Пепел

Я что-то смотрю всем прошлая глава не особо зашла 🤔 Только я не понимаю почему. Как бы эротика в работе не первый раз, причем до этого было больше и это никого не смущало. + Рейтинг в работе указан, предупреждение тоже. Что вас смутило? Видео к части https://vt.tiktok.com/ZSHy66kwu/ Ло'ак пролежал в полузабытьи практически до самого рассвета, так и не сумев провалиться в глубокий сон. Тяжелые мысли мешались с навязчивым запахом на ладони, пока его окончательно не вырвали из этого состояния голоса уже проснувшейся семьи. ​Над самым ухом назойливо жужжал Паук, тормоша его и требуя, чтобы друг наконец открывал глаза. Тот недовольно отмахнулся, чувствуя себя так, будто по нему пробежало стадо молотоглавов. ​— Ло'ак, вставай, — раздался твердый, не терпящий возражений голос отца. — Ты и так вчера провалялся весь день. ​Юноша нехотя вылез из гамака, стараясь не смотреть в сторону К'саари. ​Атмосфера в маруи была обманчиво обычной, будничной. Отец привычными, скупыми движениями сворачивал свой гамак, мать была занята приготовлением завтрака, а Паук привычно крутился под ногами, создавая лишний шум. Кири, сосредоточенно хмурясь, что-то ворчала под нос, густо обмазывая плечи К'саари лечебной мазью. Маленькая Тук вовсю ей помогала — она порхала рядом, явно совершенно не смущаясь вчерашнего инцидента и не держа на гостью зла. ​Сама мангкван сидела неподвижно, с лицом-камнем. Она не произносила ни звука, пока ее в четыре руки усердно натирали пахучим составом, и только ее уши иногда едва заметно дергались. ​Юноша украдкой взглянул на свои пальцы. При дневном свете ночное безумие казалось нереальным, галлюцинацией, если бы не этот фантомный жар, который всё еще покалывал кожу. Он быстро спрятал руку, надеясь, что никто не заметит его странного оцепенения. Завтрак прошел на удивление спокойно, в привычном семейном гуле. Паук, полный утренней энергии, бурно что-то рассказывал Кири, то и дело размахивая руками и периодически переключаясь на Ло'ака, пытаясь вовлечь друга в обсуждение своих планов на день. Тук сегодня тоже решила сменить мишень и принялась донимать старшего брата. Она так и норовила подлезть под руку или задать какой-нибудь каверзный вопрос, явно соскучившись по его вниманию за вчерашний день. Мангкван сидела чуть в стороне, медленно жевала кашу и смотрела куда-то в пустоту, сквозь стены маруи. Острая головная боль, терзавшая её накануне, наконец прошла. Ночная близость с Ло'аком — та странная, дикая искра в темноте — необъяснимым образом её успокоила, притупив чувство загнанности. Однако внутри всё ещё оставался тяжелый осадок вчерашнего дня. Ло'ак старался не смотреть в её сторону, усердно делая вид, что слушает болтовню Паука. Джейк закончив завтрак и, отодвинув пустую миску, поднял тяжелый, проницательный взгляд на детей. В маруи сразу стало тише — голос отца всегда возвращал к реальности. — Ло'ак, возьми К'саари и научи ее охотиться в воде. Ей точно это не будет лишним, — он сделал короткую паузу, полоснув сына строгим взглядом. — Только глаз с нее не спускай. Юноша едва заметно вздрогнул. Мысль о том, что ему придется провести несколько часов наедине с той, чей запах все еще жег его ладонь, отозвалась глухим ударом сердца в горле. Он коротко кивнул, не решаясь встретиться с отцом глазами. — Кири, вы с Пауком принесите пресной воды, — распорядился Джейк, уже поднимаясь. — А мне нужно сходить к Тоновари и решить вчерашний конфликт... Атмосфера мгновенно пришла в движение. Кири, ворча что-то о тяжелых кувшинах, потянула Паука за собой, и тот, хохотнув, поплелся следом. Тук, потеряв интерес к старшему брату, умчалась помогать матери. Младший Салли остался стоять посреди маруи, чувствуя на себе неподвижный, каменный взгляд своей "ученицы". Она медленно отставила миску с кашей и несколько раз заторможенно захлопала глазами, словно только сейчас окончательно вернулась в реальность из своих мыслей. — Ей полезно будет промыть укусы в солёной воде, — неожиданно произнесла Нейтири, методично убирая пустые миски. Она говорила спокойно, но в её голосе слышалась та материнская забота, которая не требовала возражений. Отец к этому моменту уже ушел, оставив после себя в воздухе лишь отголосок своего строгого приказа. — Угу, — коротко кивнул юноша, стараясь не смотреть матери в глаза. Внутри у него всё клокотало. Ночная близость, эта дикая, не поддающаяся логике выходка с его пальцами у неё во рту — всё это чертовски смущало и окончательно выбивало из колеи. Каждое движение К'саари теперь заставляло его внутренне напрягаться. — Идем, — буркнул он. Ло'ак изо всех сил старался звучать так же твердо и уверенно, как отец, но голос предательски дрогнул на последнем слоге, выдавая его замешательство. — Возьми лук, — добавил он, кивнув в угол, где стояло изящное, непривычное для лесных жителей меткаиновское оружие. К'саари поднялась — бесшумно, плавно, с той грацией лесного хищника, которую не могла стереть даже морская жизнь. Она не проронила ни слова, сохраняя своё лицо-маску, но Ло'ак отчетливо заметил, как её уши вновь чуть дернулись и прижались, когда он прошел мимо неё к выходу. Между ними висело тяжелое, душное облако воспоминаний о прошедшей ночи, и Ло'аку казалось, что даже воздух в маруи стал слишком тесным для них двоих. Он подхватил плетеную сумку для добычи и, не оглядываясь, вышел из маруи. К'саари послушно взяла лук и последовала за ним, чуть прибавив ходу, чтобы не отставать от его размашистого шага. — Мы сначала немного поплаваем, чтобы тебе было комфортнее с илу, а потом отойдем на глубину, и я покажу, как охотиться, — бросил Ло'ак через плечо, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому. — Хорошо. К'саари ответила сухо, почти механически. Дальше они шли молча, только шлепанье босых ног по настилам нарушало тишину утра. Точнее, Ло'ак честно пытался выдержать эту паузу, но как только они сошли с настилов и чуть отдалились от деревни, внутреннее напряжение достигло предела. Он резко остановился. К'саари, явно о чем-то задумавшаяся, по инерции налетела прямо на его спину. Она вздрогнула и даже испугалась, не ожидав от себя такой оплошности. Слишком много мыслей, слишком расслабилась в тепле маруи, слишком долго спала... Она теряла сноровку лесного воина, и это осознание обожгло её изнутри. Ло'ак обернулся. Его лицо было напряжено, а взгляд метался. — Зачем ты это сделала... Вчера? — спросил сын Турук Макто, глядя куда-то в сторону. — Я не понимаю, о чем ты, — ответила девушка, возвращая лицу выражение непроницаемой маски. Ло'ак замялся. Он нервно дернулся и запустил свободную руку в свои волосы, путая косички. Юноша отчаянно не знал, как облечь это в слова, чтобы всё не прозвучало чем-то пошлым или грязным, но эти странные, новые ощущения все ещё преследовали его. — Ты всё понимаешь, — выдавил он, наконец посмотрев на неё. — Моя рука... К'саари посмотрела на него в упор. В её золотистых глазах на мгновение промелькнуло что-то острое, почти колючее. — Если тебе было плохо, ты мог меня оттолкнуть... Ударить, — отрезала она. Ло'ак на мгновение лишился дара речи. Эта прямота ударила по нему сильнее, чем любой физический выпад. Он вспомнил, как застыл в ту минуту, завороженный и испуганный, и понимал, что «плохо» — это было последнее слово, которым он мог бы описать тот странный, пугающий жар, охвативший его в темноте маруи. — Это было не плохо, — замялся он, чувствуя, как уши предательски прижимаются к голове от смущения. — Просто очень странно... И пошло. — Что значит «пошло»? — К'саари замерла, непонимающе захлопав глазами. Юноша замер, прикусив язык. Действительно, обычным на'ви, живущим в гармонии с Эйвой, было не понять это слово. Даже ей, с ее жизнью оно было непонятно и незнакомо. Это было что-то из лексикона Паука, что-то человеческое, несущее в себе оттенок запретного и искаженного. — Ну... это как что-то неприличное, грязное, наверно, — попытался объяснить он. Его голос стал неуверенным и совсем тихим, он почти жалел, что вообще завел этот разговор. — Извини, что я грязная, — К'саари резко потупила взгляд. Её хвост нервно обвился вокруг собственного бедра, заставив травяную повязку сухо зашуршать. В этом жесте было столько внезапной беззащитности, что у Ло'ака кольнуло в груди. — К'саари, я не это имел в виду! — спохватился юноша, делая шаг к ней и протягивая руки. Он как всегда вспылил, не подумал, а теперь ужасно испугался, что обидел ту, кто и так была на грани. — Все в порядке, — отрезала она. Девушка уронила тяжелый меткаиновский лук прямо на песок, и звук удара оружия о землю прозвучал как приговор. Подойдя к парню вплотную, она рывком перехватила его руку — ту самую, пятипалую, всё еще хранившую её запах. К'саари принялась остервенело, почти до боли тереть его ладонь своими пальцами, словно пытаясь содрать невидимый слой кожи. — Извини, что К'саари грязная! Извини! — повторяла она, и её голос начал дрожать. Внутри неё вновь проснулась та жгучая, едкая обида, которая заставляла её прорыдать половину вчерашнего дня. Что-то в её душе, и без того израненной, словно окончательно ломалось под весом его слов. Она чувствовала себя чужой везде, а теперь и в глазах того, кто, казалось, понимал её лучше всех. Ло'ак стоял столбом, чувствуя, как её пальцы царапают его кожу. Внутри нарастала паника и жгучее желание всё исправить. Это было жутко. Холодок, который Ло'ак чувствовал ночью, теперь превратился в настоящий ледяной зажим в груди. Дело было не в физической боли от того, как она скребла его кожу, а в том, как изменились её движения — они стали механическими, ломаными, пугающими. К’саари не замолкала. Её голос, обычно сухой и резкий, стал тонким и каким-то надтреснутым. Она продолжала остервенело тереть его ладонь, словно пыталась содрать с него саму память о своём прикосновении. Он замер, глядя в её расширенные, остекленевшие зрачки, и понял: она его не видит. Страшнее всего стало, когда у неё сорванным шепотом вырвалось: — Мама... почему я грязная?.. Ло'ак почувствовал, как по его затылку пробежала дрожь. Она была не здесь. Не на этом светлом песке, не рядом с ним. Его слова про «пошлость» и «грязь» стали тем самым триггером, который вышвырнул её в какое-то страшное прошлое, о котором он мог только догадываться. — К’саари! — он резко перехватил её запястья, пытаясь остановить это безумное «очищение». Её руки были холодными, несмотря на жаркое солнце. Юноша сжал их крепче, чувствуя, как она пытается вырваться, продолжая бессмысленную борьбу с невидимой грязью. Ло'ак понимал, что его прямолинейность и неумение подбирать слова сейчас обернулись катастрофой. Он хотел просто выразить своё смущение, а в итоге ударил в самое открытое, израненное место. — К’саари, посмотри на меня! — он почти крикнул, заставляя её сфокусироваться. — Слышишь? Посмотри на меня! Я дурак, я ляпнул глупость! Ты не грязная! Слышишь? Никто здесь так не думает! Внутри него всё перевернулось от жалости и осознания того, какую бездну он только что вскрыл одним неосторожным словом. Ло'ак продолжал крепко держать её за руки, боясь отпустить ни на секунду. Он чувствовал, как её бьет крупная дрожь, и это пугало его до глубины души. Силой, но стараясь не причинить боли, он усадил её прямо на песок, опускаясь на колени напротив. — Дыши, — скомандовал он, стараясь, чтобы его голос звучал так же уверенно, как голос отца в моменты опасности. Девушка сделала глубокий, судорожный вздох, похожий на всхлип человека, который долго рыдал и теперь отчаянно заглатывает воздух. Её грудь вздымалась рвано, а взгляд всё еще блуждал где-то в пустоте. — Вдох, выдох. Всё хорошо. Слышишь? Мы здесь, — Ло'ак медленно разжал пальцы, выпуская её запястья, и сам не заметил, как его рука потянулась выше. Он невольно коснулся её щеки, смахивая остатки безумного оцепенения. К’саари вздрогнула, но не отпрянула. Напротив — она ласково, почти по-детски потерлась лицом о его ладонь, закрывая глаза. Это движение ударило его в самое сердце своей болезненной узнаваемостью. Тогда, раньше, на косе… При их последней встрече перед тем как он бросил ее, толкнул, всё было именно так. Она была такой же нежной, льнущей к нему. Тогда он испугался — испугался её рассказов и самого себя. Того, что ему это могло понравиться. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он больше всего на свете боялся её безумного шепота про «грязную К’саари» и того надлома, который увидел в её золотых глазах. Смущение от ночной выходки никуда не делось, но оно стало крошечным по сравнению с этой огромной, зияющей раной в её душе. — Прости меня, — тихо произнес он, не убирая руки. — Я просто болван. Я не должен был так говорить. Ло’ак смотрел на неё, и всё его обычное упрямство, вечное желание спорить и что-то доказывать, сейчас просто испарилось. Внутри него ворочалось странное, непривычное чувство — ему до боли хотелось защитить её. Защитить от тяжелого взгляда отца, от этих жутких воспоминаний, которые только что едва не свели её с ума, и, самое главное, от самого себя и своих дурацких, жалящих слов. Юноша продолжал сидеть на песке рядом с ней, почти не дыша. Он боялся пошевелиться, боялся, что любое резкое движение или звук разрушат этот хрупкий, прозрачный момент спокойствия, который наступил после её вспышки. Его ладонь всё еще чувствовала тепло её кожи, и он не спешил её убирать. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо, — вдруг совсем тихо прошептала девушка. Ло'ак замер. В этом шепоте не было той дикости, что пугала его ночью, — только какая-то беззащитная, почти детская искренность. К'саари подняла на него глаза, и в них больше не было того остекленевшего ужаса. — Я больше не сделаю плохо, — повторила она, и её голос дрогнул. Она смотрела на него так, словно его прощение было единственным, что удерживало её на плаву в этом чужом, соленом мире Меткаина. Ло'ак почувствовал, как в груди разливается странное тепло, смешанное с горечью. ​— Я знаю, — выдохнул он, чуть смелее погладив её по щеке большим пальцем. — Я тоже не хочу... чтобы тебе было плохо. Он слегка улыбнулся, криво, но это было честно.