Пепел

Дорогие читатели автор вошла в раж кураж и эта часть огромна! Прошу вас оставить отзывы, мнения, рассуждения. ВСЕ! Мне нужна обратная связь, особенно после такого. Так что давайте порадуйте меня 😅 Видео к части https://vt.tiktok.com/ZSukqvWhD/ 😱😱😱😱😱😱😱😱😱😱😱😱😱😱😱 Мир окончательно померк. К’саари плавно, почти грациозно опускалась в бездну вслед за Кару, чье тело становилось всё меньше и призрачнее в глубине. Легкие жгло каленым железом, требуя кислорода, которого не было. Последние искры сознания гасли одна за другой, как уголья в ледяной воде. Она больше не чувствовала боли в руке, не чувствовала веса собственного тела. Только покой. Внезапно тишину смерти что-то нарушило. Мощный, стремительный толчок. Что-то сильное и гладкое обвило её поперек тела, лишая остатков воли, и с невероятной скоростью рвануло вверх. Вода вокруг закипела пузырьками, давление в ушах резко изменилось. К’саари не сопротивлялась — она была лишь тряпичной куклой в хватке неведомой силы. Поверхность взорвалась брызгами. Девушка жадно, со свистом втянула воздух, который показался ей жидким огнем. Легкие отозвались мучительным кашлем, выталкивая соленую воду. Она ошалело заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд на пылающем небе, на дыме от горящих кораблей, на хаосе, от которого её только что вырвали. Тот, кто поднял её, исчез так же мгновенно, как и появился. Лишь мощный всплеск неподалеку и уходящая под воду тень намекнули на чье-то присутствие. К’саари осталась одна посреди бушующего океана. Она судорожно забила здоровой рукой по воде, пытаясь удержаться на плаву. Раненая нога отозвалась тупой, дергающей болью, а предплечье онемело. Вокруг плавали обломки седла и клочья пены, окрашенной в розовый цвет. — Живая... — прохрипела она, едва слыша собственный голос из-за грохота битвы, которая всё еще кипела в паре сотен метров от неё. Она была жива, но Кару... Кару больше не было. Пустота в голове на месте их связи зияла черной дырой, причиняя куда более страшную боль, чем пулевые ранения. Затмение накрыло бухту тяжелым, душным саваном, превращая океан в черное зеркало. К’саари видела перед собой только серый скальный островок — крошечный обломок суши, торчащий из воды. Она гребла к нему, закусив губу, пока тело, вымотанное холодом и болью от пуль, с трудом пробивалось сквозь волны. Простреленная рука онемела, а раненая нога тянула ко дну, заставляя каждое движение превращаться в схватку за жизнь. Вокруг, в этой неестественной ночи, рвался металл. Торжество небесных людей сменилось животными криками страха. Прожекторы катеров бешено метались по воде, выхватывая из тьмы смерть. К’саари вцепилась пальцами в острый край камня, обдирая кожу. Кое-как, превозмогая тупую боль, она вытянула себя на поверхность и повалилась на спину. Жесткий камень был холодным, но он давал опору. Над ней кипело черное месиво. Сотни, тысячи икранов повинуясь зову Эйвы, они обрушились на предателей из Мангкван и человеческие машины. В темноте слышался только яростный клекот, скрежет обшивки «Скорпионов» и предсмертные вопли тех, кого звери вышвыривали из седел прямо в бездну. К’саари смотрела вверх стеклянными глазами. У неё не было сил даже на то, чтобы удивиться этой ярости природы. Пустота в голове на месте связи с Кару выжигала всё изнутри сильнее, чем раны на теле. Ей было плевать на исход битвы — ей было просто невыносимо. Оказавшись в этом шатком подобии безопасности, она закрыла глаза. Сознание просто отключилось, проваливаясь в тяжелое беспамятство, чтобы хоть на время перестать чувствовать этот ад. К’саари пришла в себя, когда яростный гул битвы окончательно сменился тишиной. Затмение закончилось. Яркое, беспощадное солнце Альфы Центавра стояло высоко, заливая океан слепящим светом, от которого резало глаза. Вокруг было пусто. Ни гула турбин, ни лодок, ни криков воинов Мангкван. Только ровный, почти издевательский шелест прибоя о камни. На мгновение К’саари показалось, что она всё-таки умерла и это — лишь затянувшийся сон, но резкая, пульсирующая боль в простреленной руке быстро вернула её в реальность. С трудом, сцепив зубы, девушка села и огляделась. Каменистый островок застрял где-то посередине: в одной стороне угадывались очертания Бухты Предков Меткаина, а в другой — темная полоса косы, на которой она пряталась раньше. До косы было явно ближе, но это «ближе» сейчас казалось недосягаемым. Она была одна. Совершенно одна посреди открытой воды, раненая и лишенная своего зверя. К’саари смотрела на искрящуюся воду, понимая, что в этой безмятежной дневной тишине она — самая легкая добыча. К’саари сползла к самому краю скользкого камня, пытаясь войти в воду аккуратно, чтобы не тревожить растерзанную ногу. Но силы подвели: пальцы сорвались, и она просто мешком плюхнулась в океан. Удар о поверхность отозвался в теле вспышкой белого шума. Соленая вода, словно жидкая кислота, мгновенно вгрызлась в открытые раны на предплечье и бедре. К’саари зашипела, захлебываясь и судорожно выгребая на поверхность одной рукой. Боль была повсюду — она пульсировала в такт ударам сердца, выматывая и лишая воли. Сцепив зубы до хруста, девушка начала медленно грести в сторону косы. Каждый взмах здоровой рукой казался непосильным подвигом. Вода больше не была спасительной стихией — теперь это была вязкая, тяжелая масса, которая стремилась затянуть её на дно. Так далеко. Так невыносимо больно. — Лучше бы я умерла... — сорвалось с сухих губ вместе с горьким выдохом. Эта мысль жалила больнее пуль. К’саари чувствовала себя выпотрошенной. Кару мертв, связь оборвана, а мир вокруг продолжал сиять равнодушным солнцем, будто ничего не случилось. Горькое осознание собственной ненужности накрыло её сильнее, чем волны. Там, на берегу, её никто не ждал. Никто не будет высматривать её фигуру на горизонте, никто не бросится в воду навстречу. Она была лишь случайной щепкой в этой великой буре. Девушка гребла просто по инерции, чувствуя, как силы окончательно вытекают из неё вместе с кровью, окрашивающей прозрачную воду в бледно-розовый цвет. Каждый метр этой водной пустыни казался бесконечным. К’саари уже не гребла — она просто толкала перед собой тяжелую, вязкую массу, которая когда-то была океаном. Сознание сузилось до одного ритма: вдох, рывок, вспышка боли в плече, выдох. Соленая вода по ощущениям словно разъела раны до костей, превращая их в сплошной пульсирующий ожог, но девушка упрямо тащила свое изломанное тело вперед. Когда пальцы наконец коснулись твердого дна, она не сразу это поняла. Только почувствовав под ладонями колкую взвесь песка на мелководье, К’саари издала хриплый, похожий на всхлип звук. Мелководье стало спасением. Наплевав на разорванную плоть на бедре, она начала выползать на берег на коленях. Плевать на камни, плевать на песок, забивающийся в раны. Сил не осталось даже на то, чтобы подняться. Она просто волочила себя по кромке прибоя, пока вода не перестала толкать ее в спину. Тело рухнуло на влажный, тяжелый песок. — Я молодец... — пронеслось в голове затухающим эхом. — Я справилась. Как всегда. Она привыкла быть одна в своих битвах. Привыкла, что ее выживание — это только ее заслуга. В глубине души, за пеленой боли, она чувствовала странную, горькую гордость. Она преодолела это расстояние, она выжила там, где икраны падали камнем в бездну. Но теперь тело окончательно отказалось подчиняться. Мышцы превратились в свинец, а веки стали неподъемными. Раскаленный песок под щекой казался самой мягкой постелью в мире. «Сейчас... только немного посплю, — убеждала она себя, чувствуя, как реальность уплывает. — Совсем чуть-чуть. А потом встану и пойду. Я обязательно встану». К’саари закрыла глаза, засыпая под мерный шум прибоя, который теперь бережно омывал ее израненные щиколотки, словно прощаясь. К’саари очнулась от резкого, холодного толчка — соленая вода лизнула щеку и забилась в нос. Она дернулась, выплевывая горечь, и с трудом приняла сидячее положение. Мысли ворочались медленно, неповоротливо. «Прекрасно, — зло пронеслось в голове. — Выжить в аду, чтобы захлебнуться в приливе на собственном пляже. Иронично». Она раздраженно вытерла лицо здоровой рукой и тут же зашипела: движение отозвалось в предплечье тупой, дергающей болью. Вокруг снова царила ночь. Вдалеке, на самой грани видимости, мерцали крошечные янтарные точки — огни Ава’атлу. Деревня была жива, но до нее было бесконечно далеко. К’саари знала: ей нужно на другую сторону косы, в свое временное убежище, подальше от лишних глаз. В густой темноте разглядеть раны было невозможно, но пальцы ощутили лишь корку подсохшей крови и налипший песок. Кровь, кажется, остановилась. Девушка стиснула зубы и, преодолевая тошноту от резкой боли, окунула руку и ногу в набегающую волну. Морская вода обожгла вспоротую кожу, вымывая грязь, но К’саари только крепче сжала челюсти. Рука слушалась, пальцы сгибались — значит, кость цела. Нога ныла, но пуля явно лишь чиркнула по касательной, содрав лоскут кожи. Жить можно. — Все хорошо, — негромко, надтреснутым голосом произнесла она в пустоту. Это было не утешение, а приказ самой себе. Опираясь на здоровую ногу, она начала медленно подниматься. Земля под ногами качнулась, перед глазами на мгновение рассыпались искры, но К’саари устояла. Тело казалось чужим, налитым свинцом, но упрямство, которое всегда заменяло ей поддержку соплеменников, гнало вперед. Шатаясь, словно пьяная от усталости и потери крови, она побрела вдоль кромки прибоя. Каждый шаг давался с трудом, пятки утопали в мокром песке, но она шла. Одинокая тень на фоне бескрайнего, равнодушного океана. Каждый вдох давался с трудом, грудную клетку словно сковало. К’саари передвигал ноги механически, почти не чувствуя стоп. К физической боли от ран добавилась новая напасть: желудок скрутило такой резкой, спазматической судорогой, что к горлу подкатила горькая тошнота. Она не помнила, когда ела в последний раз — в той, прошлой жизни, до того как небо над бухтой взорвалось сталью. Спустя бесконечный, выматывающий час, берег наконец стал узнаваемым. В неверном свете звезд она разглядела широкую, потемневшую от влаги полосу листа, брошенную прямо на песок. — Моя постель... — сорвался с губ сухой шепот. Странно, но за те дни, что её здесь не было, ничего не изменилось. Погода пощадила её скромный лагерь. Рядом с листом, полузасыпанная песком, лежала маленькая сумка — та самая, которую она в спешке забыла, когда решила вернуться к Мангкван. Настоящее сокровище для того, кто только что выбрался из пасти смерти. Дрожащими пальцами К’саари вытряхнула содержимое: несколько обрывков чистых бинтов и пара подсохших, сморщенных корешков. В голове была сплошная мутная пелена — она совершенно не могла вспомнить, для чего именно собирала эти растения: то ли для заживления ран, то ли просто на перекус. Желудок снова отозвался болезненным спазмом. К’саари не стала раздумывать. Она просто запихнула находку в рот, чувствуя на языке горьковато-землистый вкус. «Хуже точно не будет», — мелькнула вялая мысль, пока она через силу разжевывала жесткую мякоть. С трудом опустившись на свой «матрас», девушка начала трясущимися руками обматывать лоскутками ткани простреленное предплечье. Ткань мгновенно пропиталась сукровицей, но это было лучше, чем ничего. Ей нужно было продержаться до рассвета, надеясь, что корень не окажется ядовитым, а её собственное тело найдет в себе силы для заживления. К'саари открыла глаза, когда первые лучи солнца начали припекать лицо. Голова была на удивление ясной, но это была тяжелая ясность — без надежд и иллюзий. Ночной сон немного восстановил силы, но тело все еще ощущалось чужим и изломанным. Каждое движение отзывалось едкой болью в ранах. Она приподнялась на локтях, стряхивая с кожи прилипший песок. Пульсация в простреленной руке стала тише, но ногу при каждом шевелении обжигало, словно раскаленным железом. — Нужно вставать, — бросила она в пустоту, скорее приказывая себе, чем констатируя факт. Желудок скрутило спазмом. Тошнотворный голод напоминал о том, что корешок из сумки был лишь жалкой подачкой для организма. Ей нужны были лекарства и нормальная еда, причем быстро. К'саари вспомнила, что видела в лесу дапофет — если это был он, его сок помог бы «заморозить» боль и очистить раны. Но с едой всё было паршиво. Идти на охоту в таком состоянии — безумие, тем более что её лук и колчан остались на дне океана вместе с Кару. Идея карабкаться на деревья за птичьими яйцами тоже отпала сама собой: с одной рабочей рукой и вспоротым бедром она не пролезла бы и пары метров. Оставалось надеяться на то, что удастся найти на земле: упавшие плоды или хотя бы съедобные личинки в гнилых стволах. Превозмогая слабость, девушка поднялась. Мир вокруг на мгновение качнулся, но она устояла. - падать нельзя - мелькнуло в голове. Волоча раненую ногу и стараясь не тревожить плечо, К'саари медленно побрела в сторону леса. Сейчас она не была гордым воином, она была просто выжившей, чей мир сузился до поиска лекарственных трав и куска пищи. К’саари медленно брела сквозь густой подлесок, отодвигая здоровой рукой широкие листья. Ноги утопали в прелой листве, а тело казалось набитым мокрым песком — тяжелое, неповоротливое, оно словно само умоляло хозяйку просто сесть под ближайшим деревом и замереть. Эта мысль казалась заманчивой. В конце концов, зачем всё это? Она не планировала выживать в той бойне, не планировала снова чувствовать соль на губах и боль в мышцах. Всё её существование сейчас казалось сплошным нелепым противоречием: разум твердил, что будущего нет, а ноги упрямо несли её вперед, заставляя бороться за каждый следующий вздох. Спустя десять минут бесцельного, как ей казалось, блуждания, взгляд зацепился за знакомый силуэт. Дапофет. Девушка облегченно выдохнула, прислонившись плечом к стволу дерева, чтобы не упасть. Растение выглядело именно так, как ей было нужно: сочные, мясистые стебли, полные целебного сока. К’саари опустилась на одно колено, стараясь не тревожить рану на бедре, и потянулась к крупному колючему листу. Отрезать его оказалось той еще задачей. Ножа под рукой не было, а пальцы, ослабшие и дрожащие, плохо слушались. Она вцепилась в основание листа, игнорируя то, как колючки впиваются в кожу, и попыталась с силой надломить жесткий стебель. — Давай же... — прошипела она сквозь зубы. Ей нужно было добраться до густой, вязкой жидкости внутри, чтобы наконец заглушить этот непрекращающийся пожар в теле. С резким хрустом стебель наконец поддался. К’саари едва не завалилась на бок от инерции, но удержалась, крепко сжимая колючую добычу в здоровой руке. Это была маленькая, но важная победа. С трудом выпрямившись, она направилась вглубь леса, туда, где за стеной лиан слышался едва уловимый, знакомый рокот. Её «любимый водопадик» — крошечный каскад пресной воды, скрытый от чужих глаз густыми зарослями. Сейчас это место казалось ей самым роскошным храмом на всей Пандоре. Путь занял больше времени, чем обычно. Ноги цеплялись за корни, а каждый шаг отдавал в бедро тупым ударом. Когда звук воды стал отчетливым, К’саари почти бегом — насколько позволяло состояние — преодолела последние метры и опустилась на камни у чаши водопада. Первым делом она принялась за бинты. Лоскутки ткани, намертво присохшие к коже, отмокали мучительно долго. Девушка шипела, когда холодная пресная вода вымывала запекшуюся сукровицу, превращая прозрачную струю в мутно-розовую. Осторожно промыв края ран, она принялась стирать бинты, методично выбивая из них грязь и кровь о плоский камень. Только закончив с этим, она взяла лист дапофета. Разломив его пополам, К’саари начала густо выдавливать прозрачную вязкую массу прямо на разорванную плоть. Прохлада сока мгновенно начала «съедать» жгучую боль, заменяя её легким онемением. — Еще немного... — прошептала она, закрывая глаза и подставляя лицо под мелкие брызги водопада. Здесь, в этом убежище, среди шума падающей воды, она наконец почувствовала себя в безопасности. Боль отступала, бинты сушились на теплом камне, а прохлада воды унимала лихорадочный жар. Теперь можно было просто посидеть в тишине, прежде чем голод снова погонит её на поиски еды. К’саари сидела у воды, прислонившись спиной к замшелому камню. Шум водопада наполнял голову гулом, вытесняя лишние мысли, но память все равно упрямо подбрасывала обрывки прошлого. Она смотрела на свои руки — синие, исцарапанные, теперь почти бесполезные — и вспоминала тех, чьи крылья когда-то были ее собственными. Ее путь в небе начался в четырнадцать. Тогда она была гордой и глупой, ослепленной идеологией мангкван. Первого икрана она приручила лишь потому, что так было нужно для статуса. Это была молодая самка с бледным узором на крыльях. К’саари не дала ей имени, не пыталась понять ее нрав. Для нее это был просто живой механизм, который должен был нести ее в бой. Через три дня в первом же столкновении икран приняла на себя удар, предназначенный наезднице, и рухнула в бездну. К’саари тогда лишь выругалась, вытирая кровь с лица, и пошла искать замену. Существование той самки стерлось из памяти, как пыль. Потом появилась Шакра. С ней всё пошло не по правилам. Два года они были единым целым. К’саари впервые поймала себя на том, что чешет ее за костяным гребнем не ради послушания, а потому что ей нравится чувствовать ответную вибрацию зверя. Она тайком подкармливала ее лучшими кусками мяса. Шакра была ее единственным другом в этом гнилом мире предателей. Но Ракс... эта тварь видела всё. Она почуяла привязанность К’саари, как хищник чует кровь. «Что-то твой зверь зажился, — сказала она тогда с той самой кривой усмешкой. — Наверное, он слишком силен для тебя. Давай проверим его на крепость». Ракс убила Шакру медленно, на глазах у К’саари, называя это «тренировкой выносливости». В тот день внутри К’саари что-то окончательно выгорело. Шакра была единственным существом, которое возможно любило ее по-настоящему, без условий и приказов. После этого появился Кару. К’саари поклялась себе, что больше не допустит этой ошибки. Она была холодна, она была резка. Она внушала себе, что Кару — лишь временный инструмент, который рано или поздно сломается. Она выстроила вокруг сердца стену из холода и безразличия. Но сейчас, глядя на пустую ладонь, которая по привычке искала контакт с нервной косой зверя, она осознала, насколько жалкими были эти попытки. Она снова привязалась. Снова позволила этой невидимой нити стать прочнее стали. И теперь, когда нить оборвалась, она чувствовала, как вместе с Кару из нее вырвали кусок души. — Сама виновата, — прохрипела она, зачерпывая ладонью ледяную воду и плеская ее в лицо, чтобы смыть слезы, которые она не имела права проливать. — Сама позволила этому случиться. Боль в теле отступала под действием дапофета, но эта внутренняя пустота никуда не делась. Она была жива, она была одна, и она была абсолютно не нужна этому сияющему под солнцем миру. К’саари провела у воды несколько часов, дожидаясь, пока жжение в ранах окончательно сменится тупым онемением. Действие дапофета было благодатным, но не вечным. Она вновь густо, не жалея сока, смазала края вспоротой кожи вязкой мякотью и принялась за перевязку. Подсохшие на солнце бинты стали жесткими, но чистыми. С ногой проблем не возникло, а вот обмотать собственное предплечье одной рукой оказалось настоящим испытанием. Ткань соскальзывала, зубы помогали затягивать узлы, и в итоге повязка вышла кривой и мешковатой. К’саари лишь глухо рыкнула на свою неуклюжесть — сейчас эстетика волновала её меньше всего. Главное, чтобы внутрь не попала грязь. Пришло время заняться главной проблемой — желудком, который уже не просто ныл, а буквально требовал топлива. Девушка поднялась и углубилась в лес. Она вспомнила о дереве с плотными, мясистыми плодами, которые обнаружила здесь еще в первые дни своего одиночества. Тогда они показались ей странными, но удивительно сытными и непривычно вкусными. Ей повезло. У подножия дерева, в перемешку с прелой листвой, обнаружилось несколько штук. Они выглядели жалко: бока побиты при падении, шкурка кое-где треснула, а запах отдавал легким брожением переспелой мякоти. Для изнеженного жителя Ава'атлу это был бы мусор, но для К’саари это был пир. Она осторожно подобрала три самых целых плода, прижимая их к себе изгибом локтя раненой руки — так было меньше шансов их выронить. Колени подгибались от усталости, а каждый шаг по неровным корням все еще отдавался в бедре, но цель была близка. Обратный путь на пляж занял вечность. Когда под ногами наконец заскрипел песок, солнце Альфа Центавра уже клонилось к закату, окрашивая океан в золото. К’саари добралась до своего листа, тяжело опустилась на него и начала жадно вгрызаться в первый плод. Сок, кисло-сладкий и липкий, потек по подбородку, но она не обращала внимания. Еда дала короткую вспышку тепла в груди. Дожевав последний кусок, девушка бессильно откинулась назад. Сон был единственным лекарством, которое она могла себе позволить в неограниченном количестве. В Ава’атлу воздух был пропитан не солью, а тяжелым запахом погребальных благовоний и невыплаканного горя. Деревня, которая обычно звенела от смеха детей и криков охотников, теперь напоминала растерзанный, но выживший организм. Повсюду мелькали пестрые узоры разных кланов — Оматикайя, Тайранги,лесные воины, и разные морские кланы. Победа, о которой так громко кричали в начале битвы, обернулась тишиной, от которой закладывало уши. Первый день прошел как в тумане: вылавливали раненых из прибрежных скал, перевязывали, считали тех, кто уже никогда не выплывет на поверхность. Но сегодня был самый страшный день — день прощания. Ло’ак стоял у кромки воды, чувствуя, как песок уходит из-под ног с каждым откатом волны. Его взгляд был прикован к семье вождя. Тоновари, всегда казавшийся незыблемой скалой, сейчас выглядел постаревшим на сотню лет. Рядом с ним, едва держась на ногах, стояли Аонунг и Цирея. Их мать, Ронал, лежала неподвижно. Гордая цахик, которая до последнего вздоха защищала свой дом, ушла, оставив после себя лишь крошечный, хрупкий сверток — новую жизнь, вырванную у смерти в самый последний миг. Это была горькая плата, одна из тех, что потребовалась для победы. Чуть поодаль оплакивали Ротто. Ло’ак до сих пор не мог поверить, что их тихого и веселого друга больше нет. Пустота внутри росла, поглощая остатки того ликования, которое он чувствовал, когда великая мать услышала зов Кири. Тоновари поднял руку, и над бухтой разнесся низкий, рокочущий звук песни на’ви — призыв к Эйве принять своих детей. Тела Ронал и других павших начали медленно опускать в воду, туда, где светящиеся растения Бухты Предков уже ждали их, чтобы забрать в вечный покой. Ло’ак опустил голову. Он думал о том, скольких еще забрала эта вода. Где-то там, за горизонтом, среди обломков и пены, остались и те, кого никто не оплачет. В памяти всплыло лицо К’саари — та, что была по другую сторону, та, чья судьба теперь тоже казалась лишь каплей в этом бездонном океане боли. Победа была одержана. Но глядя на то, как Цирея содрогается от рыданий, Ло’ак понимал: цена оказалась непомерно высокой. Юноша стоял на краю деревянного настила у семейного маруи, бездумно водя взглядом по темной глади воды. В груди всё ещё дрожало эхо взрывов, но одна мысль согревала: Паякан был жив. Когда его духовного брата накрыло шумовой гранатой, и тот начал медленно оседать в бездну, Ло’ак на мгновение перестал дышать. Он думал — это всё. Конец. Но Тулкун выстоял. Его сила была такой же безграничной, как и сам океан. ​Юноша невольно повернул голову, всматриваясь в далекий, едва различимый в сумерках силуэт косы. Там, среди хаоса и огня, он в последний раз видел К’саари. Жива ли она? Или её тело, испачканное мангкванской краской, теперь покоится на дне вместе с обломками машин небесных людей? ​— Ло’ак! — резкий, командный голос отца заставил его вздрогнуть. ​Джейк стоял в тени входа, его фигура казалась высеченной из камня. В глазах не было скорби — только сухая, расчетливая готовность воина, который уже планирует следующий ход. ​— Да, пап, — Ло’ак отозвался глухо, чувствуя, как усталость свинцом наливает плечи. ​— Завтра мне нужна будет твоя помощь. ​— С чем? — Ло’ак заметно оживился. Любое действие сейчас было лучше, чем стоять и задыхаться от тишины, в которой всё ещё слышались крики погибших. ​— Это ещё не конец, — Джейк сделал шаг вперед, и свет костра выхватил суровые черты его лица. — Люди вернутся, и нам нужно быть готовыми. В Бухте Предков затонуло слишком много их техники. Нам нужно достать всё, что уцелело. Оружие, боеприпасы — всё, что поможет нам устоять в следующий раз. ​Ло’ак молча кивнул. Он понимал: война не закончилась с последним выстрелом, она просто затаилась, зализывая раны. И теперь им предстояло лезть в утробу затонувших железных чудовищ, чтобы забрать то, что когда-то сеяло смерть среди на’ви. ​— Я буду готов, — ответил он, снова бросив короткий взгляд в сторону косы. Сейчас все ещё стоя на настиле он понял, что давно не видит во сне ее. Сначала была долгая погода за Паяканом, потом — огненный вихрь сражения, где секунда промедления стоила жизни. Теперь же всё его существо заполнила тихая, разлитая в воздухе скорбь Ава’атлу. На фоне гибели множества на'ви и печальных глаз Циреи те мимолетные встречи казались чем-то из очень далекого прошлого. Образ К’саари больше не преследовал его во снах, он не вспоминал её колючий взгляд или мангкванскую краску на коже. Всё это стало просто тенью, растворившейся в дыму пожарищ. Сейчас для него было важно другое. Нужно было быть рядом с отцом, помогать Аонунгу, который за одну ночь стал по-взрослому молчаливым, и просто сидеть рядом с Циреей, разделяя её печаль. Семья и клан нуждались в нем здесь и сейчас, и это давало Ло’аку чувство опоры. — Завтра, — тихо произнес он, глядя на звезды. Завтра вечером должно было состояться причастие молодых тулкунов. Это событие ждали все. Среди бесконечных прощаний и подготовки к новой защите берегов это был единственный лучик чистого света. Возможность снова почувствовать единство с океаном и увидеть возвращение братьев и сестер из глубин. Он развернулся и зашел в маруи, готовый к тяжелой работе, которая ждала его на рассвете. К’саари проспала почти до самого обеда. Тяжелый, беспробудный сон сделал свое дело: тело больше не ощущалось сплошным очагом воспаления, хотя до полного выздоровления было далеко. Она приподнялась, чувствуя во всем теле свинцовую слабость, но уже без той режущей боли, что терзала её накануне. Съев последний плод — перезрелый и липкий, — она принялась за перевязку. Движения были медленными, осторожными. Сначала она нанесла новый густой слой целебного сока дапофета, который приятно холодил разорванную плоть, а затем поверх наложила старые бинты. Других не было. — Будет как будет, — тихо пробормотала она, закрепляя узел. Закончив, девушка уселась поудобнее, обхватив колени здоровой рукой и глядя на уходящий прилив. Взгляд скользнул по собственной коже. Царапины от шершавого асфальта Бриджедхеда, оставшиеся после того дикого, безумного празднества и исступленного соития с Ка’ту, всё еще напоминали о себе тонкими розовыми полосами. Мазать их лекарством уже не имело смысла — раны затягивались сами, оставляя лишь бледные следы на синей коже. Так же было и с ладонями: от ссадин остались лишь мелкие шелушащиеся чешуйки. Многочисленные синяки от чужих грубых рук, усеивавшие её тело, больше не отзывались болью. Они зияли расплывчатыми, уже желтеющими пятнами, постепенно теряя свои очертания. К’саари знала: еще пара-тройка дней, и её кожа снова станет чистой, стерев последние физические улики той ночи и последующей бойни. Сидеть на одном месте было до умопомрачения скучно. Одиночество и тишина, прерываемая лишь рокотом прибоя, начали давить сильнее, чем физическая боль. К'саари чувствовала, что если проведет здесь еще час, глядя на одну и ту же линию горизонта, то просто сойдет с ума. ​Девушка медленно поднялась, прислушиваясь к ощущениям в теле. Нога отозвалась тупой, терпимой болью, рука висела плетью, но стоять она могла. Решение пришло само собой: прогуляться по берегу, размять затекшие мышцы и, возможно, позже заглянуть в заросли на поиски хоть какой-то еды. Желудок давно перестал урчать и перешел в стадию глухого, изматывающего нытья. ​Она побрела вдоль кромки воды, позволяя пене лениво лизать пальцы ног. Прохлада океана немного бодрила, но стоило ей свернуть к лесу, как приторный, тяжелый запах цветущих джунглей ударил в нос. ​Подходя ближе к густой зелени, К'саари вдруг почувствовала, как мир вокруг качнулся. Перед глазами поплыли темные пятна, а звук прибоя стал глухим, будто она внезапно оказалась под водой. Голова закружилась так резко, что девушка невольно вытянула здоровую руку, ища опору. ​Она плавно сползла по массивному, склизкому корню мангрового дерева, которое так вовремя оказалось под рукой. Усевшись на переплетение древесины, К'саари замерла, пытаясь выровнять дыхание, но тут же почувствовала новую волну дискомфорта. ​Низ живота странно потяжелел, а затем его прошила резкая, режущая боль. Это было внезапно и совсем не похоже на обычный голодный спазм. Мангкван невольно прижала ладонь к животу, сгибаясь пополам. Холодный пот выступил на лбу, а тяжелый вздох сорвался с губ, превратившись в тихий стон. — Проклятое тело, — прошипела К’саари сквозь плотно сжатые зубы, заставляя себя сделать еще один глубокий, рваный вдох. Она злилась. Злость всегда была её лучшим топливом, но сейчас даже она подводила. Всё ведь шло на поправку: лихорадка отступила, раны затягивались, разум прояснился. Так почему сейчас эта внезапная слабость навалилась с новой силой, словно пытаясь окончательно вжать её в сырую землю между мангровых корней? Девушка осторожно, цепляясь здоровой рукой за скользкую кору, попыталась выпрямиться. Головокружение, к счастью, ушло так же резко, как и появилось, оставив после себя лишь неприятный звон в ушах. Но тяжесть внизу живота никуда не делась. Она была странной, тянущей, какой-то чужеродной — будто внутри ворочался холодный камень, мешающий сделать нормальный шаг. Идея продираться сквозь заросли в поисках еды теперь казалась верхом безумия. Какая охота, когда ноги едва держат, а внутренности скручивает непонятная резь? — Полежу... и всё пройдет, — выдохнула она, скорее приказывая себе, чем надеясь. — Просто нужно лечь. Она двинулась обратно к своему пристанищу на песке, стараясь не делать резких движений. Каждый шаг отдавался этой странной, ноющей пульсацией в животе. Добравшись до своего «лежака», К’саари почти рухнула на него, подтянув колени к груди. Это была единственная поза, в которой тяжесть не казалась такой невыносимой. Она закрыла глаза, слушая, как пульс медленно выравнивается. Сон или просто глубокое забытье — неважно. Главное, чтобы когда она проснется, это странное ощущение исчезло. Сон девушки был тяжелым, как мокрый песок. Она провалилась в него, не замечая, как солнце коснулось океана и как сумерки густой синевой залили берег. Проснуться заставило странное, навязчивое ощущение — будто по коже кто-то методично и холодно постукивает сотнями крошечных пальцев. ​Она открыла глаза. Ночь была непроглядной, лишь фосфоресцирующие растения в джунглях вдалеке давали призрачный, едва уловимый свет. С неба падал мелкий, колючий дождь. Он не был похож на тропический ливень, который смывает всё на своем пути, — это была изматывающая водяная пыль, которая мгновенно пропитывала кожу неприятным холодком. ​Девушка попыталась пошевелиться. Слабость никуда не делась, она словно застыла в мышцах, делая конечности чужими. Тяжесть внизу живота притупилась, превратившись в ровный, ноющий фон, но сил на то, чтобы встать и искать настоящее укрытие в лесу среди корней, просто не было. В темноте джунгли становились опасным лабиринтом, а её тело сейчас не было готово к борьбе. ​— Не сейчас... — прохрипела она, чувствуя, как капля скатилась по переносице. ​К’саари медленно сползла со своего импровизированного ложа прямо на песок, который еще хранил крупицы дневного тепла. Она дотянулась до своего широкого листа, который служил ей постелью, и с трудом натянула его на себя, укутываясь в него, как в жесткое, пахнущее зеленью одеяло. ​Края листа надежно отводили воду, и внутри этого кокона стало чуть уютнее. Песок под боком приятно согревал, а шум дождя, барабанящий по поверхности листа, создавал иллюзию защищенности. Это было жалкое убежище для воина мангкван, но сейчас оно было единственным, что отделяло её от ледяной ночной сырости. ​Закрыв глаза, она постаралась ни о чем не думать, позволяя усталости снова утянуть её в забытье. Утро в Ава’атлу было серым и вязким. Ло’ак открыл глаза, чувствуя, как мышцы всё еще гудят после вчерашнего дня. Странно, но привычный шум деревни сегодня казался приглушенным, а его самого никто не растолкал на рассвете. Видимо, общая усталость клана после похорон и изматывающих работ на дне бухты дала о себе знать. Он лениво выбрался из гамака, ощущая приятную прохладу влажного воздуха. Вчерашнее погружение к обломкам кораблей оставило след: плечи ныли от тяжелых ящиков, а ладони горели от соприкосновения с шершавым металлом. — Доброе утро, — негромко произнес он, оглядывая маруи. Семья была почти в сборе. У очага Тук сосредоточенно плела что-то из ракушек, Кири помогала матери с нехитрым завтраком, а Паук, устроившись в углу, методично проверял оперение новых стрел. Тишина в доме была непривычной, почти уютной, если бы не свинцовое небо снаружи. Ло’ак тяжело опустился на циновку, прикрыв рот рукой во время затяжного зевка. За порогом начинал накрапывать дождь — мелкий, но настойчивый. Волны с глухим рокотом бились о массивные корни мангров, на которых держалась вся деревня, и в этом звуке чувствовалась нарастающая сила. — Сегодня лучше лишний раз никуда не выходить, — раздался резкий голос Джейка, внезапно появившегося в дверном проеме. Отец выглядел хмурым, капли воды стекали с его плеч. Он бросил короткий взгляд на Ло’ака, затем на горизонт, где небо и море сливались в одну неразличимую серую массу. — Начинается шторм. Настоящий, — добавил он, садясь рядом с семьей. — Океан сегодня будет не в духе. Ло’ак кивнул, провожая взглядом косую сетку дождя. Причастие тулкунов прошло вовремя, словно сама Эйва дала им это короткое окно тишины. Теперь же природа, казалось, решила яростно смыть последние следы войны, крови и гари. Спустя пару часов ветер окреп, превратившись в неприятный, рваный гул. Маруи мерно покачивался, а снаружи серая пелена дождя постепенно начинала скрывать горизонт. Завтрак прошел в молчании. Семья Салли разошлась по своим углам, ища утешения в привычном труде. Тук перебралась поближе к матери, старательно вплетая бусины в браслет под её негромкие наставления. Джейк сосредоточенно точил нож, и ритмичный звук металла о камень перекрывал шум ветра. Кири, погруженная в свои мысли, перебирала пучки подсохших трав, вдыхая их горьковатый аромат. Паук, отложив стрелы, подсел к Ло’аку, который сидел у самого края настила, глядя на бушующее море. — Как твоя подруга? — негромко спросил человеческий мальчишка, стараясь перекричать порывы ветра. — Цирея? Мы с ней не говорили с похорон. Ей сейчас явно не до меня, — Ло’ак откинулся назад, опираясь на локти и глядя в потолок маруи. В горле встал ком. — Теперь на неё ляжет всё. Она должна стать цахик, выучить столько всего, чего не успела... Ей сейчас нужно быть с отцом и Аонунгом. — Не грусти, — Паук ободряюще улыбнулся и хлопнул друга по плечу, пытаясь разогнать тучи в его голове. — Прорвемся. Слушай, а как думаешь... твоя мангкванша жива? Ло’ак резко дернул плечом, сбрасывая руку друга, и недовольно буркнул: — Она не моя, — резко бросил Ло'ак, обрывая разговор. Он демонстративно отвернулся к выходу, где тяжелые капли дождя с ритмичным стуком разбивались о деревянный настил, разлетаясь мириадами брызг. В этот момент небо над горизонтом расколола ослепительная вспышка молнии — она ударила где-то совсем рядом с тем самым уединенным островком. Следом за ней бухту сотряс оглушительный раскат грома, от которого завибрировали опоры маруи. Ло'ак невольно напрягся, его плечи окаменели. Внутри него поднялась волна глухого раздражения: зачем Паук вообще заговорил о ней? Зачем вытащил этот образ из глубин памяти, когда он так старался убедить себя в собственном безразличии? Уши юноши плотно прижались к голове, а хвост агрессивно, с хлестким звуком мазнул по настилу, выдавая его внутреннюю бурю. — Бро, ты чего? — Паук осекся, удивленный такой резкой реакцией друга. Очередная волна с грохотом ударилась о основание хижины, обдав Ло'ака соленой пылью. Юноша больше не мог оставаться на месте. Он коротко, почти по-звериному рыкнул и резко вскочил на ноги. Не говоря ни слова, он шагнул к выходу, покидая уютное тепло семейного очага. — Куда ты собрался? — Голос Джейка Салли прозвучал недовольно и властно. Старший Салли отложил нож, его взгляд, полный тяжелого подозрения, впился в спину сына. Нейтири, почувствовав неладное, отвлеклась от Тук. Её лицо напряглось, а в глазах промелькнула тревога матери, которая знает, что её ребенок затевает что-то опасное. — Ло'ак? — тихо, с предостережением позвала она. — Я быстро! — бросил он через плечо, даже не обернувшись. Прежде чем кто-то успел его остановить, юноша мощным толчком бросил свое тело вперед, исчезая в серой пелене дождя и прыгая в неспокойную, потемневшую воду. — Черт задери этого мальчишку... — проворчал Джейк, тяжело поднимаясь и выходя на залитый водой край настила. Но Ло'ака уже не было видно. Лишь белая пена на гребнях волн напоминала о том, что секунду назад здесь кто-то был. Сын уже скрылся в глубине, направляясь туда, куда его вел не разум, а то беспокойство, которое он так долго душил. К’саари проснулась не от шума дождя, а от невыносимого, пробирающего до костей холода. Но это не был холод сырого песка или ночного бриза — её трясло изнутри. Крупная, неуправляемая дрожь сотрясала всё тело, заставляя зубы выбивать мелкую дробь. Веки казались свинцовыми, они наотрез отказывались открываться, а мышцы превратились в бесполезную, ватную массу. Дождь тем временем набрал силу. Теперь он не просто моросил, а уверенно и методично барабанил по широкому листу — её единственной, ничтожной преграде перед стихией. Вода уже начала затекать под края импровизированного одеяла, превращая песок под ней в холодную жижу. Девушка попыталась сжаться еще сильнее, обхватить себя руками, чтобы сохранить хоть каплю тепла, но это не помогало. Озноб был сильнее её воли. А низ живота... эта странная, тянущая боль никуда не ушла. Она ныла ровно и изматывающе, лишая последних сил. Это длилось слишком долго. Слишком странно для обычной усталости. К’саари невольно всхлипнула, тут же до крови закусив губу. Этот звук показался ей самой жалким, чужим. Она — воин мангкван, она не должна скулить, как брошенный щенок змееволка. Но темнота и одиночество лишали её этой брони. Воздух вокруг стал плотным, тяжелым, пропитанным запахом озона и гниющих водорослей. Океан впереди больше не шелестел — он рычал. Гулкие удары волн о берег отдавались вибрацией в самой земле. Буря приближалась. Но у К’саари не было сил даже на то, чтобы отползти подальше в лес. Не было ни сил, ни желания. Она просто лежала под своим листом, чувствуя, как мир вокруг схлопывается до размеров этой холодной, мокрой ямы в песке. Слабость снова накрыла её, как тяжелая, мутная волна, заставляя сознание померкнуть. Но на этот раз забытье было недолгим и рваным. К’саари очнулась от резкого, яростного порыва ветра, который с мясом вырвал её единственное укрытие. Большой лист, служивший ей защитой, взмыл в воздух и исчез в воздухе, мгновенно подставив израненное, дрожащее тело под прямые удары холодного дождя. — Холодно… — сорвалось с посиневших губ, почти неслышно за ревом шторма. Она перекатилась, превозмогая тошноту и сопротивление собственных мышц. Кое-как встав на четвереньки, К’саари автоматически прижала ладонь к низу живота. Тягучая, режущая боль внутри никуда не уходила — она пульсировала в такт сердцебиению, заставляя девушку нервничать больше, чем надвигающаяся стихия. Это было неправильно. Это не было похоже на рану от пули или удар об землю. Она была одна. Совсем одна на этом клочке суши, который океан вот-вот начнет заглатывать кусок за куском. Без помощи, без оружия, без сил. «Возможно, это и есть шанс просто исчезнуть», — мелькнула горькая мысль. Никто не придет. Никто не ищет мангкванского изгоя в сердце шторма. Пошатываясь, К’саари все же заставила себя подняться на ноги. Колени подгибались, тело казалось чужим и ватным, а озноб колотил так сильно, что каждый вдох давался с трудом. Шаг. Еще один. Она медленно, почти вслепую двинулась в сторону леса, прочь от наступающей воды. Ноги путались в мокром песке, ветер толкал в спину, словно выпроваживая её с этого берега навсегда. — Умру там… — прошептала она, глядя на темную стену деревьев. — Пусть тело сгниет среди трав, а не в соленой воде. Она шла вперед, движимая последним, инстинктивным желанием спрятаться, забиться в какую-нибудь нору, прежде чем темнота окончательно заберет её. Ло’ак продирался сквозь разбушевавшуюся стихию, едва различая направление. Илу под ним нервно вскрикивал, борясь с нарастающим волнением, но юноша лишь сильнее сжимал коленями его бока, мысленно подгоняя животное. ​В голове роились путаные, колючие мысли. Зачем он это делает? Почему он сорвался с места, бросив вызов отцу и здравому смыслу, ради той, кого пытался вычеркнуть из памяти? «А если она уже мертва? Если её смыло волной? Или её там вообще нет, и я просто сошел с ума?» — эти вопросы жалили не хуже соленых брызг, летящих в лицо. Но внутри, где-то под ребрами, что-то болезненно ныло, не давая повернуть назад. ​Благо плыть было недолго — островок находился совсем рядом с основным поселением, но в условиях шторма этот путь казался бесконечным. Когда илу наконец коснулся брюхом песка, Ло’ак спрыгнул в воду, не дожидаясь, пока животное остановится. Он оставил недовольно свистящего зверя у кромки воды и бросился вперед. ​Берег изменился до неузнаваемости. Океан жадно отвоевывал территорию: песчаная полоса стала уже, постепенно исчезая под наступающими валами пены. — К’саари! — закричал он, сложив ладони рупором, но ветер мгновенно сорвал имя с его губ, унося его в сторону джунглей. ​Он добежал до того места, где видел её в последний раз, но там было пусто. Никаких следов жизни: ни остатков маленького костра, ни вещей — только обломанные ветки и мусор, которые ветер с силой волочил по мокрому песку. Остров казался необитаемым, заброшенным и враждебным. ​Ло’ак замер на мгновение, тяжело дыша. На секунду он почувствовал себя полным дураком. Он приплыл сюда, рискуя всем, а она, возможно, просто ушла или... её никогда здесь и не было в живых. Внутри словно кошки скреблись. Раньше он запрещал себе думать о ней, отгонял мысли о том, ранена ли она, есть ли у неё еда. Он вспоминал её, да, но всегда с чувством вины или раздражения, стараясь спрятать этот образ поглубже. А сейчас всё это безразличие рассыпалось в прах. ​Он еще раз пробежался по берегу, вглядываясь в серую пелену. Ничего. Тело невольно дернулось назад, в сторону моря. Инстинкт самосохранения шептал: «Уходи, возвращайся домой, пока шторм не отрезал путь». Из горла Ло’ака вырвался глухой, почти плаксивый рык — юношеский, полный отчаяния и злости на самого себя. ​Но он не ушел. Вместо этого он кинулся к лесной чаще, снова и снова выкрикивая её имя. Дождь заливал глаза, ветки хлестали по плечам, а ответа всё не было. Младший Салли уже почти отчаялся. Островок был мал, но в этой темноте и хаосе спрятаться особо вариантов не было. ​Он уже собирался повернуть обратно к берегу, когда его взгляд зацепился за что-то инородное на фоне темной, почти черной коры мангровых деревьев. Юноша бросился туда, продираясь сквозь спутанные лианы. ​Там, в небольшом углублении между массивными корнями, которые служили естественным щитом от ледяного ветра, скользившего с океана, лежала К’саари. Она свернулась калачиком, пытаясь занять как можно меньше места в этой импровизированной норе. ​— К’саари! — выкрикнул он, буквально падая рядом с ней на колени. ​Ло’ак протянул руку и коснулся её плеча, затем ладони. Кожа девушки была пугающе горячей, почти обжигающей, несмотря на то, что её тело было покрыто ледяными каплями дождя. Лихорадка буквально пожирала её изнутри. ​— Эй, очнись! К’саари! ​Он осторожно потряс её за плечо, но девушка никак не отреагировала. Её голова бессильно мотнулась, веки оставались плотно сомкнутыми. Она была в глубоком беспамятстве, её дыхание было прерывистым и тяжелым. Ло’ак заметил, как её пальцы судорожно вцепились в собственный живот, словно она пыталась удержать внутри ту самую режущую боль, о которой он даже не догадывался. ​Она была здесь — такая хрупкая и бесзащитная. Ло’ак никогда не видел её такой. Даже в самых мрачных мыслях он не мог представить, что эта колючая, вечно огрызающаяся воительница может превратиться в этот беззащитный, опаленный лихорадкой комок боли. Он коротко и зло выругался, когда его взгляд упал на грязные, наспех наложенные бинты. В этот момент небо окончательно рухнуло. Очередной раскат грома был настолько мощным, что, казалось, сам остров содрогнулся до основания. Молния с треском распорола сумерки, ударив в песчаную косу всего в паре сотен метров от них. Дождь, до этого шедший полосами, внезапно превратился в сплошную ледяную стену. Несмотря на то что формально еще был день, в густых мангровых зарослях воцарилась почти ночная тьма. Ло’ак на мгновение замер, прислушиваясь к реву океана. Ледяное осознание окатило его: пытаться сейчас пробиться к деревне через открытую воду — значит погубить их обоих. Илу не выдержит такого веса в шторм, а К’саари просто соскользнет в бездну при первом же резком прыжке или попросту захлебнется. — Черт, черт, черт... — зашипел он сквозь зубы. Выхода не было. Чертыхаясь, он боком втиснулся в узкий проем между корнями, устраиваясь в мокрой нише рядом с ней. Места почти не было, и ему пришлось буквально вжаться в древесину, притягивая горячее тело девушки к себе. Как только его кожа коснулась её, К’саари инстинктивно, в полузабытьи, выпустила свой живот и крепко, почти судорожно обхватила его руками, ища спасения от пробирающего озноба. Она прижалась к нему, словно он был единственным якорем в этом хаосе. Массивные, переплетённые корни мангрового дерева стали их единственной броней. Они неплохо отсекали яростные порывы ветра, дующего с океана, а густые кроны наверху задерживали основную массу воды. Но это не спасало полностью: холодные капли все равно находили дорогу, просачиваясь сквозь листву и стекая по коре прямо им за шиворот. Ло’ак попытался еще сильнее вжаться в углубление ствола, накрывая мангкваншу собой и стараясь защитить её от брызг. Ситуация была отвратительной, почти катастрофической. В его планы никак не входило застрять на этом крошечном острове в самый пик бури, без еды, без огня и с тяжело раненой девчонкой на руках. Но сейчас бегать по лесу в поисках лучшего грота было бессмысленно — шторм окончательно вступил в свои права, превращая всё вокруг в ревущий поток воды и тьмы. Он чувствовал её прерывистое дыхание на своей шее и то, как сильно её продолжает бить дрожь. Часы тянулись мучительно долго, а буря и не думала утихать — она лишь набирала ярость. Ло’ак замер, боясь даже вздохнуть. Грохот шторма снаружи казался оглушительным, но это единственное слово, сорвавшееся с её горячих губ, прозвучало для него громче, чем удар молнии. — Мама… — этот шепот был пропитан такой детской, беззащитной тоской, что у Ло’ака на мгновение перехватило дыхание. Он крепче сжал её в объятиях, чувствуя, как её тело сотрясает очередной приступ озноба. В этот момент всё, что он знал о ней раньше, рассыпалось. Исчезла дерзкая мангкван, которая смотрела на него с вызовом, исчезла та, кто с пугающим спокойствием описывала грязь и жестокость своей жизни в клане. Перед ним была просто девушка. Сломленная, измученная и бесконечно одинокая. Ему стало не по себе. Казалось, он совершил преступление, услышав это слово. Словно он без разрешения заглянул в самую глубокую, сокровенную часть её души — ту, которую она, вероятно, защищала старательнее, чем свою жизнь. В этой части не было войн, оргий или крови, там была только маленькая на'ви, зовущая мать в темноте шторма. Тяжёлое, свистящее дыхание К’саари обжигало его шею. Ло’ак чувствовал, как его собственное сердце бьется в унисон с её — часто и тревожно. Он ненавидел эту слабость, ненавидел то, что сейчас чувствовал к ней не ярость или подозрение, а всепоглощающую, болезненную жалость. — Ш-ш-ш… всё хорошо, — хрипло прошептал он, сам не понимая, зачем это делает. Впереди была целая ночь — холодная, мокрая и бесконечная.