуры чувствовалась опасная энергия, как у зверя, которого тронули за самое ценное — за возможность познавать. — Любопытно, — произнёс он, и его голос стал тише, ядовитее. — Вы говорите, как будто ваше золото — это цель, а не средство. Как будто знание, которое я добываю, можно измерить в морях. Вы ошибаетесь, Панталоне. Лаборатория — лишь инструмент. Идеи… они уже здесь. Он слегка коснулся пальцем своей маски у виска. — Вы можете отнять здание. Но вы не отнимете то, что уже знаю я. А то, что я знаю… может стоить дороже всего вашего состояния. Или сделать его абсолютно бесполезным. Подумайте об этом, прежде чем играть в игры с выводом активов. Он не стал ждать ответа. Сделав лёгкий, почти насмешливый кивок, Дотторе развернулся и растворился в тёмном коридоре, оставив Панталоне одного с его гневом и внезапно зародившимся холодным опасением. Угроза сработала в обе стороны. Панталоне понял, что имеет дело не просто с расточительным учёным, а с силой, которая считает себя непокупной. А это был самый опасный и непредсказуемый вид активов. — Удачного вам… наблюдения, — наконец сказав ушел Дотторе и, не дожидаясь ответа, продолжил свой путь, растворяясь в тени коридора. Панталоне проводил его взглядом, полным холодного презрения. "Безумный маньяк", — промелькнуло у него в голове. Но безумный маньяк, чьи открытия, если их правильно монетизировать, могли принести состояние, превосходящее даже его нынешние. Поэтому он сдержал раздражение, как всегда. Игра продолжалась. И в этой игре каждый считал другого полезным идиотом, чьё высокомерие рано или поздно приведёт к падению. Он поставил бокал. Золотые монокли холодно блеснули в свете люстр. — Непозволительно, — прошипел он в пустоту зала, и его голос был лишён всякой театральности, осталась лишь стальная хватка. — Вести себя как последний романтик, рискуя капиталом организации… Мой капиталом. Его ревность питалась не страстью, а чувством собственности и оскорблённой деловой хваткой. Дотторе перешёл черту. Он не просто играл с огнём (буквально). Он играл с его деньгами, вложенными в этот огонь. И за это придётся заплатить. Не эмоциональной сценой, а точными, безошибочными финансовыми манёврами. Возможно, пришло время сократить финансирование некоторых «пикантных» побочных проектов Дотторе и перенаправить средства во что-то более управляемое. Например, в усиление личной охраны или в независимый исследовательский проект по изучению… скажем, природы пламени Синьоры, но уже под контролем более надёжных специалистов. Мысль об этом немного успокоила его. Угрозы — для эмоциональных людей. Настоящая власть была в контроле над ресурсами. И он, Панталоне, собирался напомнить Второму Предвестнику, кто держит кошелёк. И, следовательно, кто на самом деле решает, какие эксперименты будут проводиться, а какие — нет. Включая эксперименты над сердцами (или их останками) других Предвестников. А где-то наверху, в своей комнате, спала Синьора, даже не подозревая, что её личная драма стала лишь небольшим эпизодом в гораздо более глобальной и циничной игре интересов, где любовь и ненависть значили куда меньше, чем выгода и знание.