Глава 11.
22 февраля 2026 г., 22:28
Океан вокруг маруи дышал ровно и спокойно. Его дыхание было глубоким и размеренным, тихий плеск волн о сваи, мерное покачивание платформ, мягкий шелест воды, набегающей на песок. Казалось, он ничего не помнил о том, что случилось днём. Или помнил, но не придавал значения, потому что для океана такие вещи лишь мгновение и капля в бесконечном течении времени. Будто ничего страшного сегодня не происходило. Будто Древо Душ не вздрагивало от боли, посылая по всем своим отросткам волны тревоги, а Кири не получила вечный запрет на контакт с Эйвой.
Нетейам лежал в гамаке, тело его утопало в глубокой усталости. Она въелась в самую сердитую ткань существования, делая каждое движение тяжёлым, мысль вязкой, а чувство приглушённым. Он не тянулся к небольшому остатку сонных трав. Решил, что после такого дня сон придёт сам, наложится тяжёлым, беспамятным сном, в котором нет ни сновидений, ни кошмаров и той мучительной пограничной зоны, где реальность смешивается с видениями.
Он ошибся. Океан, как и разум, оказался не таким щедрым.
Сон приходил короткими, обрывистыми, похожими на пытку рывками. Он проваливался в темноту, и каждый раз, стоило сомкнуть веки, кошмары тут же поднимались со дна, тянули за собой, обвивались вокруг щиколоток холодными, скользкими щупальцами.
Они показывали одно и то же, по-разному, но одно и то же. Неподвижную Кири под водой. Её волосы, колышущиеся в толще, как траурный шлейф, как знак того, что жизнь уже ушла. Её лицо почти умиротворённое, страшное в этом спокойствии и руки, безвольно раскинутые в стороны, словно она приглашала в объятия саму смерть. Он видел свои собственные руки, которые не успевают, скользят по воде, хватают пустоту и сжимаются в кулаки, ощущая только холод и собственное бессилие.
Он резко просыпался с пересохшим горлом и тяжестью в груди, с бешено колотящимся сердцем, которое, казалось, вот-вот проломит рёбра и вырвется наружу. Долго лежал, глядя в темноту маруи, и чувствовал, как внутри всё никак не хочет успокаиваться.
Снова проваливался. Снова видел. Снова просыпался. Круг замыкался, становился всё уже, невыносимее и безнадёжнее.
В какой-то момент он перестал бороться. Просто сел, свесив ноги с гамака, позволив ночному воздуху коснуться разгорячённой кожи. Ночь была прохладной, небольшой ветер бил в лицо океанской прохладой, которая пробирает до костей, если сидеть неподвижно слишком долго. Но он не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме этой тяжести внутри.
Провёл рукой по лицу, откидывая косы назад. И только тогда заметил, как сильно у него дрожат пальцы. Он сжал их в кулак, но это не помогло. Разжал и дрожь усилилась. Спрятал под мышку и всё равно бесполезно. Тело отказывалось подчиняться, выдавая всю ту панику, которую он так отчаянно пытался скрыть даже от самого себя.
Мысли, вместо того чтобы рассыпаться, наоборот, собрались в одну точку. И он снова и снова возвращался к тому моменту.
Когда Аонунг без лишних слов забрал у него Кири. Как будто это решение было очевидным и единственно верным. Как будто не существовало ни сомнений, страха и времени на колебания. Просто протянул руки и принял. Он довёз её. Оправдал доверие, которое Нетейам отдал почти на инстинкте, сам до конца не понимая, почему именно ему. Почему этому колючему, резкому, вечно недовольному меткайинцу, который ещё недавно был для него воплощением всего враждебного в этом мире.
От этого воспоминания в груди появлялось приятное тепло. И каждый раз, когда очередной обрывок кошмара пытался снова затащить его обратно в ту страшную воду, он ловил себя на том, что думает именно об этом. О ровных, уверенных движениях Аонунга. О том, как тот бережно держал Кири, стараясь не причинить боли. О том, как не оглядывался, но всё равно знал, что он не имеет права на ошибку.
От этих мыслей становилось легче дышать. Мы могли бы быть товарищами, подумал он вдруг. И тут же сам себя мысленно одёрнул, потому что мысль была опасной, даже странной. Особенно если вспомнить, каким мудаком Аонунг был раньше. Сколько в нём было колкости и резкости, желания задеть, вывести из равновесия, унизить и доказать своё превосходство.
И всё же что-то треснуло. Где-то там, в глубине, под толщей воды и обид, невысказанных слов. Что-то сдвинулось с места и больше не желало возвращаться обратно. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия.
Когда в маруи начал медленно проступать утренний свет, океан сменил тёмную глубину на мягкие, переливчатые оттенки. Сначала горизонт едва заметно посветлел, обозначив границу между водой и небом тонкой, почти невидимой линией. Потом в эту линию вплеснулся нежный розовый, похожий на лепестки утренних цветов. А затем жидкое золото начало разливаться по воде, касаясь каждой волны и каждого лица.
Нетейам проснулся с очередного короткого сна. И сразу заметил движение на дальних платформах.
Аонунг и Ротхо стояли там, почти у самого берега. Они о чём-то спорили и это было видно даже издалека, по их жестам и наклону голов, по узнаваемой живости, которая могла быть только между теми, кто давно и хорошо знает друг друга. Ротхо широко размахивал руками, будто пытался объять необъятное или доказать недоказуемое. Его хвост метался из стороны в сторону, выдавая крайнюю степень увлечённости спором.
Аонунг наклонял голову, слушая, и отвечал резко, так, как отвечают те, кто уверен в своей правоте и не собираются уступать. Потом один толчок в плечо. Второй в ответ. И вдруг, раздался громкий смех, разорвавший утреннюю тишину.
Нетейам поймал себя на том, что смотрит слишком внимательно и запоминает как у Аонунга расслабляются плечи и исчезает напряжение из всего тела. Как он становится просто собой, живым и настоящим.
Как свет утреннего солнца ложится на его кожу, делая её теплее и мягче. Как ветер играет с его волосами, выдувая отдельные пряди из аккуратного пучка, и они развеваются на ветру, как тёмные знамёна. Как смех меняет его лицо, убирая с него всю колючесть, оставляя только то, что спрятано глубоко внутри и показывается так редко.
От этого внутри у Нетейама что-то сжимается и одновременно распускается. Как будто в груди появляется место для чего-то нового.
Усталость всё ещё давила. Ночь никуда не делась, оставляя после себя липкий след, въевшийся в кожу. Кошмары продолжали жить где-то на задворках сознания, готовые вырваться в любой момент. Но теперь поверх всего этого было другое чувство. Почти неуловимое предвкушение, словно впереди было нечто, ради чего стоило терпеть бессонницу, тревогу и весь этот хаос.
Он не отводил взгляда. Смотрел, как Аонунг, всё ещё смеясь, толкнул Ротхо в последний раз. Как Ротхо покачнулся, удерживая равновесие, и ответил тем же, но уже лениво и без прежнего напора. Как они оба замерли на мгновение, глядя на воду, где утренний свет расползался по поверхности тонкими, почти живыми линиями.
Океан был спокойным, как будто тоже выдохнул после ночи, позволил себе расслабиться и забыть о тревогах.
И это спокойствие почему-то делало разговоры тише, но честнее.
— Ты знаешь, — начал Ротхо будто между делом, не глядя прямо на друга, — я сначала подумал, что мне показалось.
Аонунг фыркнул. Он машинально поправлял край сети, которую только что закончил латать, руки двигались автоматически, находя узлы, проверяя прочность, делая то, что не требовало участия сознания.
— Что именно тебе показалось? — спросил он.
Ротхо тепло усмехнулся, но без тени насмешки, только цепкое внимание меткайинца, который слишком хорошо знает своего друга и видел его в разных состояниях, тем самым научившись читать между строк.
— Как ты на него смотрел, — сказал он. — Там, у Древа.
Короткая, но наполненная пауза.
— Будто всё вокруг исчезло, а остался только он и этот его… — Ротхо сделал неопределённый жест рукой, перебирая варианты в уме, пока не нашёл единственно верный. — Умиротворённый вид.
Аонунг замер всего на мгновение. Но пальцы его, только что уверенно перебиравшие сеть, сжали волокно сильнее, чем нужно. Он резко выдохнул, отворачиваясь.
— Не неси чушь, — сказал он. — Просто… необычно было видеть его таким.
— Ага, — протянул Ротхо, и в этом коротком звуке уместилось больше понимания, чем в любых длинных речах. — Необычно. Ты так же необычно смотришь на него, как его младший братец на Цирею.
Аонунг бросил на него короткий, предупреждающий взгляд, но в этом взгляде не было настоящей злости. Только трогательное смущение, с которым не знают, что делать, и потому прячут его за агрессией.
— Он другой, — сказал он наконец почти шёпотом. — Спокойный и собранный. Даже когда внутри у него хаос, он всё равно держится.
Ротхо медленно, понимающе кивнул, принимая это без лишних комментариев. Только уголки его губ снова дрогнули в тёплой усмешке.
— И тебе это нравится, — сказал он.
Это прозвучало как то, что уже не нужно было доказывать. Аонунг не ответил сразу. Он смотрел на воду и отражения маруи в утренней глади. На илу, лениво скользящих у платформ, просыпающихся и готовящихся к новому дню.
И чувствовал, как внутри всё медленно складывается в признание, от которого уже не было смысла бежать.
— Я не хочу просто дружить с ним, — сказал он наконец.
Слова вышли ровными, без пафоса или попытки приукрасить. Будто он проговаривал это прежде всего для себя. Признавался самому себе в том, что уже давно знал, но боялся назвать по имени.
— И это меня раздражает.
— Ну, — Ротхо хмыкнул, — добро пожаловать в реальность. Здесь иногда хочется одного, а получаешь другое, и наоборот.
Он повернулся к Аонунгу полностью. Оперся на столб, развернув корпус так, чтобы видеть лицо друга и не пропустить ни одной эмоции. Его взгляд был серьёзным и открытым, без тени осуждения.
— Если ты боишься, что я начну косо смотреть или шептаться за спиной — зря, — сказал он. — Я рад за тебя. Правда.
Он помолчал, подбирая слова, которые шли бы от сердца.
— Ты давно не выглядел таким живым, Аонунг. Таким… настоящим.
Аонунг резко усмехнулся. Усмешка вышла нервной и смущённой. Он толкнул Ротхо в плечо уже сильнее, чем в прошлый раз, но без агрессии, просто чтобы разрядить напряжение и спрятаться за привычным жестом.
— Только попробуй кому-нибудь ляпнуть, — сказал он, прищурившись, и в его голосе звучала привычная угроза. — Хвост оторву и скормлю акулам.
Ротхо поднял руки в притворном жесте капитуляции.
— Да конечно, — засмеялся он. — Я что, жить не хочу?
Они оба легко рассмеялись смехом, который рождается из близости и доверия, из долгой общей истории. Смех растворился в шуме воды и криках просыпающихся птиц, в голосах оживающего поселения.
Ротхо какое-то время молчал. Позволял смеху стихнуть самому, не пытаясь его продлить или оборвать. А потом повернулся к Аонунгу боком и посмотрел на него таким взглядом, который всегда означал одно и то же. Сейчас будет вопрос от которого не отмахнёшься.
— Тогда почему ты просто не скажешь ему? — спокойно бросил он.
Будто речь шла о выборе маршрута для прогулки или о том, какую сеть лучше взять для ловли. Будто не понимал, что этим вопросом касается чего-то, что может перевернуть всё с ног на голову.
Аонунг резко выпрямился, словно его только что укололи чем-то острым.
— Ты с ума сошёл? — он даже усмехнулся, пытаясь спрятаться за привычной насмешкой, но смех вышел нервным, даже истеричным. — Да по нему же видно, что он меня терпеть не может.
Ротхо склонил голову явно не соглашаясь, но давая договорить и выплеснуть всё, что накопилось.
— И, если честно, — Аонунг продолжил, глядя куда-то в сторону воды. — он имеет на это полное право.
Голос его стал тише и тверже. В нём появилась горькая честность, с которой признаются в самом страшном.
— Я вёл себя как последний идиот. Давил, издевался, делал вид, что он и его семья здесь лишние. Я… — он запнулся, нахмурился, собираясь с мыслями. — Я много чего наговорил и сделал. Так что если он меня ненавидит, это справедливо.
В этих словах не было попытки оправдаться. Было только сухое, неприятное признание собственной вины, которое оседало внутри тяжёлым грузом, давило на плечи и не давало дышать полной грудью.
Ротхо медленно вздохнул, будто собираясь с терпением, которого требовала эта ситуация. Потер шею, привычный жест, когда нужно было сказать что-то важное. И только потом повернулся к нему полностью.
— Слушай, — сказал он уже мягче. — Если бы он тебя реально ненавидел, он бы никогда не отдал тебе Кири.
Аонунг резко поднял на него взгляд. В этом взгляде было всё: и надежда, которую он боялся впустить, и страх, что его сейчас разубедят. И отчаянное желание поверить.
— Это не мелочь, — продолжил Ротхо, не давая перебить. — Это не «ну, оказался рядом». Это доверие. Самое хрупкое, что вообще можно отдать. В момент, когда он был напуган до дрожи, он выбрал тебя.
Аонунг сжал челюсть так сильно, что на скулах выступили острые тени, что зубы, казалось, вот-вот треснут.
Он снова увидел перед глазами тот момент у воды. Дрожащие руки Нетейама. Короткую паузу перед кивком. Это мгновение, когда всё решилось. Когда он, Аонунг, вдруг стал тем, кому можно доверить самое дорогое.
— Он мог не успеть хорошо подумать, — пробормотал он.
Голос его звучал глухо, почти безжизненно.
— Он всегда хорошо думает, — спокойно парировал Ротхо. — В этом-то и дело. Он из тех, кто сначала думает, а потом делает.
Несколько секунд они молчали. Океан под ними мягко плескался, будто подслушивал этот разговор и не собирался вмешиваться.
— Все на'ви меняются, — сказал Ротхо наконец. — Кто-то становится хуже, кто-то лучше. И если ты правда меняешься, если ты уже не тот, кем был в первые дни… он это увидит. Поверь мне. Он не глупый.
Аонунг горько усмехнулся.
— А если не увидит?
— Тогда, — Ротхо пожал плечами, и в этом движении было столько спокойной мудрости, сколько не у каждого вождя найдётся, — значит, он потерял что-то хорошее. И это будет уже не твоя вина.
Он наклонился ближе и ткнул Аонунга пальцем в грудь, туда, где под кожей билось сердце и жили все его страхи и надежды.
— Но не решать за него заранее — вот это и есть твоя часть ответственности. Не лишать его выбора.
Аонунг откинулся назад и шумно выдохнул, будто из него медленно выходило напряжение, которое он носил в себе с того самого дня у Древа Душ. Которое копилось и давило, не давало дышать.
— Ты слишком болтливый для рыбака, — буркнул он.
— А ты слишком драматичный для будущего вождя, — ухмыльнулся Ротхо.
Они снова обменялись коротким взглядом, наполненным всем тем, что было между ними: годы дружбы, совместные опасности, общие секреты, драки и примирения.
В глазах Аонунга было меньше сопротивления, чем раньше. Больше принятия и надежды.
— Никому, — напомнил он уже привычным тоном угрозы. — Ни звука.
Ротхо поднял ладонь, будто клялся Эйве.
— Да тише ты. Если что, скажу, что ты просто долго рассматриваешь тех, кто тебе безразличен.
Аонунг фыркнул, толкнул его плечом и отвернулся к воде, но внутри у него уже не было прежнего хаоса. Был страх. Конечно, был. И бесконечное сомнение вкупе с неуверенностью в том, что он имеет право на эти чувства.
Но рядом с этим впервые появилось что-то ещё. Слабая, упрямая надежда, которую он пока никому не собирался показывать.
***
Низкий, протяжный звук прокатился под толщей. Он не был похож ни на один из звуков, что знали уши лесных на'ви. То было нечто большее, будто вибрация самой воды, дрожь, пронизывающая каждую клетку тела, касающаяся памяти и самой сути существа. Звук был старше традиций и времени, если время вообще имело значение для тех, кто жил в океане всегда. Каждый меткайинец узнал бы этот звук с закрытыми глазами, в самом глубоком сне, на грани жизни и смерти. Он был зовом крови и родства, обещанием возвращения. И когда первый звонкий крик вспыхнул над поселением, полный чистой, невыносимой радости, что она разрывала грудь, он прозвучал исполнением. — Тулкуны! Слово упало в утреннюю тишину, как камень в спокойную воду. И круги от него пошли огромные, захватывающие всё живое. Радость разлилась мгновенно, не требуя времени, чтобы расправить крылья. Она просто вспыхнула как свет, прорвавший плотные облака после долгой непогоды или как удар сердца, от которого останавливается дыхание. Голоса взметнулись ввысь, переплетаясь и накладываясь друг на друга, создавая хаотичную симфонию, которая бывает только в минуты всеобщего, ничем не омрачённого счастья. Звонкий, заливистый, детский и взрослый смех одновременно рассыпался по платформам серебряными колокольчиками. Топот нетерпеливых ног сотрясал деревянные настилы. Тела срывались с мест. Хвосты рассекали воздух в стремительных, азартных движениях. Косички взлетали за спинами, описывая в утреннем свете быстрые дуги. Кто-то смеялся, запрокинув голову, подставляя лицо первым лучам солнца. Кто-то уже плакал, не стесняясь слёз и позволяя им течь свободно, потому что в такие мгновения стыд был не просто неуместен, он был бессмысленен. Вода у рифов тяжело поднялась. Сначала это было едва заметное движение, скорее лёгкое волнение, которое можно было принять за порыв ветра. Но ветра не было, было только то, что приближалось из глубины, огромное и древнее. Гладь вздрогнула и вдруг разорвалась исполинским всплеском. Вода взметнулась ввысь фонтаном, разлетелась мириадами брызг, каждая из которых вспыхнула в солнечных лучах крошечной радугой. И в центре этого водяного взрыва, в самом сердце света и пены, показалось то, от чего у каждого меткайинца замирало сердце. Гигантское тело вырвалось из океана с невероятной, почти невозможной лёгкостью. Оно было огромным, настолько огромным, что привыкшее к лесу сознание с трудом вмещало его масштабы. Оно почти занимало собой всё пространство между водой и небом, затмевало солнце, отбрасывало тень, накрывшую половину поселения. Синевато-серая кожа, испещрённая уникальными узорами, теми самыми, что не повторяются никогда и являются подписью самого океана, вспыхнула под утренним светом тысячами оттенков. Белый живот ослепительно блеснул, как зеркало, отражающее солнце. На боках полыхнули яркие отметины разных цветов: красные, золотистые и оранжевые. Живые, как языки пламени, танцующие на ветру. Тулкун взмыл ввысь и на долю секунды завис между морем и небом. Огромный, невозможный и до жути прекрасный. Его четыре глаза, а именно два больших, глубоких, полных древней мудрости, и два малых, горизонтальных, зорких и быстрых смотрели на своих братьев и на этот мир, который они покидали и к которому возвращались снова и снова. И рухнул обратно. Вода приняла его, как принимает мать своё дражайшее дитя. Удар был оглушительным, мощным гулом, прокатившимся по всему поселению. Волна поднялась огромная и побежала к платформам, заставляя их качаться и поскрипывать. Она окатила брызгами тех, кто стоял слишком близко к краю, заставила вскрикнуть от неожиданности и тут же рассмеяться. Крики стали громче, смех звонче, а мир ярче, потому что это были не просто существа океана. Не просто животные, даже не просто разумные создания. Это были братья и сёстры, духовные половины, часть души каждого меткайинца, живущая отдельно, в глубине вод, и возвращающаяся, чтобы напомнить: вы не одни. Вы часть чего-то большего. Цирея уже бежала. Её шаг был лёгким, стремительным, ноги почти не касались плетёных платформ, словно само счастье несло её вперёд, делая тело невесомым. Длинные волосы развевались за спиной тёмным, струящимся шлейфом. Глаза сияли особым светом, который появлялся в них только в важные дни. — Ло'ак! Она выкрикнула это имя, и в одном этом коротком слове было столько всего, что никакими другими словами не передать. Радость, предвкушение и то интимное счастье, которое хочется разделить только с одним на'ви во всём мире. Он обернулся так резко, будто ждал этого оклика. Будто все эти долгие минуты, пока вокруг кипела суета, он только и делал, что прислушивался и надеялся услышать именно её голос среди десятков других. Лицо его вспыхнуло улыбкой. Она рвалась наружу из самой глубины души, озаряя всё вокруг. Между ними проскочила тонкая искра, невидимая для постороннего взгляда, но ощутимая, как прикосновение. Для тех, кто не знал, это был просто обмен взглядами. Для них двоих это было целой вселенной, уместившейся в одно мгновение. — Наперегонки? — бросил он, и в его голосе звучало юношеское озорство, которое так идёт влюблённым. — Ты снова проиграешь, — ответила она мягко. В этом ответе была нежная уверенность, которая рождается из предвкушения будущих побед и поражений, которые на самом деле не имеют значения, потому что главное это быть вместе. Их пальцы встретились и сцепились. На долю мгновения, всего на миг, они замерли, словно оба всё ещё боялись собственной смелости. А потом совместный прыжок. Вода сомкнулась над ними прохладной, сияющей завесой, приняла в свои объятия, растворила в своей глубине. Солнечные лучи, проникающие сквозь толщу, рассыпались дрожащими золотыми полосами, играли на коже и счастливых лицах. Ротхо нырнул следом. Его движения были размеренными, в них чувствовалась особая грация, которая приходит только с полным принятием себя и мира. Кири и Тук, заворожённые происходящим, поспешили за ним. Аонунг увидел Нетейама почти случайно. Среди всеобщей суеты, бегущих тел и смеющихся лиц, его взгляд вдруг наткнулся на знакомую фигуру. И мир вокруг, кажется, на мгновение замер. Первенец Салли шёл вдоль платформ с корзиной фруктов в руках. Движения его были размеренными, спина прямой. Даже сейчас, когда всё поселение бурлило ликованием, а океан взрывался фонтанами брызг, он оставался собранным, сосредоточенным на своих обязанностях. Свет мягко скользил по его коже. Он ложился на плечи, на грудь и лицо, подчёркивая каждую линию и изгиб. Точки биолюминесценции едва заметно мерцали, словно тоже чувствовали особость этого момента. Аонунг остановился. Сердце в груди сделало тяжёлый, предательский толчок. Он смотрел и не мог отвести взгляд. Сильные плечи, обманчиво расслабленные, но хранящие память о каждой тренировке. Тихая грация, с которой Нетейам двигался даже в простой ходьбе: а именно лесная пластика, которая не исчезала даже здесь, в водном мире. Лицо, в котором удивительным образом сочеталась юность, что ещё не стёрта годами и тяжесть ответственности и потерь, которую обычно несут лишь вожди. И губы. В памяти вспыхнула ночь. Тишина, лунный свет и биолюминесцентные точки, мерцающие на коже спящего. Безумная, запретная мысль о том, каковы они могли бы быть на вкус. Мысль, от которой тогда перехватило дыхание, сердце забилось где-то в горле и пришлось закрыть глаза, притвориться спящим, чтобы не сойти с ума. Жар резко поднялся к лицу. Кончики ушей вспыхнули предательским румянцем. Аонунг почувствовал, как кровь приливает к щекам и шее, делая её горячей, даже обжигающей. Он шагнул к нему. — Нетейам. Голос прозвучал ниже, чем обычно. В нём было напряжённое ожидание, которое появляется, когда вот-вот сорвёшься и сделаешь то, на что не решался раньше. Тот обернулся. Его глубокий, золотистый, всегда немного настороженный взгляд встретился со взглядом Аонунга. На миг между ними проскочило что-то неуловимое, что-то, что нельзя было назвать словами, но можно было почувствовать кожей. — Что-то случилось? — спросил Нетейам. В его голосе звучало привычное спокойствие, но Аонунг, научившийся читать его за эти недели, уловил нотку удивления. Нетейам не ожидал, что к нему подойдут именно сейчас, в этот момент всеобщего ликования, когда всё внимание должно быть обращено к океану. Аонунг не ответил и вместо этого перехватил его за запястье. Прикосновение вышло горячим и пульсирующим. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, чувствуя, как под кожей ровно и спокойно бьётся пульс, не так бешено, как у самого Аонунга. Он потянул его за собой. — Ты идёшь со мной. — Подожди, я должен… Нетейам бросил взгляд на корзину в своих руках, на фрукты, которые рассыпались бы, если бы он отпустил. Его обязанности… — Потом, — упрямо пробормотал Аонунг. В его голосе было столько нетерпения, столько живого возбуждения, что Нетейам растерянно замолчал. Этот тон был таким необычным для сына вождя, непривычным и искренним. Его взгляд метнулся к океану. И в этот самый момент гигантское тело тулкуна вновь взмыло ввысь, разрывая водную гладь, поднимая фонтаны брызг, заслоняя собой солнце. Глаза Нетейама расширились и чистое восхищение вспыхнуло мгновенно. Вся его обычная сдержанность и собранность, вся броня, которую он носил постоянно, исчезла в одно мгновение, смытая этой красотой. И это решило всё. Он кивнул. Корзина с фруктами осталась стоять на платформе, забытая и никому не нужная в этот момент. А они вдвоём разбежались и прыгнули в воду. Нетейам замер на своём илу. Он видел многое за свою ещё короткую, но уже насыщенную событиями жизнь. Большие пожары, пожирающие вековые деревья. Небесных людей в их железных костюмах. Смерть и разрушение. Бегство и отчаяние. Войну. Но такого он не видел никогда. Это зрелище выбило из него привычную сдержанность, как волна выбивает пробку из бутылки. Его взгляд стал широким и чистым, каким он, наверное, смотрел на мир до того, как стал тем, кем стал. В золотых глазах отразились гиганты. Их длинные плавники рассекали воду с особенной грацией, которая бывает только у существ, чувствующих себя абсолютно дома в своей стихии. Их четыре внимательных глаза осматривали подводный мир, узнавали. Их уверенные движения завораживали и приковывали взгляд, не позволяя отвлечься ни на секунду. Аонунг смотрел не на тулкунов. Он смотрел на Нетейама. Солнечные полосы дрожали в воде, проникали сквозь толщу, играли с рябью, создавая на коже лесного воина причудливые, постоянно меняющиеся узоры. Они скользили по его лицу, по ожерелью на шее и тонким линиям точек, которые мерцали сейчас особенно ярко то ли от волнения, то ли от того, что под водой биолюминесценция всегда была заметнее. Волосы плавно колыхались вокруг головы. Они были заплетены в строгие косички и свободно парили в воде, создавая вокруг лица тёмный ореол. В этом было что-то невероятно интимное, что-то, от чего у Аонунга перехватывало дыхание. Губы лесного воина приоткрылись в немом восхищении. Аонунг резко отвёл взгляд, чувствуя, как кончики ушей предательски наливаются жаром. Сердце билось слишком быстро и громко для такой прозрачной, мирной воды. Он боялся, что этот стук услышат все вокруг: тулкуны, рыбы и сам океан. Он подплыл ближе к одному из гигантов. Знакомому до боли и до самого последнего вздоха. Его духовный брат. Тот самый, с которым они были связаны невидимой нитью с самого рождения. Тот самый, чьи песни звучали в его крови задолго до того, как он услышал их впервые и кто был частью его души, живущей отдельно, в глубине океана. Тулкун поднялся навстречу. И океан вокруг будто стал мягче и спокойнее. Вода перестала быть просто водой, она стала продолжением этого существа, его дыханием и благословением. Между ними не было страха и дистанции. Не было ничего, кроме этого безмолвного родства, которое сильнее любых слов. Ладонь Аонунга коснулась тёплой, живой кожи. И прикосновение это было полным абсолютного, ничем не омрачённого счастья. Он чувствовал, как под пальцами движутся мышцы огромного существа. Как живёт его брат, его духовная часть. Затем Аонунг указал на Нетейама. Жест вышел чуть неровным и смущённым. В нём было всё: и гордость, неуверенность, надежда и страх. Страх, что его выбор не примут. Тулкун перевёл взгляд. Его большие глаза, глубокие, тёмные и полные мудрости, внимательно изучили чужака. В них не было осуждения, только интерес. Затем маленькие глаза, с горизонтально вытянутыми зрачками, дрогнули едва заметным движением. Они видели то, что было скрыто от больших. Видели то, что Аонунг пытался спрятать даже от себя. От тулкуна пошёл низкий, гортанный звук. Глубокий, вибрирующий, пронизывающий всю толщу воды до самого дна. Он был похож на песню, рождённую в самой сердцевине океана, в тех местах, куда никогда не проникает свет. Он был прекрасен и полон смысла. Нетейам вздрогнул. Он не понял. Звук был прекрасен, но непереводим для того, кто не родился меткаийнцем. Аонунг же понял слишком хорошо. В этом протяжном, тёплом гуле было больше смысла, чем в десятках слов. Больше понимания и принятия, чем в любых разговорах. «Он тебе нравится?» Кончики ушей вспыхнули ещё сильнее. Жар разлился по лицу, по шее, по груди, заставляя кровь бежать быстрее, сердце биться чаще, мысли путаться и сбиваться в бессвязный комок. Аонунг, не смея даже взглянуть на Нетейама и проверить, догадывается ли он, коротко, почти украдкой кивнул. Тулкун замер на долю мгновения. Это была напряжённая пауза, когда время, кажется, останавливается и весь мир замирает в ожидании. И его духовный брат выпустил длинную цепочку радостных пузырей. Они поднимались вверх, серебристые, сияющие, переливающиеся в солнечных лучах, и в этом движении было столько чистого, ничем не омрачённого счастья, что Аонунг на мгновение забыл, как дышать. Нетейам, всё ещё ничего не понимая, но чувствуя что-то важное, осторожно приблизился. Его движения были медленными, уважительными. В них не было такой самоуверенности, которая бывает у тех, кто считает себя вправе касаться всего на свете. В них была только благодарность и восхищение. Только то трепетное отношение, с каким подходят к чему-то священному. Он протянул руку. Его длинные, сильные пальцы коснулись кожи тулкуна. Так бережно, словно боясь нарушить нечто невероятно хрупкое. Осторожно, как будто прикасался к одному из самых дорогих моментов, что есть в этом мире. Тулкун медленно прикрыл глаза. Это движение было полно достоинства и принятия. Огромное существо, способное одним ударом хвоста переломить многих животных пополам, склонялось перед лесным, перед тем, кто только начинал свой путь в этом мире. Принятие было очевидным и Нетейам улыбнулся. Эта улыбка была тихой и искренней, такой редкой на его лице, что у Аонунга на мгновение перехватило дыхание. Они зависли рядом в толще воды. Окружённые мягким, просачивающимся сверху светом, скользящими телами тулкунов, дрожащими золотыми полосами, которые пронизывали океан во всех направлениях. Вокруг них кипела шумная жизнь, полная смеха и счастливых криков. Но здесь, в этом маленьком пространстве между ними, было тихо. Нетейам, всё ещё под впечатлением, перевёл взгляд на Аонунга. И вдруг прищурился с неожиданной хитринкой. С игривой искоркой, которая появлялась в его глазах крайне редко, но когда появлялась меняла всё лицо, делая его радостнее и легче. Его пальцы вспыхнули быстрым жестом. Ты слишком пялишься. Аонунг моргнул в непонимании и удивлении, а затем его пронзила вспышка осознания. Нетейам заметил и сейчас дразнил его. Нетейам, не дожидаясь реакции, добавил новый знак. Нарочито медленный, но выразительный. Skxawng. И игриво толкнул его плечом. На долю секунды Аонунг просто уставился на него, растерянный и не верящий своим глазам. Нетейам шутит? Нетейам первый толкает его и называет придурком? А затем в глазах вспыхнуло живое, дерзкое веселье. Он резко ответил жестом, быстрым и возмущённым. Ах так? Нетейам уже отталкивался назад, уходя от ответной атаки. Из его рта вырвались пузырьки смеха, беззвучного под водой, но такого заразительного. Поймай сначала. Илу сорвались с места почти одновременно. Вода вспыхнула движением. Тела скользили между коралловыми выступами, огибали огромные тела тулкунов, пронизывали толщу с высокой скоростью, которая бывает только в играх, только в моменты чистой, ничем не омрачённой радости. Аонунг гнался за Нетейамом с азартом, который невозможно было скрыть. Перед глазами была только гибкая фигура, уходящая от погони. Сильные ноги, работающие в унисон с хвостом. Спина, напряжённая в движении и косички, струящиеся за спиной тёмным шлейфом. Он видел только его. Они пронеслись мимо Циреи и Ло'ака. Дочь вождя как раз мягкими, плавными жестами представляла Ло'ака своей духовной сестре. Большая и величественная самка с особенно яркими отметинами на боках наблюдала за лесным юношей с тёплым любопытством. Её глаза, все четыре, изучали его и принимали. Ло'ак, заметив вихрь, которым мимо них пронеслись старший брат и Аонунг, широко усмехнулся. Цирея же рассмеялась, пузырьки сорвались с её губ, устремились вверх сияющей россыпью. Она покачала головой, глядя вслед двум фигурам, исчезающим в голубоватой дымке. Мимо Ротхо и Кири. Они зависли рядом с молодым тулкуном, поворачивая голову на звук движения. Лицо девушки, обычно такое спокойное и задумчивое, вспыхнуло мягкой улыбкой. Ротхо только покачал головой с привычной, спокойной иронией, с которой он относился ко всем проявлениям любви. Мимо Тук. Младшая Салли, устроившаяся рядом с малышами, восторженно замахала руками, едва удерживая равновесие. Её звонкий, ничем не сдерживаемый смех рассыпался небольшими пузырями. Она кричала что-то вслед, но слова тонули в воде, превращаясь в весёлый, неразборчивый гул. Аонунг почти догнал его. Расстояние между ними сокращалось с каждым мгновением. Он видел, как напрягаются мышцы на спине Нетейама, как работает хвост, разрезая воду, а руки тянутся вперёд, пытаясь выиграть ещё долю секунды. Пальцы метнулись вперёд. Он схватил Нетейама за бедро. Прикосновение оказалось горячим и неожиданно живым. Сквозь воду и движение, сквозь азарт погони Аонунг ощутил упругость мышц, тепло кожи и саму жизнь, бьющуюся под этой кожей. Пальцы сомкнулись плотнее, чем следовало и чем позволяли приличия. Сердце в груди болезненно дёрнулось. Ударило о рёбра так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. Нетейам резко вывернулся. На его лице вспыхнуло искреннее изумление, не успевшее спрятаться за привычную маску. Затем последовал драгоценный смех, который так нравился Аонунгу. Он оттолкнулся сильнее, уходя из захвата и продолжая игру. Но в этом ускользании уже не были только игры. В груди его разлилось странное тепло. Он не стал анализировать это чувство и искать причины. Просто позволил себе быть. Быстрые и ловкие касания Аонунга почему-то не вызывали раздражения. Не вызывали желания отстраниться, защититься или поставить барьер. Они вызывали что-то другое. Они были… приятными. Аонунг снова рванулся вперёд. Его ладонь скользнула по боку Нетейама: по рёбрам и талии, по напряжённым мышцам живота. Задела гибкий и выразительный хвост, который сейчас метался из стороны в сторону в такт движению. Каждое прикосновение отзывалось в нём острым, пугающе сладким ощущением. Будто каждая клетка тела вдруг проснулась и резко потребовала большего. Нетейам оглянулся. В его глазах плясали искры смеха. Он запрокинул голову, позволяя воде касаться горла и вырываться смеху наружу пузырьками, позволяя себе быть просто счастливым. Они неслись сквозь сияющий океан, где рядом плыли великие тулкуны, где переливался свет, звучали песни и разливался смех. День щедро окутывал их своим великолепием. В этот миг всё исчезло. Старые обиды, бессонные ночи, кошмары и отчаяние, горечь трав, которыми глушили боль, тяжесть ответственности, груз прошлого и тревога перед будущим растворились без следа. Было только движение и вода, ласкающая кожу, поддерживающая тело, дарящая невесомость. Был только смех, вырывающийся из груди, заразительный и освобождающий. И было то странное, необъяснимое ощущение лёгкости, которого Нетейам не испытывал уже очень давно. А тулкун, духовный брат Аонунга, медленно скользил рядом. Он наблюдал и понимал. Он помнил игры своего племени, весь смех и всю любовь, что рождалась в глубинах океана с его рождения. И радостно выпускал в воду новые цепочки светлых пузырей. Сейчас, среди сияющего океана, среди смеха и исполинских братьев-тулкунов, они были просто двумя подростками. Не сын вождя и не первенец Торук Макто. Просто двое живых и счастливых на'ви, которые нашли веселье в друг друге.***
Прошёл ровно один день. Один. Не неделя, полная раздумий и сомнений. Не месяц, за который можно было бы свыкнуться с мыслью. Не год, чтобы всё переварить и принять. Один день. В течение которого Ротхо честно пытался держать рот закрытым. Он давал себе клятвы и убеждал себя в важности молчания. Он напоминал себе о хвосте, который Аонунг обещал оторвать в случае разглашения. Но, как выяснилось, его сила воли была рассчитана максимум на детёныша илу. Цирея нашла его у дальнего настила. Там, где платформы почти касались воды, где старые, потёртые доски помнили тысячи шагов и сотни разговоров. Он помогал чинить упряжь для илу, сидел на корточках, сосредоточенно перебирая кожаные ремни, проверяя пряжки, заменяя изношенные части. Она присела рядом. Аккуратно, по-женски грациозно, складывая волокна для новой сети. Уже собиралась что-то сказать, спросить о чём-то обыденном, как вдруг Ротхо тяжело вздохнул. Так тяжело, будто нёс на себе бремя всего племени. — Мне нужно кое-что сказать, — произнёс он трагическим тоном. Цирея насторожилась. Её уши, всегда такие выразительные, чуть прижались к голове, выдавая тревогу. Руки замерли на полпути к очередному волокну. — Если ты снова порвал сеть и хочешь, чтобы я сказала матери, что это сделало течение… — начала она. — Нет, — перебил он. — Хуже. Намного хуже. Он наклонился ближе и понизил голос до заговорщического шёпота, такого тихого, что его едва можно было разобрать среди плеска волн. Огляделся по сторонам, словно опасался, что вода может донести его слова не туда. Что каждая капля, каждая рыбка, проплывающая мимо станет свидетелем его предательства. — Аонунг втрескался. Цирея моргнула в недоумении. Один раз. Второй. Третий. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Втрес-кал-ся, — медленно, по слогам повторил Ротхо, словно объяснял ребёнку сложное слово. — Причём капитально. По уши. Она несколько секунд просто смотрела на него. Пыталась уложить это в голове. Сопоставить с тем образом брата, который существовал в её сознании. С тем колючим, вечно недовольным, ко всему придирающимся Аонунгом, которого она знала всю жизнь. А потом резко выпрямилась. — В кого? — спросила она очень чётко. Ротхо скривился, будто ожидал удара и знал, что следующие слова могут стоить ему чего-то важного. — В Нетейама. Наступила пауза. Такая долгая, что можно было успеть сосчитать все волны, набегающие на сваи. Такая глубокая, что слышно было, как где-то далеко капает вода с весла, оставленного сушиться. — Что-о-о? — вырвалось у Циреи. Она тут же прижала ладонь ко рту, резко понизив голос, но глаза её расширились до невозможности. — Как?! Когда?! Ты шутишь? — Я бы никогда, — обиделся Ротхо. — Я своими глазами видел, как он на него смотрел у Древа Душ. Он понизил голос ещё больше, будто Аонунг прибежит прямо сейчас, лишь завидев его с Циреей. — Не как на лесного дурачка или товарища, а как… ну, как будто мир вокруг временно перестал существовать. Остались только он и Нетейам. Цирея почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось быстрее, пытаясь наверстать упущенное. — Но они же… — она замялась, подбирая слова. — Они постоянно спорят. Аонунг ведёт себя, мягко говоря, ужасно. — Именно, — кивнул Ротхо, и в его глазах блеснуло понимание. — И его это съедает. Он сам сказал, что Нетейам имеет полное право его ненавидеть. — Он это признал? — недоверчиво переспросила Цирея. — Почти расплакался, — соврал Ротхо с самым серьёзным лицом, на которое был способен. — Ладно, не расплакался. Но выглядел так, будто хотел. Цирея закрыла лицо ладонями. Медленно выдохнула, пытаясь переварить информацию. Потом ещё раз. И ещё. — Эйва… — пробормотала она сквозь пальцы. — Если мама узнает… — Тса'хик не узнает, — резко сказал Ротхо и ткнул в неё пальцем. — Никому ни слова. Ни единого. Он наклонился ближе, понижая голос до угрожающего шёпота: — Если Аонунг узнает, что я это кому-то рассказал, он мне хвост оторвёт. Не фигурально, а реально. Открутит и скормит акулам. Я тебя очень прошу — молчи. Цирея посмотрела на него пару секунд. В её глазах происходила сложная внутренняя борьба между желанием сохранить тайну брата и потребностью с кем-то этим поделиться. — Конечно, — сказала она наконец очень серьёзно. — Никому. Ни слова. Ротхо наконец расслабился, освободившись от ноши, которая давила на него целый день. Выдохнул с облегчением, откинулся назад, позволяя себе поверить, что самое страшное позади. И именно в этот момент мимо прошла Тук, напевая что-то своё, какой-то бесконечный мотивчик, который рождался у неё в голове и тут же вырывался наружу. Её косички подпрыгивали в такт шагам, руки были заняты какой-то очередной находкой, который показался ей красивым. Цирея, всё ещё находясь под впечатлением от разговора, машинально бросила ей: — Тук, а ты знала, что иногда самые очевидные вещи происходят у нас прямо под носом, а мы их не замечаем? Тук остановилась. Повернулась, прищурившись, как маленький, но очень внимательный зверёк. — А? — переспросила она. — Например? — Например… — Цирея замялась, понимая, что сказала лишнее, но было уже поздно. — Например, когда что-то важное происходит прямо перед тобой, а ты думаешь, что это просто обычный день. Тук наклонила голову. Её глаза, в которых уже сейчас читалась детская проницательность, которая позже может превратиться в настоящую мудрость, вдруг блеснули пониманием. — Например, как когда Ло'ак втюрился в тебя и думает, что никто этого не заметил? — спросила она. И улыбнулась своей самой невинной улыбкой. Ротхо резко замер. Цирея сделала то же самое. Они медленно, очень медленно посмотрели друг на друга. — Я никому ничего не говорила, — очень тихо сказала Цирея. Ротхо закрыл глаза. На его лице застыло выражение глубочайшей обречённости. — Эйва, — прошептал он, воздевая руки к небу. — Дай мне сил. Или хотя бы новый хвост.
