Пепел

Всем спасибо за отзывы. Ловите новую главу. Я кстати опять на распутье убивать К'саари, делать просто несчастную любовь или потрахушки с лучшим мальчиком? А то я как раз пишу важные главы. Есть шанс просто уйти, просто умереть и просто страдать дальше. Автор например страдает. Меня все штормит и штормит. Слишком полюбила К'саари и Ло'ака. Но главы что сейчас пишу, идут тяжело. Кстати вчера поняла, что моя работа с Нетейамом хуевая. Недостаточно попадаю в характер и оказывается написано все слишком банально. С этой работой дела обстоят гораздо лучше по мнению чата gpt. Кстати я не помню писала или нет, но хочется поделиться интересными фактами, потому что я часто рассуждаю сама с собой. Эту работу я пишу наверное раз в 4 перед тем как начать выкладывать. Изначально никакой жести с групповухой быть не должно было. В Бриджедхед К'саари тоже не должна была уходить, соответственно и никакой беременности бы не было. И Ка'ту тоже. Он неожиданно вылез в процессе написания просто потому, что мне захотелось потрахушки писать. Хоть я уже несколько раз писала себе эту историю я ни разу не смогла прийти к логическому концу без смерти или каких-либо негативных последствий. Первый раз Ло'ак бросил семью и остался с К'саари. Второй раз К'саари ушла обратно в мангкван. Третий выпилилась, ее ребенок умер и Ло'ак тоже ушёл. И я не понимаю, почёму они у меня не имеют хорошего конца. Первый вариант был самым позитивным среди всех 😤 Даже сейчас, когда я пишу, то додумываю кучу моментов, которых по плану не было. И все ещё не знаю как нормально свести Ло'ак и К'саари и как вычеркнуть Цирею, чтобы это было не банально. А ещё мне кажется, что события развиваются очень быстро 🤔 и скоро я дойду до момента, что не буду знать, что писать. Так. Это было лирическое отступление. Видео к части https://vt.tiktok.com/ZSuTfaSRk/ https://vt.tiktok.com/ZSuTfXPQR/ __________________________________________ К’саари открыла глаза, когда мир еще был окутан холодным, сизым сумраком. В маруи Салли пахло остывающим очагом и тем глубоким, безмятежным сном, который всегда казался ей незаслуженной роскошью. Она поднялась бесшумно, стараясь не тревожить воздух, и, подхватив свой колючий травяной сверток, скользнула к выходу. Добравшись до пресного источника в глубине леса, скрытая тенями деревьев, девушка наконец скинула с себя чужое «милосердие». Она переоделась в свое. Сухая трава впилась в тело мгновенно, сотней мелких игл напоминая о каждом движении. Жесткие узлы набедренной повязки надавили на бедра, а восемь тонких шнуров — по четыре на каждой груди — врезались в кожу, оставляя багровые следы там, где ракушки едва прикрывали наготу. Это было больно, но это была честная боль. Её собственная. Стирка заняла много времени. К’саари терла вещи Нейтири о камни с какой-то яростной методичностью, вымывая из волокон каждую частицу своего присутствия. Пока ткань подсыхала на солнце, она осматривалась в поисках еды. Идти к общему костру Салли было невыносимо — мысль о том, что она снова станет «лишним ртом», которого кормят из жалости, жгла сильнее заноз. Она нашла знакомый Fkaxakewll. Мангкван быстро собрала жесткие семена, разгрызая их и глотая горькую, волокнистую мякоть. Еда не приносила вкуса, только механическое чувство сытости. Девушка не хотела больше ничего брать у этой семьи. Ни крошки рыбы, ни теплых взглядов. В маруи она вернулась, когда свет Альфа Центавра уже полностью залило лагуну ослепительным утренним золотом. Все уже проснулись. Ло’ак, сидевший у входа, вскинул голову и замер. В его глазах отразился не просто шок, а настоящий, физический испуг. Она прошла мимо него, и сухая трава её наряда издала резкий, колючий шелест. К’саари положила чистые, еще влажные вещи на край своей циновки. — Нейтири, я постирала. Можешь забрать, — бросила она, не поднимая глаз. Женщина медленно отложила миску с едой. Она смотрела на изрезанные плечи девушки, на то, как жесткая трава натирает её кожу при каждом вдохе, оставляя свежие царапины. В её взгляде было такое тяжелое, густое непонимание, что К’саари невольно сморщилась. Ей казалось, что это молчание — приговор. «Действительно, кто захочет после меня что-то носить? После мангкван... Наверное, ей противно даже коснуться этих вещей», — едко пронеслось в голове. Она видела во взгляде Нейтири брезгливость, которую сама же и выдумала от отчаяния, чтобы окончательно отгородиться от их доброты. Не сказав больше ни слова, она развернулась и снова вышла на настил. К’саари села у самой воды, глядя на сверкающий горизонт и ожидая Кири. На завтраке она не присутствовала, превратившись в безмолвную статую из пепла и сухих колючек. Ло’ак сидел в кругу семьи, ссутулившись так низко, что его косички почти касались колен. Перед ним стояла миска с рыбой, но кусок в горло не лез — еда казалась безвкусной, как мокрый песок. Он то и дело бросал затравленные взгляды на выход, где на залитом солнце настиле замер силуэт К’саари. В маруи царила тяжелая, липкая тишина. Нейтири двигалась подчеркнуто спокойно, но Ло’ак видел, как подрагивают её пальцы, когда она складывает вещи, возвращенные гостьей. В её глазах плескалась горечь: К'саари ушла на рассвете так тихо, что никто не услышал, и вернулась уже «чужой», в этом диком наряде. Тот факт, что она проигнорировала завтрак и даже не посмотрела в сторону очага, бил по Нейтири сильнее любого открытого протеста. Тук, обычно звонкая и суетливая, сейчас притихла, переводя растерянный взгляд с матери на пустующее место К’саари. Малышка не понимала, почему «гостья» больше не хочет сидеть с ними и почему она оделась в колючую траву. Джейк сидел напротив сына, и от его молчания по коже юноши пробегал мороз. Отец не смотрел на него, но каждое его движение было жестким. То, что девчонка полностью закрылась и предпочла голод их обществу, было для Джейка ясным сигналом: связь разорвана. И разорвал её Ло'ак. Паук, сидевший рядом с другом, чувствовал это напряжение кожей. Вчера он пытался поймать Ло’ака после его тяжелого разговора с отцом на берегу, но тот словно сквозь землю провалился, скрываясь от всех. — Эй, — Паук подался ближе к другу, понизив голос так, чтобы его слышал только он. — Ты как вообще? Выглядишь паршиво, бро. Ло’ак даже не шелохнулся. Его взгляд застыл на одной точке. — Нормально, — выдавил он. — Ага, вижу я, какой ты «нормально», — Паук покосился на выход. — Она умотала в лес еще до того, как небо посветлело. Мы даже не знали, вернется она вообще или нет. И посмотри на неё — она же к еде даже не прикоснулась. Ло’ак наконец поднял глаза, и Паук внутренне вздрогнул. В них было столько ярости на самого себя, что хватило бы на пожар. Он не выдержал. Это давящее молчание отца и тихий шепот Паука добили его. Ло'ак резко вскочил, едва не опрокинув миску, и в три шага преодолел расстояние до края настила. Его движения были рваными, полными отчаяния и того самого жгучего желания всё исправить, которое обычно только портит дело. Он замер в паре шагов от мангкван. — Эй, К’саари, — его голос дрогнул, но он заставил себя говорить. — Давай я сегодня тебя поучу. Девушка даже не шелохнулась. Она продолжала смотреть на блики солнца на воде, словно Ло’ака здесь и не было — словно он был назойливым насекомым, чей зуд просто нужно переждать. — Я никуда не уйду. Честно, — добавил он тише, и в этой приписке «честно» сквозило столько мальчишеского стыда, что Паук в маруи невольно поморщился, прикрыв глаза рукой. Секунды потянулись, как густая смола. Наконец, К’саари ответила, но её голос был холодным и плоским, как отполированный морем камень. — Меня поучит Кири, — отрезала она, так и не повернув головы. — Не стоит беспокоиться о пустяках. Слово «пустяки» ударило Ло’ака под дых сильнее, чем любой кулак. Она не злилась, не кричала. Она просто низвела его присутствие и его обещания до уровня мусора, который выносит приливом. За спиной Ло’ака послышались мягкие шаги. Кири подошла к ним, остановившись ровно посередине между братом и гостьей. Она не смотрела на брата с укором — в её взгляде была лишь спокойная печаль. Она знала, что сейчас его «честно» не стоит ровным счетом ничего. — Идем? — тихо спросила Кири, обращаясь к К’саари. Мангкван медленно поднялась. Сухая трава на её теле зашуршала, впиваясь в кожу при каждом движении, но она даже не повела бровью. Она прошла мимо так близко, что он почувствовал горький запах семян леса, исходивший от её кожи, но она не удостоила его даже мимолетным взглядом. Ло’ак продолжал стоять, глядя, как две женские фигуры удаляются по настилу. Чувство вины, которое всё утро душило его и заставляло прятать глаза, вдруг начало трансформироваться. Оно не исчезло, нет — оно просто сменило окраску, перетекая из липкого стыда в жгучую, колючую злость. «Пустяки?» — это слово пульсировало в висках. Он сделал шаг назад, сжимая кулаки так, что когти впились в ладони. Его только что вычеркнули. Просто взяли и стерли, как неудачный рисунок на песке. Он пришел к ней, переступив через собственную гордость, готовый терпеть любые упреки, а она даже не обернулась. Она предпочла Кири. — Ну и пожалуйста, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Не больно-то и хотелось. Внутри бушевал типичный для него ураган. С одной стороны, юноша понимал, что сам виноват, но с другой — его эго, и без того изрядно помятое отцовскими нотациями, вопило от несправедливости. Он ведь искренне хотел помочь! Он стоял перед ней, как побитый скимвинг, а она обошлась с ним, как с пустым местом. «Я ее из шторма вытащил, я её учить предложил... А теперь я — пустяк?» — мысли неслись вскачь, становясь всё более ядовитыми. Его бесило, как легко она нашла замену. Как быстро Кири — «странная» Кири, которая всегда была сама по себе — вдруг стала для К’саари ближе, чем он. Злость требовала выхода. Ло’ак не из тех, кто умеет тихо сидеть в углу и рефлексировать. Ему нужно было движение, физическое напряжение, чтобы заглушить этот зуд в груди. Он резко развернулся, едва не столкнувшись с Пауком, который всё это время наблюдал за сценой с порога маруи. Ло’ак проигнорировал сочувственный взгляд друга. Ему не нужно было сочувствие, ему нужно было доказать — прежде всего самому себе — что он не «пустяк». — Ло’ак, бро... — начал было Паук, но тот пролетел мимо. Юноша сорвался с места, спрыгивая с настила прямо в воду. Брызги разлетелись во все стороны, обдавая прохладой, но они не могли остудить его гнев. Он не поплыл за ними. Нет, он не собирался унижаться и плестись хвостом, наблюдая, как Кири мягко направляет К’саари. Ло’ак поплыл в противоположную сторону — туда, где риф становился опасным, где волны разбивались о скалы с утроенной силой. Ему хотелось выложиться на полную, до хрипа в легких. Он нырнул глубоко, заставляя мышцы гореть от нагрузки. «Если она думает, что я буду бегать за ней и умолять... пусть думает дальше», — злился он, пуская пузыри под водой. — «Пусть Кири её учит. Пусть они там хоть в десны целуются со своей Эйвой. Мне плевать». Он вынырнул далеко в океане, с силой отбрасывая мокрые косички назад. Сердце колотилось в ребрах. Ло’ак знал, что ведет себя как полный придурок, знал, что его злость — это лишь щит от боли, которую причинило её безразличие. Но признать это сейчас значило проиграть окончательно. Он ударил кулаком по воде, разбивая зеркальную гладь. Ему казалось, что если он поймает самого крупного хищника на рифе или совершит какой-то безумный прыжок, это что-то изменит. Но на горизонте лишь мерно покачивались на волнах илу, на которых Кири теперь учила К'саари — без него. Младший Салли продолжал неистово рассекать воду, выплескивая гнев в каждый гребок. В голове роились ядовитые, оправдывающие его мысли. «И правильно я сделал, что ушел к Цирее, — зло думал он. — Она хотя бы не смотрит на меня как на пустое место. Она ценит меня. Понимает. А эта?» Его бесила эта «неблагодарность» К’саари. Ну забыл. Ну не пришел. Не маленькая же! Сама могла догадаться, что у него могут быть дела. Он пытался убедить себя, что его вина — сущий пустяк по сравнению с тем, как она сейчас его игнорирует. Это помогало. По крайней мере, так было проще справляться с саднящим чувством в груди. Тем временем на мелководье, вдали от яростных всплесков Ло’ака, дела шли совсем не гладко. Кири терпеливо держала илу за уздечку, пока К’саари в очередной раз пыталась удержаться в седле. Как только дело доходило до связи, животное начинало нервничать. Илу чувствовал резкость, исходящую от наездницы, её внутреннее напряжение, которое не смягчали даже теплые воды лагуны. Океан был для К’саари чужим, враждебным. Она привыкла к скалам, к ветру, к мощным взмахам крыльев икрана, а не к этой текучей, ускользающей стихии. Очередной заплыв закончился тем, что илу резко дернулся, и К’саари с глухим всплеском вылетела из седла. Травяные шнурки её лифа, намокшие и потяжелевшие, неприятно резали кожу при падении. Она вынырнула, отплевываясь от соленой воды и откидывая прилипшие к лицу пряди волос. В её глазах горело упрямство, смешанное с отчаянием. — М-да, — протянула Кири, задумчиво наблюдая за тем, как илу испуганно отплывает в сторону. — С Пауком всё было гораздо проще. К’саари замерла на секунду, тяжело дыша. Сравнение с Пауком хлестнуло по самолюбию не хуже падения. — Отлично, — прохрипела она, вытирая лицо ладонью. — Мои навыки, значит, хуже, чем у этого розового пролемура. Она снова потянулась к животному, но её движения были слишком дергаными. Сухая трава на её теле, намокнув, стала еще грубее. К’саари чувствовала себя здесь беспомощной, и это бесило её сильнее, чем все выходки Ло’ака. Кири подплыла ближе, её взгляд стал серьезным. — Ты слишком жесткая, К’саари. Илу — это не икран. Ты не можешь просто подчинить его своей воле. Тебе нужно стать частью воды. Ты борешься с ней, а должна течь вместе с ней. — О, извините, что я такая жесткая, — огрызнулась мангкван, с силой вытирая соленую воду с лица. Капли стекали по её скулам, и в этом жесте было столько же яда, сколько в колючках, которыми она себя окружила. Кири демонстративно закатила глаза, сложив руки на груди. Она стояла в воде легко, словно была её частью, в то время как К’саари барахталась, как подбитый лесной зверь. — Я не в плохом смысле это говорю, — спокойно пояснила Кири, хотя в голосе проскользнуло раздражение. — Но посмотри на него. Ты просто пугаешь животное. Ты вся как натянутая тетива. К’саари зло зыркнула на илу, который испуганно хлопал глазами-пуговицами, стараясь держаться от неё на расстоянии вытянутой руки. — Пугать я его буду, когда начну резать себе на ужин, — отрезала она. Голос прозвучал хрипло и опасно, без тени шутки. Несчастный илу рядом аж взвизгнул от таких речей. Он резко дернулся в сторону, издав тонкий панический свист, и обдал девушек целым веером холодных брызг. — Ну вот, молодец, — вздохнула Кири, смахивая воду с ресниц. — Теперь он официально считает тебя морским дьяволом. Ты зачем это делаешь? Он же чувствует всё. Если ты думаешь о ноже, он чувствует лезвие у себя на горле. К’саари промолчала, только челюсти сжала так, что желваки заходили. Она чувствовала себя жалкой. Глупой. Хуже «розового пролемура». И это бессилие перед какой-то рыбой злило её больше всего на свете. Мангкван снова потянулась к илу, но её движения были резкими, как удары. Она знала, что делает только хуже, но не могла заставить себя «расслабиться». Так они промучились до самого обеда. Единственным успехом стало то, что девушке всё-таки удалось проплыть на звере пару минут, не вылетев пробкой в воду. Это не было похоже на грациозное скольжение Меткаина — скорее на отчаянную битву, где К’саари мертвой хваткой вцепилась в илу, а тот просто смирился со своей участью. ​Когда они наконец выбрались на берег, К’саари чувствовала себя выжатой и злой. Мокрая трава на теле потяжелела, противно липла к коже и тянула вниз. ​— На сегодня хватит, — сказала Кири, отжимая свои косички. — Я хочу побыть одна, — резко бросила мангкван. ​Она не хотела возвращаться в маруи, не хотела видеть Джейка или Ло’ака. Ей нужно было смыть с себя этот привкус поражения. К’саари быстро ретировалась, уходя вдоль кромки прибоя подальше от селения, туда, где берег становился пустынным. ​Она бесцельно брела по песку, глядя себе под ноги. Внезапно её взгляд зацепился за что-то среди обломков кораллов. К’саари наклонилась и подняла створчатую розовую ракушку. Она была необычной — тонкие стенки казались почти прозрачными, а нежный цвет напоминал рассветное небо над горами Аллилуйя. ​К’саари никогда не зацикливалась на красоте. В её мире вещи ценились за их прочность или остроту лезвия. Но эта вещица, хрупкая и странная, почему-то заставила её замереть. Она осторожно стерла с перламутра песок, и солнце тут же заиграло на розовых гранях. ​Внутри неожиданно, вопреки всей её злости, возникло острое, колючее желание поделиться находкой. Ей захотелось, чтобы кто-то еще увидел этот странный цвет. И к её собственному ужасу, в голове сразу возник Ло’ак. ​Она представила, как бы он крутил эту ракушку в своих пятипалых руках, как бы его зрачки расширились от удивления. На мгновение внутренняя пустота отступила, оставив только это глупое, детское стремление показать «смотри, что я нашла». К’саари тяжело вздохнула, чувствуя, как острые края перламутра впиваются в кожу ладони. Глупо. По-детски. Но ноги сами несли её обратно, в сторону маруи. Она ведь действительно сегодня прошлась по нему наждаком, оттолкнула, назвала его помощь «пустяком». Ракушка казалась ей крошечным, хрупким мостиком, который мог бы хоть немного сгладить утреннюю резкость. Она уже видела очертания хижин, когда в густой тени раскидистой пальмы заметила знакомые силуэты. К’саари замерла. Там была Цирея. И рядом с ней — Ло’ак. От его утренней ярости и затравленного взгляда не осталось и следа. Он стоял к мангкван полубоком, чуть сутулясь от смущения, и что-то протягивал морской принцессе. Это был браслет. Тонкое, искусное плетение из нитей и ракушек. Девушка видела на днях, как он что-то мастерит. Теперь знала что. Сейчас, глядя на то, как Цирея лучезарно улыбается, принимая подарок, и как Ло’ак неловко чешет затылок, сияя в ответ, К’саари почувствовала, что её «хрупкий мостик» рухнул, даже не начав строиться. Внутри что-то больно кольнуло — остро и едко. Она ощутила себя бесконечно лишней, инородным телом в этом идеальном солнечном мире. Девушка резко развернулась на пятках, едва не зашипев от того, как натянулись травяные шнуры на плечах. К’саари почти бегом бросилась в другую сторону, в обход, лишь бы они не обернулись, лишь бы не увидели её — нелепую, в колючем наряде, с глупой розовой ракушкой в руках. К’саари влетела в маруи, словно за ней гнались все хищники океана. От резкого движения травяные шнуры на груди болезненно натянулись, но она даже не поморщилась — внутренняя боль от увиденного под пальмой была куда острее. Она едва не снесла маленькую Тук, которая возилась у входа. — О... — К’саари резко затормозила, хватая воздух ртом. — Осторожно. Девочка была одна, что для вечно шумного семейства Салли казалось почти странным. В маруи царил покой, нарушаемый только плеском волн под настилом. — К’саари! — радостно воскликнул ребенок, и в ту же секунду Тук, не раздумывая, бросилась к ней и крепко обняла за бедра. Она тут же забавно сморщила нос — сухая, колючая трава набедренной повязки неприятно царапнула нежную кожу, — но рук не разжала. Мангкван замерла. Это бесхитростное, искреннее тепло ударило по её броне сильнее, чем любой упрек Джейка. Она почувствовала, как комок в горле, мешавший дышать последние полчаса, начинает медленно таять. К’саари неловко потрепала девочку по волосам, ощущая их мягкость. Она разжала кулак. Розовая ракушка, которую она еще минуту назад хотела раздавить или выбросить в океан, лежала на ладони — целая, сияющая в полумраке хижины. — Смотри, что я нашла, — тихо произнесла К’саари, протягивая находку ребенку. — Это тебе. Тук отстранилась и ахнула, глядя на перламутровое чудо. Её глаза расширились, а на лице расплылась такая широкая и чистая улыбка, какую мангкван не видела уже очень давно. Малышка бережно взяла ракушку двумя руками, словно это было величайшее сокровище Пандоры. — Какая красивая... — прошептала Тук. — Она как небо! Спасибо, К’саари! Девушка лишь коротко кивнула, чувствуя странное облегчение. Ракушка нашла своего хозяина. Не того, о ком она глупо мечтала по пути сюда, но, возможно, того, кому она была нужнее. Отдав подарок, К’саари поспешно покинула маруи. Стены чужого дома, давили на неё, вызывая почти физическое удушье. Она прошаталась по острову до самого вечера, подальше от поселения, туда, где джунгли становились дикими. Глубоко в зарослях она наткнулась на гнездо и разорила его без тени сомнения. Разведя крошечный костер в корнях дерева, К’саари испекла яйца. Она ела их, обжигая пальцы, и смотрела в огонь. Перед глазами всё еще стояла эта парочка под пальмой. Она просто смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает горькая, колючая зависть. Ей никто никогда ничего не дарил. Только мама, давным-давно, плела ей обереги из костей мелких птиц, но те времена остались в другой жизни, заваленной пеплом. А здесь всё было так просто: парень дарит девушке украшение, и мир сияет. К’саари сжала челюсти. Она ненавидела себя за то, что ей вообще не всё равно. В маруи она вернулась уже в густых сумерках. Внутри было светло от очага и шумно. — ...и тогда он просто свалился в воду, как мешок с фруктами! — Паук взахлеб расписывал какой-то случай. Кири, сидевшая рядом, уткнулась лицом в ладони, содрогаясь от смеха. — Смотри, папа! — Тук крутилась возле Джейка, сверкая розовым перламутром. — К’саари нашла её! Сама! Она как будто светится! Джейк поймал за руку кружащуюся дочь и внимательно посмотрел на ракушку. — Красивая, Тук. Редкая вещь, — он поднял глаза и заметил К’саари у входа. Его взгляд был спокойным, но изучающим, словно он пытался понять, почему гостья выглядит так, будто вернулась с войны. К’саари зашла тенью, прижимаясь к стене. Ло’ак, сидевший поодаль, мгновенно замолчал. Его взгляд метнулся к ней, полный неловкости, но она даже не повернула головы в его сторону. — К’саари, ты... — начала было Нейтири, указывая на миску с едой, но мангкван перебила её на полуслове. — Я сыта, — коротко бросила она. Голос прозвучал сухо. Она видела Ло’ака краем глаза. Видела, как он замер, как его руки — те самые, что сегодня бережно передавали Цирее подарок — теперь судорожно перебирали край циновки. Она не хотела видеть его смущение. Ей было тошно от осознания, что она, великая воительница, стоит здесь и ревнует к какому-то плетеному ремешку. К’саари дошла до своего угла и буквально рухнула на циновку, отвернувшись ко всем спиной. Она закрыла глаза, стараясь заглушить смех Паука и восторженный шепот Тук. «Завтра, — думала она, вдыхая запах сухой травы. — Завтра я буду еще жестче. Еще быстрее. Океан меня примет, и мне не понадобятся их побрякушки».