Пепел

Наконец продолжение. Спасибо всем за отзывы и галочки 😌 Мне очень приятно. Надеюсь вы продолжите в том же духе. Кстати интересная вещь. Недавно мне к другой работе про Нетейама написали, что она очень депрессивная, хотя как по мне по сравнению с этой, то лайт вариант. И вот стало интересно, как вы чувствуете эту работу? Видео к части https://vt.tiktok.com/ZSu9rs1Am/ К’саари провалилась в тяжелое, вязкое забытье, где реальность маруи окончательно капитулировала перед призраками ее прошлого. Там, в глубине воспаленного сознания, она видела себя прежней — той К’саари, чье имя заставляло кровь в жилах закипать от смеси страха и дикого восхищения. В этом сне она была настоящим воплощением ярости мангкван. Ее кожа, густо присыпанная серым пеплом, казалась матовой и чужой. Тело было раскрашено с пугающей агрессией: ноги черные до колен, словно она вечно идет по пепелищу, руки — багрово-красные, заканчивающиеся угольно-черными пальцами-когтями. И эта полоса... яркая, как свежая рана, она тянулась от нижней губы через всю грудь к самому животу. В той К’саари горел пожар. Она была хищницей, горячей, необузданной, чья энергия могла согреть или испепелить каждого, кто осмелится подойти слишком близко. Но К’саари, лежащая сейчас в гамаке, смотрела на этот образ из темноты своего беспамятства с немой болью. Она не могла вспомнить, когда именно этот внутренний огонь начал превращаться в тлеющие угли. Когда она смыла с себя эти вызывающие краски, оставив лишь жалкие полосы на руках и тонкую полосу на груди и животе? Сначала она убеждала себя, что это необходимость. Она — следопыт, тень, прикрытие. Без окраса легче слиться с лесом, проще затеряться среди других на’ви, стать невидимой для врага. Но правда, горькая и липкая, просачивалась сквозь оправдания. Искра в ней начала угасать не от службы, а от того, что ее свет слишком часто пытались украсть. С каждым разом, когда ее использовали, когда ее тело становилось разменной монетой, огонь внутри затухал. Тот горячий темперамент, та дикая мангкван, которой она была, медленно умирала под гнетом унижений. Она стирала краску не для того, чтобы прятаться от врагов, а чтобы спрятаться от самой себя — чтобы не видеть в отражении ту гордую женщину, которую превратили в вещь. К’саари вынырнула из беспамятства рывком, словно её грубо вытолкнули из воды. Перед глазами всё плыло, но постепенно из темноты проступил незнакомый потолок, по которому плясали рыжие отсветы догорающего очага. Снаружи доносился мерный шум океана, а совсем рядом — чужое, ровное дыхание. Тело казалось свинцовым, но главное — ушла та странная, изматывающая боль, что в последнее время тянула изнутри. К’саари резко села, и гамак под ней неустойчиво качнулся, заставляя голову закружиться. Она подсознательно прижала ладонь к животу, проверяя то место, которое еще недавно заставляло её сворачиваться клубком. — Осторожно, — негромко прозвучало со стороны. К’саари вздрогнула и обернулась. Из полумрака возникла девушка. Мангкван хаотично зашарила в памяти, пытаясь склеить обрывки воспоминаний. Это лицо... Кири. Сестра того лесного парня, дочка Салли. Она быстро окинула взглядом помещение. Это было семейное маруи Салли в Ава’атлу. Вдоль стен висели другие гамаки, из которых доносилось глубокое дыхание спящих. Её не просто спасли — её притащили в сердце семьи и оставили спать рядом, словно она не была врагом или грязным отбросом дикого племени. А прямо возле её гамака, привалившись спиной к опорной балке, крепко сопел сам Ло’ак. Он сидел в неудобной позе, словно боялся отойти хоть на шаг. Мозг отказывался понимать происходящее. Почему она здесь? Почему он не ушел? — Мне очень жаль, — вдруг тихо произнесла Кири, глядя на неё своими странными, глубокими глазами. К’саари перевела на неё колючий взгляд. — Почему жаль? — хрипло вытолкнула она. Кири не ответила словами. Она лишь опустила взгляд на руку К’саари, которая всё еще судорожно сжимала живот. В этом жесте было слишком много понимания. К’саари замерла. Внутри всё похолодело, а затем на губах появилась горькая, почти безжизненная усмешка. Голос её, когда она заговорила, был абсолютно равнодушным, выжженным дотла. — Так вот что это было. Она не ошиблась. Те подозрения, которые она гнала от себя последние дни, когда тело начало вести себя странно и пугающе, подтвердились. — Тебе нужно отдыхать, — тихо произнесла Кири. Она мягко отстранилась и отошла к краю очага, где начала сосредоточенно копошиться, перебирая связки сушеных трав. К’саари молча проводила её взглядом, после чего медленно перевела взор на мальчишку, свернувшегося у её гамака. Ло’ак выглядел измотанным, даже во сне его лицо не покидало выражение какого-то болезненного упрямства. — Он тоже знает? — неожиданно сорвалось с её губ. Вопрос прозвучал резко, ломая тишину маруи. — Угу, — Кири подошла ближе, держа в руках небольшую чашку, от которой исходил густой травяной аромат. К’саари тяжело выдохнула, откидывая голову на край гамака. Это было последнее, чего ей хотелось. Ей было достаточно и того, что она уже отравила разум этого мальчишки своими рассказами, вывалив на него всю грязь того, как её использовали в её собственном клане. Она и так открыла ему слишком много «изнанки», которую такие, как он, видеть не должны. А теперь он узнал и об этом… Об этой нелепой, неудавшейся жизни внутри неё. — Тебе нужно восстанавливать силы, — Кири протянула ей чашу. Мангкван недоверчиво покосилась на темную жидкость. Всё же она была в чужом месте, среди чужих ей Салли, чьи помыслы всегда казались ей слишком правильными, чтобы быть правдой. В её жизни милосердие никогда не бывало бесплатным. — У тебя всё ещё жар, — спокойно добавила Кири, словно не замечая этого колючего взгляда. — Он уже не такой страшный, как когда Ло’ак принес тебя из шторма, но тело всё ещё борется. «Принес...» — это слово отозвалось глухим ударом где-то под ребрами. Значит, он всё-таки приплыл. Вспомнил о ней, когда она сама уже готова была сдаться и стать частью песка на том берегу. Не побоялся бури, не побоялся гнева отца. К’саари едва заметно кивнула и приняла чашку, ощущая ладонями её тепло. Стыда не было — это чувство давно выгорело в ней, сменившись сухим, безразличным принятием своей участи. Была лишь тяжелая досада от того, что теперь она стоит перед ним абсолютно нагой в своей боли, без всяких тайн. Она начала медленно отпивать горький настой, чувствуя, как тепло разливается по телу. Взгляд её снова скользнул к Ло’аку. Он был здесь, рядом. И осознание того, что он видел её в самый позорный, самый слабый момент, странным образом больше не вызывало желания ударить или убежать. Только звенящую пустоту. К’саари лишь молча закрыла глаза. Отдыхать — значит отдыхать. Впервые в жизни, вопреки всем инстинктам мангкван, она позволила себе быть слабой на глазах у других. Только один раз. Пока тело не окрепнет, пока пустота внутри не затянется новой коркой безразличия. Сон Ло’ака был тяжелым, пропитанным солью и рокотом океана. Ему казалось, что он всё еще на той косе, и его лицо щекочут пряди водорослей или холодные капли дождя. Постепенно это ощущение стало слишком реальным. Что-то мягкое, едва ощутимое, скользило по его скуле, касалось волос. Юноша резко распахнул глаза. Чувство прикосновения не исчезло. Он дернулся, осознав, что во сне навалился плечом на край гамака, и теперь К’саари была совсем рядом. Ло’ак тут же отпрянул, почти отползая по настилу. — Что ты делаешь?! — выпалил он, его голос сорвался на испуганный вскрик. Он лихорадочно огляделся. В маруи было непривычно тихо и пусто. Ни отца, ни матери, ни сестёр с пауком. Только солнечные зайчики отскакивали от воды, проникая внутрь через проемы, и они двое — один на полу, другая в гамаке. — Твоя мать запретила мне подниматься, — вязко, с ленцой в голосе произнесла К’саари. Она невозмутимо устроилась поудобнее, хотя мгновение назад опасно склонялась над краем, чтобы дотянуться до мальчишки. Жуткая охотница, Нейтири, отдала приказ тоном, не терпящим возражений: лежать, спать, не делать резких движений. Она предупредила, что после потери ребенка любое напряжение может обернуться кровотечением. К’саари невольно оскалилась в своей привычной манере, но спорить не решилась. Слишком свежо было воспоминание о том, как эта женщина, не моргнув глазом, «стирала» её в реке, словно грязную тряпку. Но лежать без дела было невыносимо скучно. Тишина маруи давила на уши, и К’саари переключила внимание на спящего Ло’ака. Пока он был во власти сна, он не злился, не осуждал и не смотрел на нее с этой невыносимой жалостью. Ей просто захотелось проверить, настоящий ли он. — Вот и лежи! — буркнул Ло’ак, вскакивая на ноги. Его лицо пылало. Он всё еще не мог прийти в себя от этого странного пробуждения. Снаружи вовсю сиял день. Солнце стояло высоко, а значит, он проспал больше суток. Семья явно дала ему возможность отдохнуть после той безумной ночи на косе, но теперь, в тишине пустого дома, Ло’ак чувствовал себя еще более растерянным. — Где все? — он спросил это скорее у пустоты, чем у нее, потирая затекшую шею. — Ушли, — К’саари равнодушно проследила за его движениями. — Оставили меня под твоим присмотром, герой. Или тебя под моим. Ло’ак что-то сердито буркнул себе под нос, стараясь не смотреть в сторону гамака. Мысли путались, а в груди всё еще ворочался тот тяжелый камень, который появился там после слов Кири. Чтобы хоть как-то унять дрожь в пальцах, он подошел к плетеной корзине у стены и начал в ней копаться. — Ты есть хочешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Пожалуй… — отозвалась К’саари. В её голосе не было привычной издевки, только какая-то сухая, надтреснутая усталость. Ло’ак достал несколько плодов, уселся на пол и принялся методично счищать кожуру. К’саари, несмотря на строгий запрет Нейтири, тихо выбралась из гамака. Она опустилась на настил рядом с ним, подтянув колени к груди. Её хвост мерно, почти механически, подергивался из стороны в сторону. Юноша долго молчал, сосредоточенно глядя на свои руки. Он чувствовал её присутствие каждой клеточкой кожи. Вопрос, который мучил его с самого пробуждения, наконец сорвался с губ — тихий, нескладный и какой-то слишком тяжелый для этой светлой маруи. — Как ты? — спросил он, так и не подняв глаз. Вопрос прозвучал глухо и как-то размыто. Ло’ак сам понимал, насколько нелепо это звучит после всего, что она перенесла, но другие слова просто не шли на ум. — Нормально, — ответила К’саари, и Ло’ак невольно вздрогнул от того, насколько буднично это было сказано. — Раны уже не болят почти. Жар тоже прошел, благодаря настоям твоей сестры. Она говорила так, словно обсуждала погоду или удачную охоту. Разговор казался натянутым до предела. Ло’ака изнутри буквально ломало: он помнил её тихий зов во сне, помнил ту угасшую искру, о которой шептала Кири, а теперь эта девушка сидела рядом и спокойно рассуждала о том, что у неё «прошел жар». Его пугало это спокойствие. Ему казалось, что она должна кричать, плакать или хотя бы злиться, но вместо этого перед ним сидела всё та же мангкванская охотница — холодная и закрытая на все замки. Словно в её жизни вообще ничего не произошло. Словно потеря ребенка была лишь мелкой царапиной, которую можно замазать целебной грязью. Он протянул ей очищенный плод, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. — Тебе правда... нормально? — Ло’ак наконец поднял на неё взгляд, и в его глазах К’саари увидела столько неприкрытой, болезненной растерянности, что её собственное напускное равнодушие на миг дало трещину. К’саари невольно дернула головой, словно отгоняя назойливое насекомое, и приняла очищенный плод. В её движениях сквозила странная, ломаная грация. — Я определенно чувствую себя лучше тех, кто погиб в том сражении, — бросила она, и на её губах промелькнула мимолетная, горькая улыбка. Она посмотрела на Ло’ака из-под полуприкрытых век, и в её взгляде на мгновение вспыхнуло нечто такое, что заставило юношу напрячься. — Тем более... ты пришел за мной, — вкрадчиво добавила она. — Мне не на что жаловаться. К’саари откусила кусок фрукта. Капля сока заблестела на её нижней губе, и девушка тут же медленно слизала её, не сводя глаз с Ло’ака. Это прозвучало и выглядело так, словно мангкванша намеренно завлекала его, превращая их общую трагедию в какую-то двусмысленную игру. «Ты пришел ко мне» — в этих словах слышался не просто факт спасения, а опасный, тягучий призыв. Ло’ак невольно поморщился, чувствуя, как внутри всё переворачивается от смеси гнева и отвращения к этой её манере. Его до глубины души поразило то, как быстро она вернулась к своему привычному облику. Эта женщина действительно слишком привыкла к кошмарам. Боль, потеря, смерть — для неё это были лишь декорации, которые она использовала, чтобы закрыться от мира или, наоборот, ударить побольнее тех, кто пытался ей сочувствовать. — Ты как всегда... — бросил он, резко отворачиваясь к корзине. Его бесило, что он всю ночь умирал от жалости к ней, а она сейчас сидит и играет с ним, используя те же приемы, которыми её когда-то сломали. Ло’ак ожидал увидеть в ней горе, ожидал увидеть на’ви, которой нужна поддержка, а наткнулся на колючую, извращенную маску мангкванской охотницы. — Тебе нельзя сидеть на полу, — добавил он грубо, стараясь скрыть, как сильно его задевают её слова. — Иди обратно в гамак. Пока мать не вернулась и не увидела, что ты тут вытворяешь. Хвост девушки с резким, сухим хлопком ударился о настил. К'саари проводила тяжелым взглядом его напряженную, худую спину. Ярость Ло’ака была почти осязаемой, она дрожала в воздухе маруи, как марево над перегретым песком. — Спасибо, — неожиданно бросила она. Слово прозвучало коротко, почти как выстрел, лишенное всякой сентиментальности. К'саари какое-то время молча жевала сочную подачку, глядя в одну точку перед собой. Ее лицо снова стало непроницаемым, как застывшая смола. — Это ведь твой гамак, — продолжила она, и в голосе проскользнула едва уловимая тень чего-то похожего на признание чужой территории. — Прости. Ло’ак замер. Это не было извинение сломленной жертвы. В ее «прости» слышалась скорее сухая констатация факта: она заняла его место, притащила сюда свою кровь и свои проблемы, нарушив привычный порядок его жизни. Она признавала, что обременила его, но делала это с достоинством дикого зверя, который угодил в капкан и теперь вынужден принимать помощь от того, кого презирает или не понимает. Для мангкванши, привыкшей, что за всё в жизни нужно платить болью, этот уютный маруи и чистые бинты были чем-то инородным. Она не чувствовала вины в привычном понимании — она чувствовала неуместность своего присутствия здесь. Юноша сжал кулаки, чувствуя, как его собственная злость натыкается на эту ледяную стену её спокойствия. — Плевать на гамак, — тихо бросил он, всё ещё не оборачиваясь. — Просто ешь. Он слышал, как она методично расправляется с фруктом. Никаких слез, никаких жалоб на потерю. К'саари оставалась верна себе: поломанная, жесткая, привыкшая выживать там, где другие на’ви просто ломались. И именно эта её невозмутимость ранила Ло'ака сильнее всего — он не понимал, как можно пережить такое и просто извиниться за занятый гамак. Снаружи послышались плеск воды и характерные тяжелые шаги по настилу — в маруи вошли Джейк и Нейтири. Джейк сразу же замер, окинув взглядом представшую перед ним картину. Заспанный, взлохмаченный сын уже на ногах, а рядом, вопреки всем приказам, сидит эта девчонка. Джейк понимал, насколько Ло’ак вымотан после ночи на косе, поэтому не стал будить его, но теперь в его взгляде читалось однозначное: «Разговор неизбежен». ​— Ло’ак, — бросил Джейк коротким, рубящим тоном. — Выйдем. Нам нужно поговорить. ​Нейтири же, не обращая внимания на мужа, сразу направилась к К’саари. Её взгляд был острым и осуждающим, как наконечник стрелы. Она видела девушку насквозь — и её напускное спокойствие, и то, как она игнорирует слабость собственного тела. ​— Я говорила тебе лежать, — холодно произнесла Нейтири, останавливаясь прямо над мангкваншей. ​— Мы просто ели, — тихо, но с явным раздражением в голосе вставил Ло’ак. Он быстро поднялся на ноги, заслоняя К’саари собой от тяжелого взгляда матери. — Она уже ложится. ​Внутри него всё клокотало. Он злился на К’саари за её ледяное равнодушие, за эту дурацкую манеру заигрывать, когда её жизнь только что рассыпалась в прах, за её невыносимую холодность. Но вопреки этой злости, инстинкт защитника сработал быстрее разума. Даже в такой мелочи, как нарушенный режим, он прикрывал её перед родителями, не давая повода для лишних нападок. ​Ло’ак бросил на К’саари быстрый, колючий взгляд, в котором читалось: «Укладывайся уже, не делай хуже». Он ждал, что она сейчас опять что-нибудь выкинет в своем стиле, но все же направился к выходу вслед за отцом, чувствуя, как внутри нарастает тревога перед предстоящим разговором. К’саари лишь слегка склонила голову набок, наблюдая за Нейтири быстрыми, птичьими движениями. Спорить с этой женщиной не хотелось. Если бы им нужно было сойтись в поединке — это было бы понятно, это был бы язык силы, который мангкван знала в совершенстве. Но вот эти тихие домашние приказы сбивали её с толку. К тому же Нейтири уже не в первый раз помогала ей, и К’саари, вопреки своей натуре, прониклась к ней мрачным уважением. Она знала, что сделала эта на’ви в Бриджедхеде. Не каждый воин рискнет в одиночку войти в логово Небесных людей ради своего мужчины. ​Под пристальным, тяжелым взглядом хозяйки маруи К’саари молча, без лишних слов, начала забираться обратно в гамак, демонстрируя, что услышала приказ. ​А снаружи, на самом краю настила, Джейк Салли стоял спиной к сыну. Его плечи были напряжены, а взгляд устремлен куда-то за горизонт, где океан сливался с небом. Ло’ак замер в паре шагов, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно тетива перед выстрелом. Он знал этот тон отца. Знал, что сейчас последует. ​— Ты убежал в шторм, — голос Джейка был низким и ровным, что пугало сильнее крика. — Ты хоть представляешь, как мы с матерью переживали? Как переживали твои сестры? ​Джейк медленно обернулся. В его глазах читалась не просто усталость, а глубокое разочарование, которое било Ло’ака под дых. ​— И всё ради чего? Ради мангкванши? — Джейк сделал шаг навстречу сыну. — Тебя не было почти сутки. Мы не знали, жив ты или твои кости уже обгладывают акулы. И вернулся ты не один. Теперь всё селение судачит о том, что в моем доме чужачка. ​Ло’ак сжал кулаки, чувствуя, как внутри вскипает горячая, несправедливая обида. ​— Она умирала там, на косе! — вырвалось у него. Голос дрожал, но он не отвел взгляда. — Ты всегда говоришь: «Салли не бросают своих». А она была совсем одна. Никого, понимаешь? Только шторм. ​— Она не «своя», Ло’ак. Она мангкван, — отрезал Джейк, жестко рубя воздух рукой. — Ты подверг риску себя, а значит, и всю нашу семью. Другие и так смотрят на нас через призму каждого твоего прокола. А теперь ты притаскиваешь её в наше маруи, под нос к моей жене и дочерям. Ты хоть на секунду подумал о последствиях? ​— Я думал о том, что она живая! — крикнул Ло’ак, и его голос сорвался. — Она потеряла ребенка в ту ночь, отец! Пока мы тут спорим о «последствиях» и «чужаках», она потеряла всё! У неё ничего не осталось, кроме этой боли, а ты отчитываешь меня за то, что я не дал ей подохнуть на том берегу? ​Джейк на мгновение замолчал, его челюсть плотно сжалась. Лицо осталось суровым, но в глубине взгляда на миг промелькнуло нечто, похожее на понимание — то самое, которое он так старательно глушил в себе ради дисциплины. — Она опасна, — произнес Джейк, тяжело вздыхая и кладя тяжелую ладонь на плечо сына. Он пытался говорить спокойно, как наставник, но в голосе всё равно прорывалась командирская жесткость. — И она сражалась на нашей стороне, — тихо, почти одними губами добавил Ло’ак, не отводя взгляда от горизонта. — Это ничего не меняет. Она мангкван, хоть и ушла от них, — Джейк на мгновение сжал пальцы на плече парня. — Ты сам видел, на что они способны, Ло’ак. У них в крови заложена жестокость. Эта женщина... она такая же. Или ты забыл, как она напала на тебя и заявилась в убежище Оматикайя в горах, заявляя на тебя права? Джейк замолчал, внимательно вглядываясь в лицо сына. Его голос стал опасно тихим: — Она хищница. Или... вас что-то связывает? Салли-старший заметно напрягся. В голове мелькнула тревожная мысль: вдруг он что-то упустил? Пока эта пепельная на’ви тенью следовала за его семьей по рифам, она могла успеть задурить парню голову. Джейк ведь строго-настрого запрещал к ней приближаться, но Ло’ак всегда находил способ нарушить запрет. Другого объяснения Джейк просто не видел — иначе с чего бы сына дернуло рисковать жизнью и искать её в самом сердце шторма? Ло’ак почувствовал, как под этим взглядом внутри всё закипает. Отец искал логику, искал скрытые мотивы, подвох, шпионаж — всё, что угодно, кроме простой и страшной правды, которую юноша видел в глазах К’саари. — Ничего нас не связывает, — Ло’ак резко дернул плечом, сбрасывая руку отца. — Просто я не мог оставить её там. Разве не этому ты меня учил? Или твои уроки работают только для тех, кто тебе нравится? Джейк сузил глаза, чувствуя, как сын выстраивает стену. — Я учил тебя защищать семью, — отрезал Джейк. — А ты сейчас защищаешь ту, кто может вонзить нам нож в спину, как только поправится. Ты притащил её в дом, где спят твои сестры. Это не героизм, Ло’ак. Это безрассудство. — Она не плохая! — почти выкрикнул Ло’ак, но тут же осекся. Слова повисли в воздухе, и юноша сам почувствовал их шаткость. Он ведь почти не знал её. Перед глазами замелькали обрывки: вот она дерзко скалится ему в лицо, вот заигрывает, прощупывая его границы, вот с ледяным равнодушием рассказывает о вещах, от которых кровь стынет в жилах. Он видел, как самоубийственно яростно она сносит врагов, не жалея себя. А потом — та ночь. Коса. И она, такая беззащитная, какой не должен быть ни один воин. — Ты и сам сомневаешься, — негромко произнес Джейк. Он сразу уловил эту мимолетную тень в глазах сына. Салли-старший видел, как Ло’ак борется сам с собой, пытаясь оправдать то, что не поддается логике. Для Джейка всё было просто: враг остается врагом, пока не доказано обратное. Для Ло’ака всё было слишком запутанно. — Что с ней будет? — глухо спросил юноша, наконец подняв взгляд на отца. В этом вопросе уже не было вызова. Только усталость и страх за ту, которую он буквально вырвал из лап смерти. Он понимал, что решение примет не он. И даже не мать. Всё зависело от того, увидит ли Джейк в К’саари угрозу, которую нужно устранить, или досадную помеху, которую можно потерпеть. Джейк посмотрел на сына, и его взгляд немного смягчился, хотя складка между бровей никуда не делась. — Пока она слаба и не может держать оружие, она останется здесь, под присмотром твоей матери, — Джейк сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — Чуть позже я поговорю с Тоновари, узнаю, что он думает. Ранее ей тут были не рады, даже когда она была не в деревне. Я не буду рисковать миром ради одной девчонки, которая сама не знает, на чьей она стороне. Ло’ак молча кивнул. Он понимал, что это — лучший расклад, на который он мог рассчитывать. Отец не вышвыривает её прямо сейчас. Дает время. Юноша развернулся и, не сказав больше ни слова, ушел в сторону берега, чтобы побыть одному и смыть с себя липкое чувство бессилия. К’саари лежала в гамаке, не шевелясь и почти не дыша, внимательно прислушиваясь к звукам снаружи. Каждое слово Джейка отчетливо долетало до её ушей сквозь плетеные стены маруи. Неудивительно. Турук Макто не доверяет ей даже после того, как она проливала кровь в одном строю с его людьми. Всё объяснялось слишком просто: она мангкван. Для них это было клеймом, которое не смыть ни морской водой, ни преданностью. Её положение сейчас было незавидным — какое-то нелепое, подвешенное состояние между гостьей и пленницей. Это чувство было для неё новым и крайне некомфортным. Она привыкла либо быть частью стаи, либо быть врагом, которого боятся. А быть «проблемой», которую терпят из жалости, было почти унизительно. Но где-то глубоко внутри, под слоями брони и напускного безразличия, разливалось странное тепло от слов лесного мальчика. Он защищал её перед отцом. Он верил в неё больше, чем она сама в себя. К’саари прикрыла глаза, чувствуя, как гамак едва заметно покачивается. Ей дали время. И теперь ей нужно было решить, как этим временем распорядиться. Ло'ак вернулся, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая океан в густые золотистые тона. В маруи царила почти идиллия — та самая уютная семейная атмосфера, которая сейчас почему-то вызывала у него только глухое раздражение. Отец, расслабившись, что-то негромко рассказывал Пауку, активно жестикулируя. Мать была занята ужином, и по дому плыл аппетитный аромат запеченной рыбы. Кири сосредоточенно меняла повязки на ранах К’саари, а Тук крутилась рядом, во все глаза рассматривая гостью с тем искренним, доверчивым любопытством, которое бывает только у детей. Ло’ак молча присел поодаль от отца и принялся вертеть в руках свой нож, делая вид, что крайне увлечен зазубринами на лезвии. Всё это спокойствие казалось ему фальшивым. Неожиданно Тук подбежала к девушке, сжимая в кулачке свой новый браслет из ярких ракушек. — Это тебе, — звонко произнесла малышка, протягивая украшение К’саари. — Чтобы ты не грустила. На мгновение в маруи стало слишком тихо. К’саари замерла, глядя на подарок, а потом её лицо смягчилось. Она едва заметно улыбнулась и, вместо того чтобы взять браслет руками, ловко обвила хвостом талию Тук, слегка притягивая её к себе. Девочка залилась звонким смехом, хватаясь ладошками за тугой, сильный хвост мангкванши. Джейк невольно напрягся, его пальцы на колене сжались. Нейтири замерла с чашей в руках, внимательно наблюдая за сценой. Это дежавю больно ударило по обоим. Они слишком хорошо помнили лагерь в горах, когда эта пепельная на’ви точно так же «приручила» их младшую дочь. Тогда Тук едва не сорвалась на жёсткие камни, пытаясь рассмотреть К’саари, спящую под крылом своего икрана, и мангкванша молниеносно перехватила её. Это выглядело мило, но Джейк видел в этом лишь очередную уловку хищника — использование ребенка как живого щита или способа втереться в доверие. Ло'ак же, заметив реакцию родителей, лишь сильнее сжал рукоять ножа. Он видел в этом жесте К'саари не угрозу, а потребность в чем-то живом и теплом, в чем ей было отказано всю её жизнь. — Она просто ребенок, К’саари, — глухо произнес Джейк, нарушая тишину. Его голос не был грубым, но в нем отчетливо слышалось предупреждение. — Пап, — мягко вмешалась Кири, переводя взгляд на отца, — её раны отлично заживают. Даже следов воспаления почти нет. Она улыбнулась, стараясь разрядить обстановку. К’саари, поймав этот момент, коротко кивнула и плавно разжала хвост, отпуская Тук. Девочка, всё еще хихикая, убежала к матери, а мангкванша снова приняла свою отстраненную позу, словно ничего и не было. Чуть позже все сели ужинать. Для К’саари это было странное, почти пугающее испытание. Есть в кругу чужой семьи, чувствовать тепло их общего очага — это разительно отличалось от того, как принимали пищу в её племени, где каждый кусок был заслугой, а трапеза — лишь функциональной паузой перед новой схваткой. Впервые за последние несколько дней еда была по-настоящему теплой. Пар от рыбы щекотал ноздри, обещая сытость, которой ей так не хватало. Вокруг кипела жизнь. Кири о чем-то весело переговаривалась с Пауком. Человеческий мальчишка внутренне раздражал К’саари: слишком шумный, слишком много лишних движений, слишком много «чужого» в его повадках. Нейтири пристроила младшую дочь на коленях, изредка что-то тихо шепча ей на ухо. И только они трое — Джейк, Ло’ак и она — оставались островками тишины в этом океане семейного уюта. Между отцом и сыном всё еще висела та самая тяжесть, которую К’саари подметила уже давно. Наблюдая за ними в деревне, она поняла, что их конфликт — это не случайная ссора, а затяжная война характеров. Сама девушка не проронила ни слова. Её никто не спрашивал, с ней не заводили бесед, и она чувствовала это кожей — она здесь лишняя, случайный гость, которого терпят. Она сидела чуть поодаль, на самом краю круга, и медленно, почти механически, отправляла в рот маленькие кусочки рыбы. Когда последний кусочек рыбы был съеден, К’саари коротким жестом и едва заметным кивком поблагодарила Нейтири. Это было сделано сухо, по-воински, без лишних слов, которые могли бы прозвучать фальшиво в этом доме. Почувствовав, что напряжение становится слишком плотным, она попросила разрешения оставить их. Едва заметно прихрамывая, она пересекла маруи и устроилась в самом дальнем углу, на жесткой, потрепанной циновке, почти сливаясь с тенями. — Иди в гамак, — буркнул Ло’ак, не оборачиваясь, но внимательно следя за ней краем глаза. Его раздражало, что его «ноша» снова пытается забиться в щель, лишь бы не занимать место. — Мне не нужно, — отрезала К’саари. Её голос из темноты прозвучал ровно, без вызова, но с той самой непоколебимой твердостью, которая всегда ставила Ло’ака в тупик. Для неё этот жесткий настил был понятнее и честнее, чем мягкое плетение его гамака. В углу, на полу, она чувствовала себя на своем месте — как приблудный зверь, которому позволили переждать непогоду, но не приглашали стать частью стаи. Джейк бросил на сына короткий предупреждающий взгляд, призывая его не начинать новый спор. Он видел, как Ло’ак едва сдерживается, чтобы не подойти и не заставить её силой лечь в нормальное место. Но К’саари уже закрыла глаза, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Ло’ак с силой вонзил нож в деревянный настил — резкий звук удара о дерево эхом разнесся по притихшему маруи. Юноша, не оборачиваясь, стремительно вышел на свежий воздух, чувствуя, как внутри всё клокочет от невысказанных слов. Позже, когда ночные звуки океана стали отчетливее, Нейтири бесшумно поднялась со своего места. Она подошла к дальнему углу, где на жесткой циновке сжалась в комок гостья. К’саари спала, но это не был глубокий сон — её хвост периодически совершал плавные, осторожные движения по настилу, словно сканируя пространство вокруг. Она спала как воин: чутко, готовая в любой миг вскочить на ноги. Нейтири осторожно протянула руку и коснулась её лба. Жара не было. Девушка была прохладной, но её дыхание оставалось ровным и мерным. Мать семейства еще мгновение смотрела на пепельную на’ви, прежде чем вернуться к мужу. Когда дети окончательно заснули и в маруи воцарился относительный покой, Нейтири опустилась рядом с Джейком. — Она спит, — тихо произнесла она. — Жара нет, но она всё еще очень слаба. Джейк сидел, упершись локтями в колени, и хмуро смотрел на догорающие угли. Его беспокоило не состояние раненой, а то, как её присутствие меняет его семью. — Ты видела это, Нейтири? — глухо спросил он, наконец подняв взгляд на жену. — Ло’ак готов зубами вырывать её право остаться здесь. Он тянется к ней, защищает, хотя она — ходячая проблема. Джейк потер лицо ладонью, скрывая за недовольством настоящую тревогу. — И не только он. Тук... она притащила ей свой браслет. Дети не видят в ней опасности, они видят в ней кого-то, о ком нужно заботиться. Но эта мангкванша — не заблудившийся ребенок. Она хищница, которая уже один раз напала на нашего сына. Я не хочу, чтобы мои дети привыкали к ней. Это может закончиться очень плохо. Нейтири промолчала, вспоминая, как К’саари хвостом придержала Тук. В этом движении было слишком много инстинктивной осторожности, чтобы считать его просто угрозой. — Ло’ак видит в ней то, что мы отказываемся замечать, Джейк, — мягко ответила она. — Но ты прав. Она — чужачка. И её тень падает на наш дом.