Глава 10.
20 февраля 2026 г., 09:40
Дети Салли собрались на одной из дальних маруи, той, что выдавалась дальше всего в открытую воду, где волны почти касались настила, словно пробовали его на прочность. Здесь было тише, чем в центральной части поселения, и свет сюда добирался последним, задерживаясь подольше, словно тоже искал уединения.
Ло'ак и Ротхо стояли друг напротив друга, забыв обо всём на свете, кроме своего бесконечного спора. Их голоса то повышались, то понижались, переплетаясь с плеском воды о сваи. Ротхо, как всегда, говорил с ленцой, но в этой лени чувствовалась уверенность. Ло'ак же жестикулировал так активно, что брызги летели во все стороны, и каждый его аргумент сопровождался энергичным взмахом руки, будто он физически доказывал свою правоту. Со стороны казалось, будто они решали что-то важное, хотя на деле они лишь спорили чей илу быстрее на короткой дистанции.
Тук сидела на самом краю платформы, свесив ноги и была полностью поглощена своим занятием ловли отражения рыб, которые мелькали в толще воды. Каждый раз, когда ей казалось, что она вот-вот поймает серебристый блик, он ускользал, рассыпаясь на сотни искр, и Тук заливалась звонким смехом, который разносился над водой далеко-далеко.
Кири сидела чуть поодаль, в тени, которую отбрасывала крыша маруи. Её пальцы медленно, почти бессознательно водили по деревянной поверхности, вычерчивая невидимые узоры, которые видела только она. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль, поверх спорящих братьев, играющей сестры, поверх самой воды, туда, где небо встречалось с океаном в тонкой, едва различимой линии. Она слушала перепалку Ло'ака и Ротхо, но не вслушивалась. Её мысли были заняты чем-то иным, глубоким и личным, тем, о чём она никогда не говорила вслух.
Нетейам стоял чуть в стороне, у самой воды, где платформа переходила в небольшую платформу для крепления сетей. Он проверял снаряжение и ту самую рыболовную сеть, которую ему поручили установить. Пальцы его двигались привычно, почти автоматически, находя ослабленные узлы, подтягивая их, проверяя прочность каждой жилы. Это была работа, не требующая сознательного усилия: тело помнило само, руки знали сами, и это позволяло мыслям блуждать где-то далеко.
Иногда он отвечал на бесконечные вопросы Тук, которая умудрялась спрашивать обо всём на свете одновременно:
— Нетейам, а рыбы спят? А если спят, то где? А илу спят? А почему вода мокрая? А ты любишь воду?
Он отвечал коротко, терпеливо, и в его голосе звучала та особенная, тёплая усталость, с какой старшие братья относятся к самым младшим. Тук это чувствовала и потому задавала ещё больше вопросов, наслаждаясь его вниманием.
Цирея появилась первой. Она не бежала, посчитав, что бег был бы слишком суетлив для той новости, с которой она пришла. Но шаги её были быстрыми, уверенными, и в самом ритме этого движения чувствовалось что-то важное, что-то, что заставило всех замереть, не успев ещё понять причины.
За ней шёл Аонунг. И то, как он шёл было самым необычным. Без своей обычной, ленивой, чуть покачивающейся походки, без привычной полуулыбки на губах и того выражения превосходства, которое, казалось, въелось в его лицо навечно. Он был серьёзен и сосредоточен.
— Эй, — позвала Цирея, останавливаясь у края платформы.
Голос её прозвучал негромко, но в нём было что-то такое, отчего спор между Ло'аком и Ротхо оборвался на полуслове, Тук перестала ловить рыбок, Кири подняла взгляд, а Нетейам медленно выпрямился, выпуская из рук сеть.
Все обернулись.
— У нас появилась возможность, — сказала Цирея.
— Древо Душ открылось, — добавил Аонунг, и его голос был без лишних эмоций, но в этой ровности чувствовалась глубокая серьёзность, с какой говорят о самом важном. — В Бухте Предков. Прилив высокий, течение спокойное, такое бывает не каждый день. Нам нужно успеть до взрослых, после станет не протиснуться.
Ло'ак замер. Он стоял неподвижно, не сразу осознав смысл сказанного. Его лицо, ещё мгновение назад оживлённое спором, стало растерянным.
— Прямо… сейчас? — уточнил он, будто боялся, что ослышался.
— Сейчас, — кивнула Цирея. — И ненадолго.
Кири резко подняла голову. Так резко, что это движение было заметно всем. Слишком быстро для обычного интереса и порывисто для её созерцательной медлительности. В её глазах, обычно спокойных и глубоких, мелькнуло что-то острое, почти болезненно яркое. Что-то, чего Нетейам никогда не видел в ней раньше.
— Я хочу поплыть, — сказала она тихо.
Голос её был почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая сила и внутреннее напряжение, что никто не посмел бы возразить.
Нетейам напрягся едва заметно. Только те, кто знал его достаточно хорошо, могли бы уловить это напряжение: то, как чуть дрогнули мышцы плеч, как на долю секунды сжались челюсти, как уши чуть прижались к голове, выдавая внутреннюю тревогу.
Он знал, что для Кири такие места значат больше, чем просто традиция. Знал, что она ищет что-то там, под водой, в сиянии древних отростков, чего не может найти на поверхности. Знал и боялся за неё, той особенной, старшей братской боязнью, которая сильнее любого страха за себя.
Он бросил взгляд на Ло'ака, потом на Тук. Взвешивал и просчитывал, как учил отец.
— Это далеко? — спросил он наконец.
— Достаточно, — ответил Аонунг. — Не прогулка вокруг поселения. Придётся плыть долго, но с илу будет быстрее. Мы будем с вами.
Тук радостно пискнула и подпрыгнула на месте, брызги разлетелись во все стороны, сверкая на солнце тысячей крошечных радуг.
— Мы поплывём? — закричала она, захлёбываясь счастьем. — Настоящее Древо Душ? Под водой?
— Да, — улыбнулась Цирея, опускаясь перед ней на корточки так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. В этой улыбке было столько мягкой, сестринской заботы, что даже воздух вокруг, казалось, стал теплее. — Но ты будешь рядом со мной. Всё время. Обещаешь?
Тук энергично закивала, даже не пытаясь скрыть свой восторг. Её голова ходила ходуном, косички подпрыгивали, глаза сияли ярче любых звёзд.
Решение приняли быстро. Удивительно быстро для семьи, где каждое решение обычно обсуждалось со всех сторон. Но здесь, в этом моменте, не было места сомнениям. Возможность увидеть Древо Душ, прикоснуться к памяти предков, узнать их новый дом через саму Эйву — это звучало как зов, которому невозможно было отказать.
Илу поднимались к поверхности плавно, без резких движений, чувствуя возбуждённый настрой своих всадников. Они выныривали из глубины, фыркали, встряхивали головами, и в каждом их движении чувствовалась готовность к путешествию, к долгой дороге и новым впечатлениям.
Аонунг перешёл к проверке снаряжения. Он делал это быстро, но тщательно: проверял каждый ремень, каждую пряжку и крепление. Его пальцы двигались уверенно, отточенно, и в этой уверенности чувствовались годы практики и заботы о тех, кто плывёт рядом.
Нетейам помог Тук устроиться перед ним. Она была такой маленькой и хрупкой по сравнению с ним. Он усадил её поудобнее, проверил, чтобы она могла свободно двигаться, но не настолько, чтобы выпасть. Его пальцы двигались с той особенной, бережной осторожностью, с какой старшие братья касаются самых младших.
— Если начнёшь сваливаться, — сказал он негромко, наклоняясь к её уху, — скажи сразу.
Она кивнула, поудобнее устраиваясь в его руках, и её маленькая ладошка легла поверх его, сжав пальцы в знак абсолютного доверия.
Аонунг наблюдал за этим со стороны. Стоял чуть поодаль, делая вид, что занят проверкой своего снаряжения, но взгляд его то и дело возвращался к этой сцене. К тому, как Нетейам держался рядом с семьёй. Как незаметно, почти неосознанно брал на себя ответственность за младших. Как его движения, обычно такие сдержанные и строгие, становились мягче, когда он касался сестёр.
Это было завораживающе. Аонунг вспомнил времена, когда Цирея была такой же маленькой. Когда он сам возился с ней точно так же: брал на прогулки с друзьями, сажал перед собой на илу, следил, чтобы ей было удобно. Защищал от любой опасности, от любого придурка, который осмеливался подойти ближе, чем на пять метров. Не позволял никому и никогда.
Сейчас она выросла. Стала взрослой, мудрой и самостоятельной. И хоть Ло'ак всё ещё казался ему недостойным её внимания, он понимал, что не может продолжать делать выбор за неё. Что она имеет право на свои ошибки, решения и жизнь. Но если этот лесной хоть как-то обидит Цирею, он просто самолично его изобьёт. И заодно отомстит за тот самый синяк под глазом.
Они вышли в путь цепочкой. Илу скользили по воде легко, почти невесомо, оставляя за собой длинные, тонкие следы, которые тут же исчезали, смываемые волнами. Поселение Меткайина постепенно оставалось позади: маруи уменьшались, становясь всё более игрушечными, шум стихал, растворяясь в общем дыхании океана. Впереди простиралась Бухта Предков, защищённая, глубокая, тёмная в своей первозданной, древней красоте.
Где-то там, под толщей воды, ждало Древо Душ.
Бухта Предков принимала их безмолвно. Вода здесь была особенной. Не той подвижной, игривой, вечно меняющейся стихией, что окружала поселение. Здесь вода была спокойной, почти неподвижной, защищённой от резких течений рифами и естественными изгибами каменных гряд. Она стояла, как стоит в чаше, готовая вместить и сохранить.
Свет проникал глубоко. Он не рассеивался хаотично, как на открытой воде, а ложился мягкими, ровными слоями, каждый из которых имел свой оттенок, плотность и температуру. Верхний слой выглядел золотисто-прозрачным, тёплым, почти ласковым. Ниже простиралась синева, глубокая и прохладная. Ещё ниже были фиолетовые сумерки, где свет уже не столько освещал, сколько обозначал границы видимого.
Каждый луч, казалось, замедлялся, прежде чем коснуться живого. Каждая частица света несла в себе не просто энергию, но и благословение.
Даже дыхание илу становилось тише. Они плыли медленнее, осторожнее, будто чувствуя сакральность этого места. Их движения были плавными и в каждом вздохе чувствовалось уважение к тому, что ждало в глубине.
Древо Духов Меткайина поднималось из глубины, как нечто древнее и одновременно живое. Оно было огромным, настолько огромным, что разум с трудом вмещал его масштабы. Его отростки, полупрозрачные, светящиеся, тянулись во все стороны, образуя сложную сеть, пульсирующую мягким, ровным светом. Они медленно колыхались в такт течению, реагируя на движение воды и присутствие на'ви с той особенной, разумной чуткостью, которая отличает живое от неживого.
Биолюминесценция пульсировала мягко, переливаясь оттенками синего, фиолетового и розового, словно само Древо дышало вместе с океаном. Оно ждало. И тянуло к себе одновременно. Этот зов нельзя было описать словами, поскольку он ощущался кожей, проникал в кровь, отзывался в самых глубинах сознания.
Аонунг знал это место с детства. Знал, как Древо раскрывает свои отростки во время прилива, расправляя их широко, словно объятия. Знал, как слегка поджимает их, когда вода уходит, собираясь в себя, как цветок на ночь. Знал, как здесь искажается звук, как голоса становятся глубже и тише, как мысли сами собой замедляются, когда подплываешь слишком близко. Он чувствовал себя частью этого ритма. Частью этой древней, непрерывной жизни, что текла сквозь него, как сквозь одну из ветвей огромного дерева.
Но сегодня всё ощущалось иначе. Нетейам держался рядом с семьёй, но чуть в стороне. Его движения под водой были осторожными, но уверенными, ведь он уже не боролся со стихией, а прислушивался к ней, пытаясь понять её язык. Свет Древа ложился на его кожу непривычно мягко, подчёркивая линии лица, делая выражение спокойным и сосредоточенным.
Аонунг поймал себя на том, что наблюдает за ним. Снова.
Когда пришло время устанавливать связь, они распределились парами. Так требовали правила, ведь даже здесь, в защищённой бухте, Меткайина не позволяли одиночных погружений к Древу. Слишком многое могло пойти не так.
Кири подплыла ближе к одному из отростков. Её лицо было сосредоточенным, почти благоговейным. В этом выражении было только глубокое, трепетное ожидание и готовность принять то, что будет дано. Она медленно подняла руку, схватила кончик своей косы и осторожно, почти невесомо коснулась нервными отростками светящейся поверхности.
Связь установилась мгновенно. Рядом, чуть в стороне, Нетейам сделал то же самое. Момент был почти незаметным. Просто движение руки, касание и соединение. Но Аонунг его увидел.
Сначала Нетейам замер. Всё его тело, обычно такое напряжённое и собранное, готовое к любому удару, вдруг расслабилось. Плечи медленно опустились, мышцы спины потеряли свою стальную твёрдость, даже хвост, всегда выдававший внутреннее состояние, замер в спокойном, ровном положении.
Дыхание выровнялось. Лицо стало удивительно спокойным: не той застывшей маской, за которой Нетейам привык прятаться, а настоящим и открытым спокойствием на'ви, который наконец нашёл то, что искал.
Свет Древа отражался на его лице, делая черты теплее и мягче. Золотистые отблески играли на скулах, подсвечивали глаза изнутри, делали их похожими на два маленьких солнца, светящихся в глубине океана.
Это было невероятно красиво. Видеть Нетейама здесь. В священном месте, где хранилась вся история клана Меткайина. Видеть абсолютное умиротворение на его лице от контакта с тем, что должно было быть ему чуждым и непривычным, почти враждебным.
Аонунг почувствовал странное стеснение в груди. Он не смог бы объяснить это чувство словами, даже если бы очень захотел. Оно было слишком сложным, многогранным и новым для его привычного, упорядоченного мира эмоций.
Ему просто вдруг стало важно, чтобы этот момент никто не нарушил. Чтобы Нетейам мог быть здесь таким открытым, уязвимым и настоящим. Не первенцем Салли, на плечах которого покоилась ответственность за всю семью, за всех младших, за всё на свете. Не чужим, которого надо терпеть и проверять. А просто собой. Просто подростком, который наконец начал свой путь к тому, чтобы увидеть свой новый дом.
Ротхо заметил взгляд Аонунга. Он плыл чуть поодаль, делая вид, что поглощён собственными мыслями, но его зоркие глаза видели всё. Его губы дрогнули в короткой, понимающей ухмылке. Но он промолчал. Некоторые вещи не требуют слов.
Эта спокойная идиллия разрушилась так же быстро, как началась. Тело Кири резко дёрнулось. Связь оборвалась болезненно, мучительно, с такой силой, что даже вода вокруг неё всколыхнулась, пошла неровными, судорожными волнами. Ротхо, находившийся ближе всех, среагировал мгновенно, его движения были быстрыми.
Пальцы Кири судорожно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, дыхание сбилось, превратившись в короткие, рваные всхлипы. Биолюминесценция Древа вспыхнула неровно, пошла резкими, хаотичными волнами, будто сама нейронная сеть отреагировала на её состояние, разделила его, отразила.
— Кири! — крик Ло'ака прорвал толщу воды, как удар ножа.
Он рванулся к ней, забыв обо всём: об осторожности, о правилах, о том, что резкие движения могут только навредить. В его глазах был только страх, тот первобытный, животный ужас, который охватывает, когда дорогое находится на грани.
Вода вокруг наполнилась хаотичным движением. Тук вскрикнула, её руки заметались по воде, пытаясь найти опору, ухватиться за что-то, что остановило бы этот кошмар. Цирея подплыла к ней мгновенно, обхватила руками, прижала к себе, пытаясь успокоить, но её собственные глаза были полны ужаса.
Нетейам оказался рядом с сестрой первым. Он двигался быстрее, чем Аонунг успел заметить. Просто вспышка движения, рывок и вот он уже рядом, подхватывает Кири, удерживает её голову над водой, стараясь не дать телу удариться о светящиеся отростки Древа.
Его движения были резкими и точными, но в них чувствовалась отчаянная спешка. Он мычал ей что-то почти беззвучно, одними губами, и в этом мычании не было слов, только звук и мольба.
Аонунг понял. Её нужно было срочно вытаскивать из воды. Взгляд его заметался по сторонам, просчитывая и ища выход. Неподалёку, у самого края бухты, из воды поднималась небольшая каменная гряда, обточенная волнами, отполированная временем до состояния почти идеальной поверхности. Достаточно высокая, чтобы вытащить тело над водой. И ровная, чтобы уложить её безопасно.
Он указал туда рукой, перекрикивая хаос.
— Туда! Быстро!
Нетейам и Ротхо, не сговариваясь, потянули Кири к скале. Их движения были синхронными, слаженными, будто они всю жизнь только и делали, что спасали на'ви вместе. Аонунг позвал своего илу, приказывая ему подплыть ближе, помог устроить тело Кири так, чтобы не причинить ещё больше вреда, и рванул к скале первым, показывая путь.
Остальные последовали за ним. Нетейам вытащил сестру на камень с усилием, которое, казалось, выжало из него все силы. Он уложил её на гладкую поверхность, расправил руки, поправил голову, чтобы она лежала ровно, чтобы ничего не мешало дыханию.
Вода стекала с её волос и кожи. Тяжёлые капли срывались с кончиков кос, падали обратно в океан, и в этом мерном звуке было что-то мучительно-медленное, что-то, отчего время, казалось, растягивалось до бесконечности.
Грудная клетка не поднималась. Припадок продолжал нарастать, сотрясая тело волнами судорог, на которые было больно смотреть.
— Кири… — выдохнул Нетейам.
В этом имени был весь страх, который он носил в себе с самого детства, пряча его за маской спокойствия и уверенности. Вся любовь, которую он никогда не умел выражать словами. Вся мольба, обращённая к Эйве, к той, что могла бы услышать и спасти.
Он склонился над ней, положил ладонь ей на грудь, проверяя дыхание. Ничего. Абсолютная, пугающая тишина там, где должно было быть ритмичное движение жизни.
Нетейам ужаснулся. Нужно было действовать. Он наклонился, прижал губы к её губам, осторожно вдыхая воздух в её лёгкие. Потом снова. И снова. Движения были быстрыми, тело вспомнило то, чему учили старшие, мать и отец, рассказывая о первой помощи. Но руки дрожали.
Он не мог это контролировать. Они дрожали мелкой, противной дрожью, выдавая всю ту панику, которую он так отчаянно пытался скрыть.
Он не останавливался. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Мир сузился до одного единственного действия. Наконец Кири судорожно вдохнула. Её грудь поднялась, дыхание стало неровным, прерывистым, но оно было. Цвет кожи начал выравниваться, возвращаясь от пугающей бледности к чему-то более живому. Напряжение чуть спало, мышцы расслабились, но она не пришла в сознание. Оставалась где-то там, на границе, куда он не мог последовать.
Нетейам выпрямился. Тяжело дыша, всем телом, каждой клеткой, пытаясь справиться с тем, что только что произошло. Он осторожно провёл ладонью по её волосам, словно проверяя, что она действительно здесь и жива.
Его взгляд метался. Мысли путались, натыкались друг на друга, не могли сложиться в связную цепочку. Что делать? Куда плыть? Как помочь? Где искать спасение?
— Нужно в поселение, — выдохнул он. — Сейчас.
Он резко поднял Кири на руки, не думая о том, сможет ли удержать и успешно доплыть до Ава'атлу. Его илу был рядом, послушно ждал команды. Он собирался справиться сам.
Он должен был. Но Аонунг видел, как дрожат его руки. Как напряжены плечи до предела, до белых пятен на коже там, где мышцы сведены судорогой усилия. Как дыхание сбивается, несмотря на все попытки держаться.
Он подплыл ближе.
— Нетейам, — позвал он тихо.
Его голос был спокойным и уверенным. Тем самым тоном, каким говорят с тем, кто на грани, чтобы вернуть его обратно, чтобы напомнить, что он не один.
Нетейам посмотрел на него. Взгляд был острым, почти отчаянным. В нём плескалась такая бездна страха, что Аонунгу на мгновение показалось, что он сейчас захлебнётся, просто встретившись с этим взглядом.
— Я отвезу её, — сказал Нетейам. — Я смогу.
Аонунг медленно, но решительно покачал головой.
— Ты не удержишь её так, — сказал он. — И себя тоже. Дай мне.
— Нет, — ответил Нетейам упрямо.
Голос его дрогнул на самом краю слова, но он не отступил. Это была его сестра и его ответственность.
— Это моя сестра, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько боли, что у Аонунга внутри что-то перевернулось.
Аонунг подплыл вплотную. Так близко, что их колени почти соприкоснулись, что вода между ними исчезла и не осталось ничего, кроме этого момента.
Он осторожно положил ладонь на предплечье Нетейама. Под кожей мелко и неконтролируемо дрожали мышцы. Это тело, такое сильное и тренированное, привыкшее к нагрузкам, сейчас было на пределе.
— Я доставлю её, — сказал Аонунг ровно. — Клянусь. Быстрее, чем ты сейчас сможешь.
Тяжёлое, вязкое мгновение повисло между ними, наполненное всем тем, что было и чего не было сказано. Нетейам смотрел на него долго. И Аонунг выдержал этот взгляд, ни на миг не отводя глаза.
Сейчас Нетейам видел не просто придурковатого меткайинца, который вечно цеплялся к нему и его семье. Не сына вождя, который считал себя лучше всех. Не того, кто смеялся над его неумением плавать и тыкал пальцем в его ошибки.
Он видел того, кто был рядом, когда всё пошло не так. Того, кто не растерялся и действовал спокойно, когда всё рушилось. Того, кому можно было доверить самое дорогое.
Его пальцы медленно разжались. Он передал Кири Аонунгу — осторожно, бережно, с такой аккуратностью, с какой передают самое хрупкое сокровище.
Это было доверием. Настоящим и безоговорочным доверием, которое не нуждалось в словах.
Аонунг бережно принял её. Его движения были отточенными и привычными, он сразу зафиксировал тело на своём илу, придерживая так, чтобы не причинить боли и чтобы она была в безопасности.
Перед тем как развернуться, он почувствовал, как рука Нетейама на мгновение сильно сжала его плечо. В этом пожатии было всё.
— Мы поплывём прямиком за тобой, — произнёс Нетейам. — Быстрее.
Илу Аонунга рванул с места резко, но без рывка. Так, как умеют только меткайинские звери, чувствующие воду лучше любого на'ви, читающие её настроение. Он скользнул вперёд, разрезая толщу воды, набирая скорость с каждым движением.
Аонунг наклонился вперёд, инстинктивно прикрывая Кири собой. Одной рукой он удерживал её, прижимая к себе так, чтобы волны не захлёстывали лицо, дыхание оставалось ровным и тело не моталось из стороны в сторону. Другой рукой направлял илу, чувствуя каждое его движение.
Он не оглядывался, но чувствовал полный тревоги взгляд в спину. Чувствовал напряжение, оставшееся за ним, на той каменной гряде, где семья Нетейама замерла в ужасе. Ощущал всем нутром, что это решение взять ношу на себя, разделить её, понести вместо другого, вдруг стало чем-то большим, чем просто желанием помочь. Стало тем, что невозможно объяснить словами.
Вода расступалась перед ними. Пузырьки воздуха тянулись длинными, серебристыми нитями, обтекали тело, исчезали позади. Океан менялся по мере приближения к поселению, течение усиливалось, становилось более резким, свет дробился и становился резче, пробивая толщу воды острыми лучами.
Аонунг подстраивался под ритм. Заставлял илу выжимать максимум скорости, но не терять устойчивость. Каждое движение было выверено, он не имел права на ошибку. Не сейчас.
Кири была лёгкой, почти невесомой в его руках, как будто тело её состояло не из плоти и костей, а из света и морской пены. Её голова безвольно лежала у него на плече, тёмные волосы струились по воде, запутываясь в его пальцах. Дыхание оставалось неровным.
Аонунг ловил каждый вдох. Каждый слабый выдох. Слушал и считал, боялся пропустить момент, когда они могут прекратиться. От этого зависело нечто куда большее, чем просто дорога до Ава'атлу.
Позади раздался всплеск. Второй илу. Нетейам. Он держался чуть сбоку и сзади, не пытаясь обогнать. Его илу плыл ровно, мощно, но сам он был напряжён, как натянутая до предела тетива. Аонунг не видел его лица, но знал, что сейчас тот смотрит только на Кири. И на него. На Аонунга, которому доверил самое дорогое. Передавая в этом взгляде всё своё беспокойство, тревогу и надежду.
В этом было что-то странно непривычное. Почти пугающее в своей новизне. Ответственность, от которой невозможно отмахнуться. Желание не подвести. Страх увидеть на чужом лице горе и разочарование. Потребность быть тем, кто справится.
Когда показались первые платформы поселения, Аонунг издал короткий свист. Сигнал, который нельзя было перепутать с обычным возвращением. Тот самый, что заставляет всех замереть, а потом броситься на помощь.
Кири сразу унесли в тень маруи. Взрослые меткайинцы действовали быстро, слаженно и без лишних слов. Они осторожно и бережно уложили её на плетёные маты. Её дыхание всё ещё оставалось неровным. Грудь поднималась с запозданием, будто тело никак не могло решиться, хочет ли оно возвращаться, стоит ли, есть ли в этом смысл.
Аонунг заговорил первым.
— Тса'хик! — резко его голос прорезал воздух. — Позовите маму. Сейчас.
Один из старших меткайинцев, уже подходивший к ним, с сожалением покачал головой.
— Она ушла на дальние отмели, — сказал он. — Собирать водоросли для возвращения тулкунов. Вернётся не скоро.
Эти слова повисли в воздухе тяжёлым грузом и Нетейам сжал челюсть. Так сильно, что на скулах выступили острые, резкие тени. Его уши дёрнулись, прижались к голове, хвост напрягся, заметался из стороны в сторону, выдавая внутреннюю панику сильнее любых слов.
— Она не может ждать, — сказал он тихо.
Голос его был жёстким, почти грубым. В нём не было просьбы, только отчаянная попытка достучаться до тех, кто мог бы помочь.
— С ней что-то не так.
Нейтири уже была рядом. Она опустилась на колени рядом с дочерью так быстро, что никто не успел заметить её движения. Её руки, обычно такие сильные и уверенные, сейчас дрожали, касаясь лица Кири, проверяя её дыхание и пульс.
Она прижалась лбом к лбу дочери. Шептала молитвы, которые помнили только матери, только те, кто рожал и терял, кто держал на руках умирающих и встречал рождающихся. Пальцы её дрожали, хоть она и пыталась это скрыть.
Джейк стоял чуть позади. Он был напряжён, это чувствовалось в каждом мускуле, в том, как он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь справиться с собственной беспомощностью. Но на ногах держался ровно. Не позволял себе упасть, рассыпаться или сдаться.
— Это не обычный обморок, — сказал он наконец. — Я видел такое раньше.
Он поднял взгляд.
— Нам нужна помощь.
Слова, которые ещё недавно он бы не произнёс так легко. Которые раньше застревали в горле, не в силах преодолеть барьер безопасности. Но сейчас не было места ничему другому. Была только дочь.
Ло'ак отреагировал первым.
— Ты про Норма и Макс?
Джейк сосредоточенно кивнул и поймал недоумевающий взгляд Аонунга. Тот смотрел на них, не понимая, о ком речь, какие такие помощники могут прийти из ниоткуда. Цирея аккуратно схватила руку брата и тихо шепнула ему на ухо, объясняя, что Салли говорят о небесных людях. О тех, кто помогал им во время войны.
— У них есть оборудование, — продолжил Джейк, и голос его звучал увереннее, когда речь зашла о конкретных действиях. — Они смогут ей помочь.
Нетейам резко выдохнул. Воздух вырвался из лёгких со свистом, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он был согласен на всё. На любую помощь. Только бы не потерять её. Только бы не смотреть, как она уходит туда, откуда нет возврата.
— Это опасно, — ответила Нейтири, не отрывая взгляда от дочери. — Но потерять её намного опаснее.
Решение приняли быстро. Джейк вышел устанавливать связь с базой почти сразу. Его шаги были тяжёлыми, но быстрыми, и в каждом движении чувствовалась та особенная, военная собранность, которая не позволяла рассыпаться даже в самые страшные моменты. Он сообщил координаты и попросил быть настолько быстрыми, насколько это вообще возможно.
Норм ответил коротким «Принято, скоро будем».
Прошло совсем немного времени. Но для тех, кто ждал, это время растянулось в вечность. Каждая секунда длилась бесконечно и потом над водой появился знакомый звук.
Вертолёт приближался с юга. Он разрезал воздух лопастями, поднимая волны, заставляя воду вокруг поселения дрожать и ломаться на мелкие, испуганные блики. Тень его скользила по поверхности, огромная и тёмная.
Меткайина напряглись. Кто-то отступил ближе к укрытиям, инстинктивно ища защиты. Кто-то схватился за копья, готовый защищать своё. Инстинкты брали своё, хотя Тоновари предупредил свой народ о том, что сюда прибудут небесные люди с желанием помочь. И отправил нескольких меткайинцев за Ронал, чтобы та поторопилась с возвращением в Ава'атлу.
Аонунг стоял на месте и не отрывал взгляда от Кири, лежащей на матах, бледной, почти не дышащей. И думал о том, как странно складывается жизнь. Днями ранее он смеялся над этой девушкой. Над её странностями, над её замкнутостью, над тем, как она смотрит на воду, будто ждёт от неё ответов. А сейчас искренне, всем нутром не желал видеть её смерть.
Когда машина зависла над водой, вниз спустились люди в масках и странной одежде, с контейнерами в руках. И аватар Норма Спеллмана, знакомый, почти родной для Салли, но чужой и пугающий для Меткайина.
Их движения были быстрыми и отработанными. Они не оглядывались по сторонам, не пялились на поселение и не задавали лишних вопросов. Они знали, зачем пришли. Знали, что времени мало.
— Где она? — голос из-под маски Макса был ровным, почти сухим.
Но в этой сухости не было равнодушия. Только готовность работать.
Джейк шагнул вперёд. Обменялся рукопожатиями с аватаром, то был жест, который для Меткайина значил мало, но для людей значил всё. Знак того, что они на одной стороне.
— Здесь.
Они опустились на колени рядом с Кири и раскрыли контейнеры. Вытащили приборы, которые выглядели абсолютно чужеродно на фоне плетёных матов, на фоне всего этого мира, живущего по другим законам.
Датчики коснулись её кожи. Экран вспыхнул непонятными и чужими символами, пугающими в своей непонятности. Для Меткайина это была магия, тёмная и опасная. Для Салли же это была надежда.
Один из людей нахмурился. Лицо его под маской исказилось, брови сошлись к переносице, взгляд стал сосредоточенным и тревожным одновременно.
— Нейронная перегрузка, — сказал он. — Очень сильная.
— Она очнётся? — резко спросил Джейк.
В его голосе была та особая, командующая интонация, которая не терпит возражений. Пауза была короткой, но слишком тяжёлой.
— Мы стабилизируем её состояние, — ответили ему наконец. — Но… ей нужно время.
Один из людей аккуратно ввёл Кири препарат. Игла тонко вошла в вену. Кири едва заметно вздрогнула, всем телом, одной судорогой, пробежавшей от макушки до пят. Но дыхание стало ровнее и глубже.
Нейтири закрыла глаза. Она не могла смотреть на это. На чужие руки, касающиеся её дочери. На иглы, входящие в кожу. На аппараты, тихо гудящие чужими, механическими голосами. Всё в ней протестовало против этого вмешательства, насилия над природой и вторжения в тело, которое должно было исцеляться только дыханием Эйвы.
Но она молчала, потому что выбора не было. Нетейам стоял рядом с матерью не двигаясь. Он смотрел, как человеческие руки касаются его сестры. Внутри него всё сжималось в тугой, болезненный узел. Это было неправильно. Всё было неправильно. Но Кири дышала ровнее и это было единственным, что имело значение.
Аонунг оказался рядом, сам не заметив как. Просто вдруг понял, что стоит слишком близко к Нетейаму. Так близко, что чувствует тепло его плеча и может слышать его сбивчивое дыхание. Так близко, что не хочет отходить.
Он немного приблизился к его уху. Не желая тревожить своими словами Нейтири, не желая нарушать ту хрупкую тишину, что установилась вокруг, но желая быть рядом. Желая, чтобы Нетейам знал: он не один.
— Она сильная, — сказал он тихо.
Голос его был почти шёпотом, но в этом шёпоте звучала уверенность. Та особая, спокойная уверенность, которая не нуждается в доказательствах.
— Я уверен, что она справится.
Нетейам не ответил сразу. Стоял неподвижно, глядя куда-то вперёд, на Кири, на людей и аппараты. Потом медленно, очень медленно кивнул.
— Она и правда сильная.
— Вот видишь, — сказал Аонунг. — Зря волнуешься.
И это прозвучало не как утешение или попытка успокоить пустыми словами. А как уверенность в том, что он говорит. Как знание, которое не требует подтверждения.
Вертолёт ещё гудел над водой. Океан беспокойно перекатывался под его тенью, вздымался и опадал, словно тоже чувствуя тревогу. Поселение замерло, затаив дыхание, прислушиваясь, ожидая, надеясь.
И где-то между страхом, шумом лопастей и чужим холодным светом приборов Аонунг вдруг осознал, что не хочет увеличивать расстояние с Нетейамом до приличного. Ему нравилось, что он был так близко, что чувствует тепло и мощь его тела.
Ронал вернулась тогда, когда напряжение уже начало превращаться в панику. Она вышла из воды у самого края маруи. Тёмная от соли, с водорослями, запутавшимися в волосах, с каплями, стекающими по коже. Океан словно сам расступился перед ней, пропуская и благословляя. Вода стекала с неё, падала на платформу, оставляя тёмные пятна, и в этом мерном звуке было больше уверенности, чем во всех приборах людей вместе взятых.
Она быстро окинула взглядом пространство. Кири, лежащую на настиле. Нетейама, застывшего в моменте, словно он держался за одно лишь присутствие сестры. Нейтири, напряжённую до предела, с глазами хищника, которого загнали в угол. Людей, суетящихся, слишком громких и чужих.
— Отойдите, — сказала Ронал.
Голос был негромким, но в нём не было просьбы. Вообще ничего, кроме приказа. Той абсолютной, не нуждающейся в подтверждении власти, которая даётся только годами и истинным знанием.
Один из людей что-то начал говорить. Указывал на экран, на данные, на показатели, которые для него значили всё. Говорил о необходимости, срочности, о том, что нельзя прерывать.
Ронал не смотрела на него и не вслушивалась в его слова. Для неё они были пустым звуком, который ничего не значит. Она уже опустилась рядом с Кири. Коснулась её висков кончиками пальцев, легко, почти невесомо. Потом горла, проверяя пульс. Потом очередь дошла до груди, она слушала, как бьётся сердце и как тело борется за существование.
— Вы ничего не сделали, — сказала Нейтири. — Уходите.
Она сделала шаг вперёд. В этом движении было столько напряжённой, сжатой в пружину ярости, что воздух вокруг, казалось, стал тяжелее. Джейк вовремя успел перехватить её за плечо, чтобы она не сорвалась и не сделала то, о чём потом пришлось бы жалеть.
— Мы хотели помочь, — сказал Макс устало.
В его голосе звучала та особенная, профессиональная усталость людей, которые делают свою работу и не понимают, почему их усилия встречают сопротивление.
Ронал наконец подняла взгляд. Посмотрела на суетящегося мужчину и тот, встретившись с этими глазами, тут же опешил и замер. Потерял дар речи. В её взгляде было всё. Вся мудрость поколений и уверенность в том, что есть вещи, которые не лечатся приборами.
— Иногда помощь — это уйти, — ответила она.
Пауза затянулась. Люди неуверенно переглянулись. Они не понимали, что делать.
В конце концов Джейк коротко кивнул.
— Уходите.
Шум вертолёта резанул слух, поднял ветер и снова всколыхнул воду. Тень его скользнула по поверхности, сдвинулась и исчезла за горизонтом. Звук стихал постепенно, становясь всё тише, пока не растворился в общем дыхании океана.
Нейтири не смотрела на людей, пока они уходили. Её взгляд не отрывался от Кири. Она боялась, что если отвернётся, дочь исчезнет и уйдёт туда, откуда не возвращаются.
Когда шум стих, Ронал поднялась.
— Все выйдите, — сказала она. — Сейчас.
— Я останусь, — тихо, почти шёпотом сказала Нейтири.
Ронал повернулась к ней. В её взгляде не было строгости, только понимание. Только та глубокая мудрость, которая знает, что материнское сердце не может быть далеко, когда дитя на грани.
— Ты мать, — сказала она мягко. — И можешь остаться рядом со своим дитя.
Нейтири дрогнула всем телом, каждой клеткой. Джейк аккуратно коснулся её плеча, шепнул, что будет ждать вестей у входа. Она кивнула, не глядя на него, придвигаясь ближе к Ронал и дочери, надеясь помочь.
Нетейам не сдвинулся с места. Он стоял у края маруи, будто пустил там корни. Плечи его были напряжены до предела, дыхание сбивалось, вырывалось из груди короткими, рваными всхлипами.
Он смотрел на Кири так, словно пытался удержать её взглядом. Не дать ей снова уйти куда-то, куда он не сможет последовать. Привязать к этому миру силой своего отчаяния.
— Я должен быть здесь, — сказал он.
Голос его был хриплым и сорванным, почти неузнаваемым. Знание того, что он не может уйти, даже если это требуется.
Ронал посмотрела на него внимательно. Проникая взглядом сквозь кожу и кости, туда, где пряталась душа.
— Сейчас ты ей ничем не поможешь, — сказала она.
Нетейам сжал челюсти. Он хотел возразить и сказать, что это его сестра, что он не имеет права уходить, что должен всегда быть рядом, чтобы защитить её от всего зла, существующего в мире.
Но слова застряли где-то в груди. Криком, который не мог вырваться наружу. И тогда рядом оказался Аонунг. Он не решался коснуться лесного. Не знал, имеет ли право. Не был уверен, что его прикосновение будет принято, а не отвергнуто с той же холодной вежливостью, которой Нетейам отгораживался от всего мира.
Он просто встал ближе. Так близко, чтобы Нетейам почувствовал его присутствие. Запах его кожи, тепло его тела, само его существование в этом пространстве.
— Моя мать знает, что делает, — сказал он тихо. — Доверься Тса'хик.
Тёплая ладонь легла на плечо Нетейама. Это оказалось достаточным.
Нетейам резко выдохнул. Весь воздух, который он сдерживал, не замечая этого, вырвался наружу одним долгим, судорожным вздохом. Словно только сейчас, в этом прикосновении, он позволил себе дышать.
Кивнул. Почти незаметно. И позволил Аонунгу отвести себя прочь.
Снаружи всё казалось неправильным. Свет слишком резким, звуки слишком громкими, воздух слишком плотным. Весь мир, который ещё недавно был привычным и понятным, вдруг стал чужим и неправильным.
Цирея стояла у края платформы. Сжала руки так сильно, что костяшки побелели. Уши прижаты к голове, тот бессознательный жест, который выдаёт страх и тревогу. Когда она увидела Нетейама, в её глазах вспыхнуло что-то, а потом наполнилось слезами.
— Мне так жаль, — сказала она тихо. — Я не знала, что так будет.
— Ты не виновата, — ответил Нетейам.
Ло'ак был рядом с ней. Непривычно серьёзный и тихий. Он осторожно обнял Цирею, будто боялся навредить одним лишним движением. И она прижалась к нему, закрыв глаза, спрятав лицо у него на груди, позволяя себе наконец раствориться в слезах.
Аонунг стоял чуть в стороне, но не уходил. Следил за Нетейамом. Отмечал каждое его движение и напряжение плеч. Видел, как он сжимает и разжимает кулаки. Как слишком глубоко дышит и смотрит в одну точку, пытаясь не рассыпаться.
Время тянулось вязко и мучительно. Каждая секунда длилась вечность. Когда Ронал наконец вышла, все разом выпрямились.
— Она очнулась, — сказала она.
Нетейам инстинктивно сделал шаг вперёд, не контролируя себя. Всё его существо рванулось к сестре, к возможности убедиться. Но он остановился, прислушиваясь.
Ронал подошла к Джейку. Наклонилась ближе, понизив голос до шёпота, который был слышен только тем, кто стоял совсем рядом.
— Она больше не должна входить в контакт с Древом Душ, — сказала она. — Оно отвергает её. В следующий раз может быть слишком поздно.
Нейтири, вышедшая следом за Тса'хик, побледнела. Краска схлынула с её лица мгновенно, оставляя лишь ужас и непонимание.
— Эйва не отвергает своих детей, — прошептала она.
Голос её был тихим, почти неслышным, но в нём звучала такая растерянность, что у всех сжалось сердце.
— Не тебе постигать волю Эйвы, — ответила Ронал.
Эти слова осели тяжёлым грузом. Аонунг посмотрел на Нетейама. На то, как он стоит, впитывая эти слова, переваривая их. На то, как внутри него что-то ломается, но он не позволяет этому разрушению выйти наружу. И чувствовал, как внутри него самого что-то смещается.
Как-то по-новому и по-другому, незнакомо. Он хотел быть рядом с ним.
Хотел, чтобы тот опёрся на него снова, как тогда, в Бухте Предков. Хотел чувствовать тепло его плеча, видеть его улыбку, слышать его голос.
Хотел быть тем, кому можно доверить самое дорогое.
***
Ночь над Ава'атлу была прозрачной и глубокой, как сама вода, если смотреть в неё с большой высоты, где уже не различить дна, а только бесконечную, манящую синеву. Маруи едва слышно покачивался. Дерево и плетение отзывались на движение воды тихим, жалобным поскрипыванием, становясь частью ночи. Сегодня Аонунг слышал всё. Каждый звук, который обычно тонул в дневном шуме, сейчас проступал с пугающей отчётливостью. Сон упрямо обходил его стороной. Он лежал на гамаке, вытянувшись во весь рост, позволяя телу растечься по плетёной поверхности. Мышцы были расслаблены после долгого дня, но внутри всё равно сохранялось напряжение. Аонунг медленно повернул голову. Неподалёку спал Нетейам. Лунный свет пробирался сквозь узкие щели маруи, те самые щели, которые днём пропускали солнечные лучи, создавая на полу танцующие узоры, а сейчас служили привратниками для серебристого сияния ночного светила. Он ложился на спящего мягкими, размытыми пятнами, касался его кожи с почти благоговейной осторожностью, с какой касаются чего-то драгоценного. Кожа лесного казалась в этом свете почти невесомой. Она светилась изнутри тихим, глубоким сиянием, словно сама ночь впиталась в него за эти месяцы и теперь проявлялась наружу. Гладкой, тёплой даже на расстоянии, она манила прикоснуться, проверить, действительно ли она такая, какой кажется. Биолюминесцентные точки, рассыпанные по телу Нетейама щедрой рукой Эйвы, едва заметно мерцали. Они покрывали плечи россыпью мелких, едва различимых огоньков, похожих на звёздное небо, отражённое в спокойной воде. Спускались по ключицам, подчёркивая их благородный изгиб, ту особенную линию, которая делала шею Нетейама такой длинной и гордой. Тянулись вдоль рук: по бицепсам, предплечьям, до самых запястий, где пульс бился особенно заметно. И по лицу, а именно по скулам, по вискам, по линии челюсти — рассыпались теми самыми точками, которые делали его во сне похожим не на воина и не на того, кто несёт ответственность за всю семью, а на кого-то древнего, почти мифического. Аонунг задержал дыхание. Он смотрел так, будто видел Нетейама впервые. Хотя видел его сотни раз на платформах, в воде, на тренировках, за едой, в редкие минуты отдыха. Но никогда не разглядывал его в тишине. В том доверительном состоянии сна, когда лесной перестаёт контролировать себя и становится просто собой. Во сне Нетейам становился другим. Дневная собранность исчезала бесследно. Уходила эта постоянная, изматывающая готовность быть старшим сыном, примером и защитником, тем, на кого можно положиться. Уходило напряжение и исчезала та особенная, настороженная складка между мышц над глазами, которая, казалось, въелась в его лицо навечно. Лицо было спокойным, почти беззащитным. Немного дрожащие ресницы отбрасывали на щёки мягкую тень. Они дрожали сильнее, когда Нетейам дышал, когда сон касался его, принося с собой то ли покой, то ли те самые кошмары, от которых он так отчаянно пытался спастись травами. Линия носа была чёткой, благородной и делала его лицо невероятно выразительным и запоминающимся. В ней не было той резкости, которая проявлялась днём, когда Нетейам хмурился или о чём-то напряжённо думал. И губы. Эйва, эти губы. Аонунг чуть приподнялся на локтях, сам того не заметив. Тело среагировало быстрее сознания, потянулось ближе, словно повинуясь какому-то неконтролируемому инстинкту. Лунный свет скользнул по их форме, подчеркнул изгиб, тонкую, живую линию. Эти губы были созданы не для строгости, не для тех сжатых, упрямых линий, в которые они превращались днём, когда Нетейам о чём-то беспокоился или с кем-то спорил. Они были созданы для мягкости. Для улыбок. Для того редкого, драгоценного смеха, который Аонунг слышал лишь несколько раз, но запомнил навсегда. Нижняя губа была чуть полнее верхней. С едва заметным следом маленькой, почти зажившей ранки, потому что у Нетейама была плохая привычка кусать губы, когда он особенно нервничал. Аонунг замечал это раньше, краем глаза, не придавая значения. Сейчас эта маленькая деталь вдруг показалась ему невероятно трогательной. Сейчас губы были расслаблены. Чуть приоткрыты, ровно настолько, чтобы пропускать тёплое, ровное дыхание. Оно касалось их лёгким, почти невесомым движением, и от этого казалось, что губы живут своей собственной жизнью, отдельной от всего тела. В груди у Аонунга что-то болезненно сжалось. Он не мог отвести взгляд. Днём эти губы были упрямыми. Иногда раздражающе сжатыми, особенно в те моменты, когда Нетейам принимал какое-то решение и не собирался его менять. Иногда строгими, когда он отчитывал Ло'ака за очередную глупость или напоминал Тук, что нельзя убегать слишком далеко от Ава'атлу. Иногда… Аонунг резко сглотнул. Иногда в них мелькала тень улыбки. Редкой, почти сдержанной, такой, которую приходилось ловить, выслеживать, как редкую дичь. И от этой улыбки внутри всё странно переворачивалось, сжималось и тут же распускалось, как цветок под первыми лучами солнца. Сейчас они были тихими. Мягкими. Мысль вспыхнула внезапно. Каковы они на вкус? Аонунг резко втянул воздух. Звук получился громче, чем он ожидал: шипящий, судорожный вдох, который в ночной тишине прозвучал почти как крик. Он тут же замер, испуганный даже этим тихим звуком, боясь, что он мог разбудить спящих, нарушить эту хрупкую, драгоценную тишину. Сердце ударило так сильно, что гамак под ним качнулся. Жар мгновенно поднялся к лицу, к ушам, к самой коже. Аонунг чувствовал, как горят кончики ушей предательским, неконтролируемым румянцем, который невозможно было спрятать даже в темноте. Как жар растекается по шее, спускается к груди, заставляет кровь бежать быстрее. Безумие… Он откинулся обратно в гамак. Движение было резким, почти паническим, как будто он пытался убежать от собственных мыслей, спрятаться от них в темноте ночи. Он уставился в потолок маруи, в переплетение дерева и плетения, в те самые щели, через которые проникал лунный свет. Будто этот потолок мог стереть только что возникший образ. Ладонь сама легла на грудь. Там, под рёбрами, сердце билось быстро, почти болезненно. Оно не хотело успокаиваться и подчиняться, не хотело делать вид, что ничего не произошло. Мысль не исчезла. Она висела где-то на границе сознания, готовая вернуться в любую секунду. Перед глазами всё равно стояли эти губы, освещённые луной. Как Нетейам, весь из себя такой ответственный и сильный сын Торук Макто, жадно прижимался к его губам снова и снова, совершенно не насыщаясь. Аонунг зашипел сквозь зубы, пытаясь отогнать видение. Бесполезно. Он медленно, словно его тянули невидимые нити, повернул голову обратно. И снова попался в ловушку чужой красоты. Теперь он смотрел иначе. Медленнее, позволяя взгляду скользить по телу Нетейама, изучать и запоминать. По чёткой, волевой линии подбородка, которая делала его профиль таким выразительным. Сейчас, в расслабленном состоянии, она казалась мягче, но всё равно выдавала ту внутреннюю силу, которая жила в этом на'ви постоянно. По изгибу шеи: длинной, гордой, с теми самыми биолюминесцентными точками, которые спускались к ключицам тонкой, мерцающей дорожкой. Аонунг проследил эту дорожку взглядом, чувствуя, как дыхание становится всё более поверхностным. По плечам. Широким, сильным, покрытым той самой россыпью светящихся точек, которые сейчас мерцали особенно ярко, будто тоже чувствовали его взгляд. Точки пульсировали в такт дыханию Нетейама, свет будто тёк по его телу. Он не просто освещал, он ласкал. Подчёркивал каждую линию, каждый изгиб и плавный переход. Как вода, которая принимает форму того, что касается. Как дыхание, которое невесомо, но ощутимо. Нетейам был красив. Той красотой, которая не требовала усилий. Она просто была. В спокойствии дыхания, в гармонии черт, в том, как расслабленно лежало тело, доверяя ночи. В силе, угадывающейся даже во сне. В том, как даже расслабленные мышцы хранили память о тренировках, о бесконечной готовности защищать. Аонунг почувствовал, как внутри поднимается странная смесь чувств. Восхищение. Почти болезненное в своей остроте. Такое сильное, что на мгновение перехватило дыхание. Нежность. От которой становилось неловко, почти стыдно, потому что он не привык к таким чувствам, не знал, что с ними делать, куда их девать. И что-то ещё. Новое. Горячее. То, что заставляло сердце биться быстрее, кровь бежать по венам с удвоенной скоростью, а мысли путаться и сбиваться в бессвязный комок. Он задержался взглядом на его руках. На длинных пальцах, расслабленных и чуть согнутых, свисающих с гамака. Эти пальцы он видел сосредоточенно натягивающими тетиву. Видел сжимавшими копьё профессиональной хваткой, которая бывает только у тех, кто вырос с оружием в руках. Видел как осторожно Нетейам учился чувствовать океан. Видел на спине Ри'ланг, сжимавшими упряжь с абсолютным доверием. Видел на плечах младших, когда Тук уставала и он брал её на руки, или когда Ло'ак нуждался в поддержке, которую не просил словами. Сейчас эти руки были спокойны. Доверчивы. Как бы они выглядели, запускаясь в кудрявые, непослушные волосы Аонунга? Перебирая пряди, касаясь кожи головы, спускаясь ниже, к шее, к затылку, к тому месту, где пульс бьётся особенно сильно? Аонунг поймал себя на том, что смотрит уже не как соперник. И не как сын вождя, оценивающий чужака. Даже не как тот, кто должен доказывать своё превосходство над лесными. Его взгляд стал тихим, почти осторожным, словно любое резкое движение, любой лишний звук могли разрушить этот хрупкий момент. Словно он боялся спугнуть не Нетейама, а собственное чувство, которое только начинало прорастать где-то глубоко внутри. Он снова посмотрел на лицо. На губы. Сердце отозвалось глухим, тяжёлым ударом, отозвавшимся где-то в висках. Аонунг почувствовал, как в горле пересохло. Настолько, что язык прилип к нёбу, а глотать стало почти невозможно. Он провёл языком по собственным губам с раздражением, почти со злостью на самого себя, на эту внезапную, острую потребность. Мысли становились слишком смелыми и откровенными. Они не спрашивали разрешения, не учитывали последствий, не думали о том, что Нетейам может проснуться и увидеть его. Он резко отвернулся. Движение вышло слишком резким, почти судорожным. Гамак качнулся сильнее, чем следовало, и Аонунг замер, боясь, что звук разбудит кого-то. Жар всё ещё горел в коже. Он чувствовал, как пульсирует кровь в висках, сердце колотится где-то в горле, тело не слушается, отказываясь успокаиваться. Что с тобой происходит… Вопрос повис в сознании, не находя ответа. Хотя ответ был. Он просто боялся признаться себе в нём. Он зажмурился. Сильно, до разноцветных кругов перед глазами. Спрятался за сомкнутыми веками, надеясь, что тьма принесёт облегчение, что мысли утихнут и этот странный, пьянящий дурман отпустит. Но перед внутренним взглядом всё равно всплывал образ Нетейама. Лунный свет. Мерцание биолюминесцентных точек. Эти невозможные губы. Аонунг тихо выдохнул, будто выпускал наружу всё напряжение и хаос, который бушевал внутри. И снова посмотрел почти обречённо. Как воин, который знает, что проиграл битву, но всё равно не может отвести взгляд от поля боя. И вдруг заметил. Нетейам едва заметно шевельнулся во сне. Сначала чуть-чуть, едва различимо дрогнули пальцы. Потом хвост лениво дёрнулся, описав в воздухе короткую дугу. Потом губы чуть сильнее приоткрылись, пропуская больше воздуха. Дыхание стало глубже и ритмичнее. Аонунг замер. Сердце пропустило удар. На мгновение ему показалось, что Нетейам сейчас откроет глаза. Посмотрит на него прямо. Увидит этот бесстыдный, долгий, изучающий взгляд. Поймает на том, что он не должен был видеть. И ухмыльнётся своей обезоруживающей усмешкой, той самой, редкой, от которой внутри всё переворачивается. Будто читая позорные мысли сына вождя, зная все его тайны и видя его насквозь. Но Нетейам лишь тихо вздохнул. Короткий, почти неслышный звук, похожий на сдавленный стон или на имя, произнесённое во сне. Его лицо на мгновение исказилось, то ли от кошмара, то ли от какого-то внутреннего переживания, а потом снова разгладилось, вернулось в состояние покоя. Аонунг медленно, очень медленно опустился обратно в гамак. Позволил телу растечься по плетёной поверхности, расслабить мышцы, которые, оказывается, всё это время были напряжены до предела. Позволил себе выдохнуть. В груди было тесно и сладко одновременно. То особенное, щемящее чувство, которое невозможно описать словами. Смесь нежности, страха, надежды и какого-то бесконечного удивления. Он чувствовал себя нелепо. И странно счастливым. Где-то глубоко внутри, среди смущения, жара и подростковой растерянности, среди страха перед собственными чувствами и непонимания, что с ними делать, Аонунг впервые позволил себе честную мысль. Если бы Нетейам сейчас потянулся его поцеловать, Аонунг был бы совсем не против. Он закрыл глаза. И всё равно улыбнулся в темноте. Тихо, одними уголками губ, той улыбкой, которую никто не видел и которая принадлежала только ему. Той, что рождалась не от шуток и не от веселья, а от чего-то гораздо более глубокого. Потому что как ни сопротивлялся, как ни пытался спорить с собой, как ни убеждал себя в том, что это опасно и безнадёжно, — правда уже жила в нём. Нетейам был невыносимо, невозможно прекрасен. И Аонунг, сам того не понимая до конца, тонул в этом чувстве.
