Право на близость

Она несколько минут разглядывала табличку с именем, оперевшись спиной на дверь, пока её не толкнула зашедшая медсестра их отделения. Табличка была самой обычной — белый пластик, чёрный шрифт, стандартный размер. Таких здесь висели десятки, и Катя видела их каждый день, иногда по нескольку раз за смену. Имена давно перестали быть для неё чем-то значимым — они служили ориентирами, не более. «Из пятой палаты». «После резекции». «Тяжёлый после реанимации». Это механизм пронизывал ее до костного мозга: сначала определение — не обязательно имя, потом диагноз, потом цифры и динамика. Так было правильно. Но сейчас взгляд упрямо цеплялся за буквы, будто между ними было что-то ещё — не написанное, но ощутимое. Словно имя не хотело оставаться просто надписью и требовало, чтобы его прочитали, а не просто отметили. — Наталья, а ты правильно ФИО напечатала? — спросила Катя, и собственный голос показался ей чужим. Вопрос был глупым. Она это знала. Для врача не имело значения, что было написано в этой строке — фамилия, имя, отчество, дата рождения. Имели значение пол, возраст, диагнозы, динамика состояния. Всё остальное отсеивалось само собой. — Ну вроде да, Екат Санна, — Наталья всё же засомневалась и наклонилась к капельнице, проверяя скорость. — По паспорту его так? — продолжила Катя, сама не понимая, зачем ей это подтверждение. — Да. И паспорт, и водительское, и даже полис — всё при нём было. Правда, в крови, — уверенно ответила медсестра и посмотрела на Катю внимательнее. — Что-то не так? В этом взгляде не было подозрения — скорее профессиональная настороженность. Опытная, хоть и молодая, Наталья сразу уловила непривычную реакцию хирурга. — Всё так, — Катя резко отвела взгляд от таблички на монитор. — Пациент остаётся за нами. За мной. Каждый час — контроль состояния. В двенадцать и в шесть вечера — кровь на анализ. Дренажи держать на контроле, перевязку завтра при мне. Она говорила чётко, быстро, сухо, цепляясь за привычный алгоритм. Назначения всегда помогали вернуть почву под ногами — не задавали вопросов и не требовали объяснений. — Так я ухожу через полчаса, — Наталья нахмурилась. — Я же сегодня сутки была. Вместе с вами. Катя провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа под пальцами кажется горячей и стянутой. — С вами всё в порядке, Екат Санна? Может, вам отдохнуть? Надя меня сегодня меняет, я ей всё передам, не переживайте. — Извините, Наталья Евгеньевна, — Катя проговорила слова чётко, раздельно, будто это имело значение. Она устало опустилась на стул рядом с кроватью пациента. — Всё в голове перемешалось. Сложная операция, тяжёлая ночь. Она сделала паузу и добавила уже тише: — Тут немудрено и своё имя забыть… Наталья ещё раз напомнила про отдых, заметно повеселела и вскоре покинула отделение, спеша домой. Катя осталась одна. Она подперла щёку рукой и несколько секунд просто смотрела на пациента. Грудная клетка мерно поднималась и опускалась, аппарат искусственной вентиляции работал ровно. Мониторы мигали привычным зелёным светом. Обычно этот звук успокаивал — ровный, предсказуемый, он означал, что процесс идёт, что организм борется, что всё под контролем. Сегодня каждый писк будто подчёркивал паузу между её мыслями. Катя ловила себя на том, что смотрит не на цифры, а сквозь них. Что замечает не показатели, а считает вдохи. Она усилием воли вернула взгляд к монитору, словно это был вопрос дисциплины. «Соберись», — сказала она себе. Не вслух. Она поднялась, пролистала историю болезни, стараясь не задерживаться на анкетных данных. Назначения были её собственные — аккуратные, выверенные, логичные. Это немного успокоило. Она взглянула на часы. «Опоздала». Дверь палаты хлопнула, и пространство наполнилось голосами. Заведующий общей хирургии, Владимир Михайлович Павловский, как всегда спокойный и собранный, оказался напротив неё. — Вот, друзья, посмотрите на упорный труд наш ночной! Катя чуть дрогнула и автоматически выпрямилась. Спина — ровно, плечи расправлены, лицо спокойное. Поза хирурга, выработанная годами. Внутри же оставалось ощущение, будто её застали в моменте, не предназначенном для чужих глаз — слишком личном, слишком нерабочем. — Огнестрел, да такой хороший! За три часа с Катериной управились! — с одобрением сказал заведующий. — Как показатели? — Всё стабильно, — отрапортовала Катя и ещё раз посмотрела на мониторы, будто ища там подтверждение. — Протокол операции, дневники — и можешь быть свободна. — А как же план? — тихо напомнила она. — У меня сегодня холецистит. — Откуда? Ах да… — он остановился, припоминая. — Пациентка от главного. Паше отдашь. В толпе коллег раздались радостные выдохи и один недовольный возглас. — Да, Пашенька, да! А ты думал, я не узнаю, как ты дежурствами поменялся? Это твой огнестрел был. Зато теперь твоя холецистэктомия, — довольно заключил заведующий. Катя встретилась взглядом с бывшим однокурсником, Пашей Ермаком, и едва заметно пожала плечами. — Хорошо, Владимир Михалыч, — вздохнул Паша, не споря. Коллеги потянулись к двери и Катя вышла вместе с ними, но у двери задержалась на секунду. Её взгляд снова вернулся к пациенту — к спокойному, почти чужому лицу, на прощание задержавшись на мерно вздымающейся груди своего пациента. Через полчаса, несколько палат и короткий разговор с недовольной старшей, Катя уже сидела в ординаторской. Кофе был горячим, но она почти не чувствовала вкуса, печатая протокол операции. Пальцы бегали по клавиатуре автоматически — доступ, ревизия, ушивание, дренирование. Тело работало быстрее мыслей, и это было удобно. Пока курсор не замер. Бодрый Паша, влетев и плюхнувшись на кресло с разбега, заинтересованно разглядывал Катю. — Катюха, план холецистита есть? — В истории, — пробурчала Катя, — а история на посту. — Ты как вообще? — не унимался Паша. — Я, честно, думал, после ночи ты вообще без ног будешь. — Нормально, — не поднимая глаз, ответила Катя. — Устала немного. — Ну ты даёшь, — усмехнулся он. — Первый серьёзный огнестрел, а ты будто плановую ночью отработала. Катя хмыкнула, не отрываясь от истории. Курсор мигал в строке «ФИО пациента», и этот ритм раздражал сильнее, чем любые вопросы. Она задержала дыхание, прежде чем начать печатать. Буквы появлялись одна за другой — чёткие, чёрные, окончательные. Монитор не завис, не дрогнул, не дал ни малейшего повода остановиться. Пчёлкин Виктор Павлович. И только тогда позволила себе выдохнуть. Пальцы на секунду замерли над клавиатурой, и только потом она нажала «Сохранить». — Слушай, — Паша наклонился ближе, понизив голос, — а что у него вообще за история? Ты его с колес в операционную утащила, я даже толком не понял. — Огнестрельное ранение живота, — ровно ответила Катя. — Пуля прошла навылет, печень кровила, пришлось ушивать. Кишечник задело, хорошо по касательной, но частичную резекцию сделали. — Да это понятно, — кивнул он. — Просто… — Паша замялся. — Вид у него такой, будто он не первый раз через подобное проходит. Катя подняла глаза. — В каком смысле? — Ну, — он пожал плечами, — не часто сейчас встретишь такой мутный огнестрел, не 90е на дворе. Она снова посмотрела на монитор. — Для нас ничего не значит, — сказала Катя чуть жестче, чем собиралась. — Мы не в полиции работаем. Пусть сами разбираются. Паша тут же поднял руки. — Всё-всё, понял. Не лезу. Просто отметил. Между ними повисла пауза. — Паш, — неожиданно для себя сказала Катя, не глядя на него, — ты когда-нибудь ловил себя на мысли, что человек может быть… не таким, каким должен? — Э-э… — он растерялся. — Это ты сейчас о чём? — Не знаю, — честно ответила она. — Забудь. Паша помолчал, потом осторожно сказал: — Ты бы домой поехала. Реально. Выспишься — и всё встанет на место. Катя кивнула. — Поеду. Сейчас закончу. Он встал, потянулся, хлопнул себя по карманам. — Тогда я на пост. Если что — на связи. Дверь за ним закрылась, и ординаторская снова погрузилась в привычную тишину, нарушаемую лишь отдаленными звуками в коридоре. Катя допечатала последние строки протокола, распечатала, подписала и аккуратно сложила бумаги в папку. Кофе давно остыл. Она машинально сделала глоток и поморщилась — горечь неприятно обожгла небо. Поставила чашку обратно. И только тогда поняла, что всё это время думала не о дежурстве, не об операции и даже не об усталости. А о том, что имя, которое она только что напечатала, почему-то не желало оставаться просто строчкой в истории болезни. Катя вышла из больницы уже днём — слишком ярким для ночи, которая никак не хотела заканчиваться у неё внутри. Воздух показался холодным, даже резким, совсем не весенним, и она на секунду остановилась у входа, будто проверяя себя: всё ли на месте. Голова гудела, ноги были ватными, но это было привычно. Так чувствовали себя все после тяжёлого дежурства. Она села в машину, но завела двигатель не сразу. Несколько секунд просто сидела, глядя в лобовое стекло, на серый асфальт и редких прохожих. Мысль о том, что дежурство закончилось, почему-то не приносила облегчения. Дом встретил тишиной. Она жила одна уже достаточно давно — сразу после того как закончила ординатуру переехала в квартиру, доставшуюся от бабушки. Раньше в такие моменты она буквально чувствовала, как напряжение постепенно отпускает — плечи опускаются, дыхание выравнивается, мысли редеют. Сегодня этого не произошло. Тишина не принимала её — она просто существовала рядом, холодная и равнодушная. Она бросила ключи на тумбочку, сняла куртку, машинально щелкнула свет в прихожей и тут же выключила. Свет раздражал. Катя попыталась лечь, но диван показался неудобным, в комнате было жарко и как-то душно даже не смотря на оставленную открытой форточку. День тянулся медленно, вязко. Она несколько раз ловила себя на том, что прислушивается к телефону, хотя не ждала звонков. К вечеру раздражение сменилось неясной тревогой. Непонятной, необоснованной — такой, которую нельзя списать на усталость. Катя злилась на себя за это чувство, за слабость, за то, что не может просто «отключиться», как делала всегда. Она долго смотрела на экран телефона, прежде чем нажать на номер. — Надежда Андреевна? Прости, что поздно… — голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Скажи, пожалуйста, как там реанимационный пациент? Тот, после ночной операции. Надя равнодушно зевнула в трубку. — Всё стабильно, Екатерина Александровна. Давление держит, диурез есть, показатели без отрицательной динамики, отделяемое по дренажам минимальное. Пока в отключке, как и планировали. — Спасибо, — сказала Катя и тут же добавила, будто оправдываясь: — Я просто… уточнить. — Холецистит ваш тоже нормально прошел. Пал Сергеич вместе с заведующим ходил, — так и не дождавшись вопроса продолжила Надя. Катя мысленно чертыхнулась. Как же она могла забыть про сегодняшний план? — Павловский уж так его пропесочил, — продолжала самозабвенно докладывать Надя, — Пал Сергеич ваш план даже не читал походу. — Давай завтра обсудим, — прервала поток речи Катя, — уже поздно. — Понимаю, — спокойно ответила Надя. — Вы бы отдохнули. Катя кивнула, хотя Надя этого не видела, и отключилась. Но легла она только ближе к полуночи. Сон был рваный, неглубокий. Казалось, она то проваливается, то снова всплывает, не понимая — спит или просто лежит с закрытыми глазами. В пять утра Катя проснулась так резко, будто кто-то окликнул её по имени. За окном было темно. Она села на кровати и сразу поняла: дальше лежать бессмысленно. Это было не беспокойство и не тревожный сон — скорее ощущение, что она опаздывает. Хотя никуда не должна была ехать. Приняла душ, приготовила завтрак, не спеша выпила кофе и решилась. Через полчаса Катя уже была в машине. Дорога до больницы была пустой, город только начинал просыпаться. Она ехала медленно, осторожно, стараясь не думать о том, зачем вообще направляется на работу. «Это глупо. Это непрофессионально. Я не должна.» Она перебирала аргументы, как чётки, один за другим, надеясь, что какой-нибудь из них наконец сработает. Не сработал ни один. Было только чувство — странное, упрямое, тянущее. В семь утра она вошла в приемное отделение. — Екатерина Александровна? — протянул дежурный врач, потягиваясь. — Вам что, не спится? — Доброе утро, — ответила Катя. — Нет… просто решила заехать. — После вчерашней смены? — он приподнял бровь. — Вы герой. — Беспокоит меня этот тяжелый, — сказала она автоматически. — Все же мой первый огнестрел. Слова прозвучали правильно, логично. Почти убедительно. И только договорив, Катя поняла, что лжет. Не ему — себе. Дело было не в тяжелом ранении. И даже не в проведенной самостоятельно (ну почти) операции. Она машинально провела пальцами по левому предплечью, подглаживая кожу там, где начиналась татуировка. Цветок с тонкими лепестками и маленькая пчела рядом — аккуратная, почти незаметная. Татуировку она сделала на пятом курсе, после сложной сессии. Тогда она пришла к мастеру только с эскизом цветка — символа личного, пережитого стресса. Но уже на одном из сеансов они оба вдруг почувствовали, что рисунку чего-то не хватает. — Может, добавить деталь? — предложил мастер, разглядывая набросок. И у Кати неожиданно вырвалось: — А давайте маленькую пчелу. Мастер усмехнулся. — Символ трудолюбия и упорства? Тогда Катя просто согласилась, не задумываясь. — Ладно, — сказал дежурный, зевая и отворачиваясь от девушки. — Если что — я в ординаторской. Катя кивнула и пошла дальше по коридору, уже зная, что вряд ли сможет просто развернуться и уйти. Она не понимала, что именно тянет ее сюда снова. «Это мой первый серьезный огнестрел. Я просто волнуюсь за его здоровье и жизнь» — приговаривала она по пути в палату. Катя остановилась на мгновение, прежде чем толкнуть дверь. Это была та самая пауза, которую она всегда делала перед операционной — короткая, почти незаметная, но необходимая. «Просто пациент», — напомнила она себе. Дверь всё равно открылась.