Последняя партия

Камазоц (Cops Are Here — The Retaliators & Kyle Dixon & Michael Stein) Вода была не просто тёмной — она была живой. Она сомкнулась над Майком тяжёлым, ледяным куполом, проникла под форму, под кожу, в кости. Военная ткань тянула вниз, как напоминание о долге, о выборе, о том, кем он должен быть. Он захлебнулся. Не водой — страхом. Это был тот самый день. День, когда погибла Эл. Или день, когда он её отпустил. Он не знал, что больнее. Он вырвался на поверхность резко, как будто кто-то вытолкнул его. Воздух разорвал лёгкие. Мир вокруг был пустым, чёрным, затянутым дымкой — как Изнанка, только без спор и без чудовищ. Здесь чудовище было внутри него. И тогда он увидел её. Оди. Она бежала к нему через темноту, босыми ногами по мокрой земле, словно не чувствовала холода. В её глазах — отчаяние. В её движениях — решимость человека, который уже всё решил. — Эл, не нужно… Голос сорвался. Она остановилась совсем близко. Между ними — всего шаг. Всего одно «да». Всего одна ложь. — Майк… — её голос дрожал, но в нём была твёрдость. — Прошу, прими выбор. Выбор. Он всегда ненавидел это слово. Потому что любой выбор означал — кого-то потерять. — Нет! — почти крик. Её ладонь коснулась его щеки. Тёплая. Настоящая. Она всегда была такой — живой, яркой, сильной. Даже сейчас, когда в её глазах стояли слёзы. — Это никогда не закончится, если я останусь жива… — прошептала она. — Я тебя люблю, Майк. Он видел, как она тянется к нему. И отстранился. Не потому что не хотел причинить боль. А потому что больше не мог врать. Грудь будто разорвали изнутри. Воспоминания хлынули волной. Ленора. Её взгляд, полный ожидания. Его пауза. Как он смог сказать «я люблю тебя» только тогда, когда Уилл буквально вытолкнул эти слова из него. Тот поцелуй перед её отъездом. Неловкость. Не тепло — обязанность. Роллердром. Фальшивая улыбка. Паника. Он боялся не потерять её. Он боялся признать себя. — Оди… — голос дрожал. — Я тоже тебя люблю. Она замерла. Надежда вспыхнула в её глазах — такая чистая, что ему захотелось провалиться сквозь землю. — Но как подругу. Слова упали между ними, как приговор. Он видел, как в её взгляде что-то ломается. — Ты прекрасная, — он задыхался от слёз. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Я не хочу, чтобы ты умерла. Мы уедем. Мы спрячемся. Они тебя не найдут. Я клянусь. Я всё исправлю. Он всегда клялся. Но никогда не знал, как исправлять. Её слёзы остановились. Лицо стало чужим. — Так ты гей? Слово ударило сильнее пощёчины. — Господи… какое ты позорище. Мир треснул. — Если бы ты любил меня правильно, — сказала она спокойно, — я бы не ушла. Сердце Майка сорвалось вниз. — Нет… Эл, пожалуйста… Он протянул к ней руку, но её тело рассыпалось чёрной пылью. Пыль превратилась в лица. Он снова падал. Без опоры. Без света. Голоса начали шептать. Сначала тихо. Почти ласково. — Неправильный… — Сломанный… — Ты всё разрушил… Мама. — Я растила не такого сына. Нэнси. — Ты всегда был странным. Папа — холодный, отдалённый: — Разочарование. Дастин — уже не смеющийся: — Мы думали, ты другой. Лукас: — Мы доверяли тебе. Слова врезались в него, как камни. Он начал задыхаться. — Перестаньте… пожалуйста… Но голоса не стихали. Они усиливались. Они наслаивались. Они звучали внутри его головы, как будто его собственные мысли восстали против него. Нэнси: — Ты позор нашей семьи. Голос мамы — разочарованный, усталый: — Я не ожидала от тебя такого. Ты больше не мой сын. Папа — холодное, тяжёлое молчание. Как будто его никогда и не существовало. Дастин: — Чувак… почему ты не мог быть нормальным? Лукас: — Мы столько прошли вместе… и ради чего? Голоса усиливались. Сливались. Размножались. Отражались эхом в бесконечной пустоте. — Ты убил её. — Ты заставил её уйти. — Если бы ты любил её правильно, она бы осталась. — Это твоя вина. Майк закрыл уши. Но звуки были внутри. Они звучали его собственным голосом. Он всегда колебался. Он всегда боялся. И тогда в темноте появился Уилл. Не тот Уилл, который смотрел на него с теплом. А тот, которого он боялся увидеть. Холодный. Отстранённый. — Ты любишь мальчиков, — сказал он тихо. — Фу. Это мерзко. Майк замотал головой. — Нет… ты не так смотришь на меня… ты… — Это из-за тебя всё рушится, — голос Уилла стал чужим, искажённым, будто через толщу воды. — Ты хочешь меня? Ты разрушишь и меня тоже. — Ты видел, как я смотрю на тебя. Ты чувствовал это. И всё равно делал вид, что ничего нет. Майк зажмурился. Он не хотел слышать это. — Я боялся… — Ты боялся не меня, — голос Уилла стал твёрже. — Ты боялся себя. Темнота дрогнула. Из неё выросли чёрные лозы, обвивая его ноги, талию, руки. Они не рвали кожу — они удерживали. Как будто мир решил больше не давать ему возможности убежать. — Если ты признаешь это, — продолжал голос, — ты потеряешь всех. Образы замелькали перед глазами. Мама отворачивается. Нэнси смотрит с отвращением. Дастин неловко отшучивается, но отходит. Лукас молчит. Эл исчезает окончательно. — Ты останешься один, — прошептала темнота. И это было страшнее смерти. Майк начал трястись. Не от холода. От понимания. Он всегда был тем, кто держал всех вместе. Планировал. Кричал. Спорил. Спасал. Но сейчас некого было спасать. Кроме себя. А себя он ненавидел. — Я не хотел… — его голос сорвался на всхлип. — Я не выбирал это… — Но ты это есть, — ответил Уилл. И в этот момент всё внутри Майка рухнуло. Он закричал. Не сдержанно. Не тихо. Это был крик человека, который слишком долго держал правду внутри. — Я не хотел, чтобы она умерла! Я не хотел быть таким! Я не хотел всё ломать! Лозы затянулись сильнее. — Тогда почему ты не можешь просто быть нормальным? — шептали голоса. Он закрыл лицо руками. Плечи сотрясались. В груди было ощущение, будто сердце разрывают на части. Он вспомнил, как смотрел на Уилла в тот день в пиццерии. Как слишком долго задержал взгляд. Как стало страшно. Не потому что это было неправильно. А потому что это было слишком правильно. — Я ненавижу себя… — прошептал он. Тишина. И затем — его собственный голос, искажённый, холодный: — И правильно делаешь. Это стало последней трещиной. Он перестал сопротивляться. Лозы сомкнулись вокруг него полностью. Темнота проникла в рот, в уши, в глаза. Он больше не плакал. Он просто сидел. Пустой. Сломанный. И в этой пустоте не было ни Эл. Ни Уилла. Ни семьи. Только два глухих, разъедающее убеждения: “Если бы я был нормальным — она бы жила.” “Со мной что-то не так.” Радиостанция  (The Retaliators Theme — The Retaliators, Mötley Crüe & Asking Alexandria) И впервые в жизни он поверил в это полностью. Нэнси слышала только крики. Они разрывали пространство коридора, эхом отражались от стен, смешивались в один сплошной вопль ужаса. Это были крики не только Холли. Кричали Джойс. Кричала Робин. Где-то в этом хаосе звучал голос Оди. А перед ней стоял Векна. Его длинные, изломанные пальцы впивались в воздух, словно он уже держал её за горло. Нэнси чувствовала, как нечто невидимое прижимает её к стене, ломая рёбра, вытягивая дыхание из лёгких. Воздух стал вязким. Мир — красным. Генри уже медленно закатывал глаза, готовясь раздавить её сознание. «Нет… не сегодня». Собрав остатки сил, Нэнси сжала зубы так сильно, что почувствовала вкус крови. Всё тело напряглось, мышцы горели. Она вырвала руку из невидимого захвата, будто разрывая стальные цепи, и из последних сил ударила его ногой в живот. Удар был яростным. Векна отлетел назад, ударившись о стену. Нэнси не дала себе ни секунды на сомнение. Крики друзей звали её. Она сорвалась с места, почти бегом направившись туда, откуда доносился ужас. По дороге её взгляд зацепился за топор, лежащий у стены. Она схватила его. Дверь распахнулась. Перед ней — кошмар. Демогоргоны. Несколько. Их вытянутые пасти раскрывались, обнажая ряды зубов. Джойс сражалась, прикрывая Эл. Робин отбивалась из последних сил. Холли лежала на полу, содрогаясь в мучительных конвульсиях. Один из демогоргонов медленно приближался к девочке. Слёзы жгли глаза Нэнси, но страх исчез. Осталась только решимость. Она ринулась вперёд. Топор вонзился в спину твари с глухим влажным звуком. Монстр издал оглушительный рёв, стены задрожали. Но Нэнси не остановилась — она вонзила лезвие снова и снова. Демогоргон резко развернулся к ней, когти уже тянулись к её лицу — И в этот момент Оди, вытянув руку, с яростью швырнула чудовище к стене. Удар был таким сильным, что бетон дал трещину. — Нэнси! — крикнул Джонатан. Он бросил ей ружьё. Она поймала его без колебаний, пальцы мгновенно нашли спусковой крючок. Выстрел. Голова монстра дёрнулась. Ещё один выстрел. — Стив! Робин! Уносите Холли! Сейчас! Стив и Робин переглянулись. Без лишних слов Стив подхватил девочку на руки. Робин прикрывала их, пока Нэнси и Джойс расчищали путь. Джойс подняла топор и с неожиданной яростью бросилась в бой. Она сражалась отчаянно, почти безумно — защищая детей. Нэнси выстрелила в демогоргона, нападавшего на Хоппера. Но было поздно. Монстр ударил его, и Хоппер отлетел к стене. Глухой звук удара отозвался у всех внутри. — Хоппер! — закричала Джойс. Она подбежала к нему и опустилась на колени. Его грудь была разорвана, кровь быстро пропитывала одежду. — Нет… нет… — её руки пытались остановить кровь, но она текла сквозь пальцы. Хоппер с трудом открыл глаза. Его дыхание было хриплым. — Хватит… — прошептал он. — Защитите… детей… Кровь выступила на губах. Сзади на Джойс бросился демогоргон. Хоппер, собрав последние силы, оттолкнул её в сторону. Битва продолжалась. Крики. Выстрелы. Рёв. Боль. Они сражались до последнего. (When It’s Cold I’d Like to Die — Moby) Тишина не наступила сразу. Сначала исчез рёв. Потом стихли выстрелы. Потом — крики. И остался только звук капающей крови. Нэнси всё ещё держала ружьё. Её руки дрожали, но она шла вперёд — шаг за шагом — и стреляла в головы демогоргонов. Один. Второй. Третий. Пули эхом отражались от стен. Она не могла позволить себе надежду. — Всё… — хрипло прошептал Джонатан. Но это «всё» звучало не как победа. Эл медленно подняла голову. Её лицо было бледным, губы дрожали. — А где Хоппер?.. Никто не ответил. Джойс стояла на коленях, спиной к ним. Её плечи вздрагивали. Она не оборачивалась. Оди почувствовала это раньше, чем увидела. Сердце сжалось. Она сделала шаг. Потом ещё один. Мир будто замедлился. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. И тогда Джойс медленно отодвинулась в сторону. Хоппер лежал на полу. Слишком неподвижно. Слишком тихо. Его глаза были закрыты. Кровь пропитала рубашку, растеклась тёмным пятном по бетону. Лицо — спокойное, будто он просто уснул. — Папа?.. Голос Эл прозвучал тонко, почти по-детски. Она опустилась рядом с ним, её пальцы коснулись его щеки. Холодной. Тишина. Она начала трясти его за плечи. — Вставай! — громче. — Ты же всегда встаёшь! Её голос сорвался. — Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… Она прижалась лбом к его груди, словно пытаясь услышать биение сердца. Но там была только тишина. И в этот момент что-то внутри неё оборвалось. Воздух вокруг задрожал. Лампы замигали. Стекло в разбитом окне треснуло ещё сильнее. — Нет… — прошептала она. Слёзы катились по её лицу, смешиваясь с кровью на его рубашке. — Ты обещал… — её голос стал хриплым, почти животным. — Ты обещал, что не уйдёшь… Джойс медленно опустилась рядом. Её руки дрожали так сильно, что она едва смогла коснуться плеча девочки. — Эл… — голос её ломался. — Он… он просил передать… что любит тебя. Очень. Больше всего на свете… Оди подняла на неё глаза. В них не было силы. Только пустота. — Нет… — прошептала она. — Он должен сам это сказать… Она снова прижалась к Хопперу, обхватив его так крепко, будто могла удержать его в этом мире силой. И тогда она закричала. Это был не просто крик. Это был разрыв. Боль, вырвавшаяся наружу. Стены задрожали. Пыль посыпалась с потолка. Где-то вдали с грохотом упала металлическая балка. Джонатан шагнул к Нэнси, но она стояла как вкопанная, чувствуя, как по её щекам текут слёзы. Они убили монстров. Но не смогли спасти его. Джойс прижала Эл к себе, укачивая её, как ребёнка. — Он герой… слышишь? — шептала она сквозь слёзы. — Он сделал это ради тебя… ради всех нас… Эл больше не кричала. Она просто тихо повторяла: — Папа… папа… папа… Слово, которое стало слишком тяжёлым. Холод медленно заполнял коридор. И впервые за всё время Нэнси почувствовала, что победа может быть страшнее поражения. Потому что иногда монстры умирают. А боль — остаётся.